Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

Глава 70
В которой всего лишь приводится стихотворение, посвящённое тому, на что у Человека нет ответов.

 
Висит в прихожей лисапед,
Висит в гостиной тётя Груша,
А где верёвку взять для Буша,
Как говорил анахорет,
Ответа на вопрос сей нет.
Висят на дереве плоды,
Хоть не известно их названье,
Они доводят до беды
Людей, зверей простого званья!
И если я, подобно им,
Подобно вам, или кому– то,
Забудусь, чем-либо томим,
Тогда, признайтесь, будет круто!
 

Глава 71
сон

Алесь Хидляр спал. Ему снился сон. И сон был таков. Помолчите, пожалуйста! Я вас не перебивал! Снился сон…

Мысль ушла! Это вы виноваты на сей раз! Да, вот! Снился Алесю сон снился сон снился: по бесконечной лестнице, петлявшей под высокими сводами, сквозь какие-то странные, оплавленные конструкции, по тёмным переходам он долго шёл к себе, не касаясь людей, пока не понял, что это величайший в мире кинотеатр. Такой кинотеатр, в котором в принципе можно на самолётах летать! И здесь, в этом странном бесконечном кинотеатре, рядом со своим не то креслом, не то седалищем, он увидел двух девушек, игравших на траве, и одна, ласковая, весёлая, как щенок, сразу обратившая на него взор, понравилась ему сразу и ужасно, и он почти сразу бросился к ней, и почти не касаясь её, наблюдал, как ей хорошо с ним рядом. И они говорили друг другу понятные обоим шутливые слова, ни одно из которых он не запомнил. Ему всё нравилось в ней: и её лёгкость, весёлость, и светлые волосы, и живость движений, но больше всего нравилось, что она с первого взгляда лояльна к нему, её первому и последнему мужчине, который будет в её жизни, и явно, что так будет всегда, во веки вечные и до скончания времён. Они будут идти рука об руку две долгие жизни, ни разу не усомнившись в своём выборе. Потом эти две юные девушки пробежали мимо него, он понял, что никогда не увидит больше их и, ужасаясь своей неловкости, и желая того, не посмел бежать за ней. А потом, удаляясь из зала по сбитой, зачуханной лестнице, в густой толпе он нашёл какую-то ветхую сумку, а в ней ветхий чёрный кошелёк. А он подумал, что кошелёк украденный, и подбросил его под ноги студентов. Слава богу, на его руках оказались белые перчатки. Как у кролика. И они нагнулись, и ничего не сказали.

Тогда, не меняя позы во сне и, напрочь забыв девушку, он занялся издательской деятельностью. Кругом, среди ионических всхолмлений лежали мраморные античные колонны и остатки коринфских капителей, а также ходили добрые опущенные козлы, влача вымена по злачной индийской траве.

Книги набор кегель 16 не чести это петит восемь квадратов шесть пунктов левый флаг центрическая композиция поинтересней нужно сойдёт и так литературная гарнитура кегель 12 правый флаг надо в парихмахерскую ёпсить как скучно блок нах доплатите ладно вам премия шесть рублей за досрочную сдачу рукописи ёколэмэнэ да не спешите вы куда в производственный отдел спасибо вы куда в отпуск от жены ну их в..пу подальше я тоже да труды мать их туды.

Довольно, сударь.

Первая его брошюра была посвящена отечественной духовности и называлась «Мощи старца Глистозопулоса. Краткий очерк понимания». Фотография запечатлела мощи святого, и, увидев такую святость, неподготовленные люди отшатывались от неё в ужасе.

Убойный текст даже во сне. Никто ничего не понял, хотя он скороговоркой пытался донести до публики преимущества именно этих мощей, как наиболее святых среди прочих.

Сколько в мире костей? Вообще, как долго кости возвращаются в природу? За восемь лет, за сто лет, за тысячу?

Следующая брошюра называлась «Секс в среде Ёжиков». Слово «Ёжиков» у него было с большой буквы и уже по одному этому было видно, как нежно и трепетно он относится к живой природе – Флоре и Фауне. Однако он сам имел в виду не столько колючих млекопитающих, сколько ощерившихся сапиенсов.

– Невменяев! К доске! – вдруг неистово крикнуло необозримое, жирное, мягкое, розовое животное в розовых роговых очках из-за учительского стола, сделав колебательное движение мягким тазом, – Малиш, расскажи-ка мне старушке о гусьитах, поведай нам правдочку, дружок-пирожок! Не ври, сексачок! Я жду!

И Невменяев, грохнув доской, враскачку отправился между парт, и кажется, заблудился в их чащобе. Так одиноко, так томительно было ему в классе среди своих братьев по несчастью.

И сон прекратился, оставив во рту вкус школьного глобуса и любимого отечественного дыма. Однако рядом лежал, какого-то …, прохладный железный строкомер – напоминание об иных временах.

Они ввели новые крокодиловые законы, убрав льготы по налогообложению с косарей и елдачников.

«Лишают последнего! Серебряники отбирают! Суки! Сук-ки! Ненавиж-жо!» – крикнул он себе, жаля себя жалом, как облитый тарантул или видный каракурт.

«Трясущимися руками я нашёл телефон этой самой Госдумы, набрал номер и стал ждать. В спешке, по всей видимости, я нажал не ту клавишу. Соседнюю тюкнул. Мне ответил глухой голос, глухой и неприятный, шедший словно из могилы: «Аллё!». Упадочный голос. Глухой голос. Тяжёлый голос. Голос, как будто пришедший из серебряного века. Если бы таким голосом было бы сказано: «Это я, смерть! Я пришла за тобой! Идём!», я бы вовсе не удивился.

Я открыл рот и понёс с места в карьер: «Это Дума?! Вы, подлые, грязные негодяи! Свиньи! Ваш поганый режим уже украл наши сбережения! Теперь вы принялись и за инвесторов! Зачем вы отменили налоговую льготу? Зачем? Так нельзя! Это… Это… Отмена льготы по налогу невозможна! Это бесчестно! Подло! Неумно! ВЫ – бесчестные люди! Вы должны знать, что мы, что вы… что я… Негодяи, вы…»

Я орал все громче, распаляясь с каждой минутой. Меня не перебивали минут семь, только кто-то напряжённо сопел в трубку, наверно какой-то ё… депутат. Я думал, он записывал мои основные тезисы, думал, но, как оказалось, ошибался. Когда я сделал секундную паузу, чтобы перевести дух, депутат в трубке спросил противным старушечьим голосом:

– Чаво кричишь?

И голос замолк.

«Таких голосов – мелькнула в моей голосе мысль, – в Думе быть не могло! Нет, не могло! Они могли быть только в деревне! Причём в самой глухой и галимой. В Бабяклово!

– Кто это?.. Что?.. Куда я попал?.. – спросил я, быстро охлаждаясь и при этом теряя нить обличения.

– Куды-куды!? – ответил голос, разъяряясь, – В квахтеру! Чаво непонятно?

И – бац трубочку на рычажок. Бац! Бац! Хватит!

Я онемел.

Она слушала меня всё время, как разведчица, полагая, что может и ей будет полезно кое-что знать. Может быть, я скажу нечто такое, что поможет ей в страшной битве за жизнь. И разочаровалась, потому что ничего не поняла.

Второй раз, боясь нарваться на старика с большими будённовскими ушами, я уже не звонил, так как понял, что человеку, ищущему правду, найти её в нашей стране неимоверно сложно…»

Глава 72
Хорошие слова о Великой Гурмании.

Старая Гурмания! Это Я – Алесь Хидляр, твой незнаемый сын! Твоя великая музыка вечно будет жить в моём благодарном сердце! Даже твои явные несовершенства не важны для меня пред ликом твоих звёзд! Спасибо тебе! Твоя святая музыка спасает меня в минуты слабости и безверия, в минуты, когда я вынужден жить среди безнравственных сволочей и пройдох, десятилетиями скрывая свои истинные мысли и чувства. Спасибо тебе, павшая в борьбе на востоке! Тайно мы по-прежнему преклоняемся перед тобой и молимся о тебе и твоих сынах! Мы проклинаем врагов твоих и печалимся о своих ошибках!

Я хочу правды и света! Хватит лжи! Хватит нам больше сионских недомолвок!

Юное сердце! Ты ждёшь радости от жизни! Тебе кажется, что весь мир принадлежит тебе! Ты веришь людям! Юное сердце! Ты ждёшь скорого отзыва на каждое трепетание твоей веры и нежности, о верное юное сердце! Юность верит жизни! Юность много вытерпит ради мечты! Только потом, спустя годы, поскитавшись по дорогам и весям, испытав мучения и спотери, ты вдруг и навсегда начинаешь понимать, что ты уже более не юное сердце и многое никогда не будет твоим! Будь стойким! Бедное юное сердце!

«Ничего! Прорвёмся!» – скажет Алесь в очередной раз.

Глава 73
Без названия.

Всё в природе ждёт своего времени! Главное вовремя дождаться и прорасти!

Уф!

Кажется, свершилось!

Поют вечные колокола Мюнхена. Лесная тропинка бежит вглубь леса, к солнцу в высоких дубовых ветвях. Жизнь прекрасна, и каждый понимает это. Сильные, равные, просвещённые идём мы по жизни вместе с солнцем. Рядом с ним. Никто нас больше не обманет!

«Строчи, пулемёт, строчи! Вейся, позёмка! Звени, песня, звени! Не всё петь врагам нашим над нашими гробами, выть вражьи песни! Столько ещё зла на моей земле, сколько кривды! Сколько кривды под моими вечными небесами, сколько зла! Родина моя, что с нами случилось? Что с Тобою?

Бей, пулемёт! Не жалей никого из врагов наших! Кроши зло в порошок! Не знай жалости ни к кому! Пришло время правды! Я с тобой, я – арийский брат твой! Бей, пулемёт, бей! Брат мой, неведомый брат!.. настало наше время!

Мы – лучшие из лучших! Мчимся мы быстрее времени на крыльях мечты! Нам принадлежит будущее!

Сомкнуть ряды! Товарищи! Братья мои! Славяне! Настал час! Победа или смерть! Мы на своей земле! Мы снова вместе навсегда! Фасции вверх! Священные знамёна ввысь! Всё снова будет наше! Мы победим! Вперёд!»

Глава 74
Курица и Ува Смосс.

Он заснул и снова увидел чудесный и непередаваемый в словах сон-гамбургер.

Командарм Лев Дыхло ворвался в НежнотраховЪ на запятках отступающих и уже начавших линять беляков, к тому времени потерявших волю к борьбе. Ворвавшись в жарко полыхавший город, он провёл молебен и первым указом переименовал героическое поселение в Красножлобск.

Главная улица по моде тех лет сразу же перекочевала из дворянского сословия – в революционное, и вместо Б. Дворянской стала Проспектом Революции.

На клубе сразу же повесили плакат «Мы ищем воли!», а на пожарной каланче – красных супостатов.

Огромные банды пробежали по городу в поисках закопанных материальных ценностей и благовоний, сея отчаянное раздумье в опущенных горожанах.

Как и в былые времена, у трёхэтажного падающего Пизанского небоскрёба «Дома Бытия» стояла сладкая гематогеновая курица, похожая на Уву Смосс и курила взасос гигантскую гованскую цыгару «Фабрилл». Фохх – шёл дым! Фохх! Ей было хорошо в это потусторонее утро. Она была молода, импозантна, привлекательна, сексуальна, хороша собой! В новой широкополой шляпе она особенно остро осознавала свою молодость и красоту. Что ещё надо курице для пущей радости? Немного пшена и водички. Будь в округе хоть один настоящий художник, да разве не отлил бы он её из бронзы или из золота, на века не отлил бы? Разве подумал он о том, что можно отлить не её, а на неё? Глупый вопрос! Нет! Думая об основном, о главном, она выпускала великие заводские клубы дыма из изощрённого куриного рта и пепел цыгары бережливо не трясла наземь, как написано в лучших пособиях по курению цыгар. Кругом ездили скорые мототлиные телеги, рассыпая в люкарны ценные золотые кукурузные зёрна и тягучую, вязкую тлиную патоку, полезную для организма, а из земли повсеместно торчали головки то ли говорящих червяков, то ли немых ужей.

Хорошо-то как на родной земле, как привольно! Горизонт ровен, адлеко-далеко высится неясная колокольня.

Он увидел её, и она показалась ему поразительно знакомой. Ему хотелось на сей раз сказать ей всё самое серьёзное, самое насущное, что веками копошилось в его сердце, но не смоглось, не выпестовалось, не выколпакокалось, рухнуло, как всегда и всё на его весёлой родинке, мать её за ногу!

А потом, он в одежде Флинта о Белла сидел на двенадцатом этаже гостиницы «Триумф Ганди» и ожесточённо спорил с власистым ресторатором, республиканцем в голубом парагвайском аэродроме, не в силах оплатить счёт. Он не угодил этому подонку тем, что отказался оплачивать счёт этих кровопийцев! Этих буржуев! Обед был хорош, но счёт за него слишком велик, слишком неподъёмен. Таких денег у него сроду не было, а когда были, у него не было желания с ними расставаться. Он был жаден, но жаден аристократически, как он считал, метафизически, амбивалентно. Ему было всегда так трудно жить в смеховой культуре всех этих барменов, рестораторов, официантов, стюардесс. Так трудно!

– Вы – маньяки! – сказал он им, брезгливо отбрасывая салфетку, – Мироеды!

Его выбросили в окно.

На его счастье внизу у самого входа вот уже третью неделю шла рекламная компания презервативов «Ураган» фабрики «Динь-динь Файзер». Выброшенный из окна он долго и смиренно летел вниз, а внизу, встреченный 4 – метровым надувным гандоном, мордой влепился в латекс, ловко самортизировал, крякнул, вилой воли изменил направление на 30 градусов, и прямым лётом через распахнутое солнцу окно угодил в покои мультимиллионэрши Глины Коуд. Глины Коуд, прямо сейчас нежившейся в гостиничной постельке и проклинавшей своё кромешное одиночество, девственность и богатство. Сейчас она воображала, как хорошо всё же быть Золушкой, есть с топора и спать на лестнице рядом с курами.

Он упал прямо в её горячие объятья, разрушив кровать, девственность и хрустальное одиночество.

А потом появился голубоватый будетлянин Дан Вешкин в чёрных чулках и редингтоне со шляпой. Изо рта у него шла пена.

– Вот вы какой, товарищ Караокин! – сказал он воздусям, – Вот ты какой! А я думал, что вы не такой! Я думал ты – сухонький, а вы… вот какой! Очкарик матёрый! Фу-ты! Вот вы какой! Тамариск! Ха-ха! Фердон аховый!

И с криком: «Вот ты каков! Вот ты каков, Караокин!», ударяя себя по лбу дубовою тростию, скрылся в кустах или, что ещё хуже, в незыблемом проломе фигарийской триумфовой арки. Видимо он гибнет в дальнейшем, скорее всего он уколется портняжной иголкой и погибнет, другого не дано, ибо продолжение его никчёмной, педерастической, смехотворной жизни в нашем повествовании по сути фабулы было бы прямым нарушением всех античных законов театра и таким образом полным моветоном и фуфлом. Нет, для жизни он не годится! Прощай, комрад! Мы боролись за тебя! Мы будем помнить тебя, пока не забудем совсем! Иглу-ка мне!

Так он навсегда исчез с Большой Дворянской, как сон, как утренний туман.

И не затушил бычок, от которого сгорело полгорода.

Глава 75
Снова на Большой Дворянской.

А мы возвращаемся на Большую Дворянскую в надежде чем-нибудь поживиться.

Кулиса с птицей. Ржавые ворота, лебёдка. Старуха у разбитого корыта. Люди в шлемах и халатах. Два зрителя на балконе, старые, дряхлые. Двое из «Мопед-шоу». Они вращают головами, на которые прицеплены мутные глаза. Тупят! Острословы!

Артисты не в форме, но нужно, нужно…

– Павлина Андреевна! – начинает первое существо механическим голоском, – Куда делись ваши взросшие дети? Вы слышите меня? Павлина Андреевна! Вы что, оглохли? Где вы? Куда вы провалились, чёрт вас подери! Где ты, сука? Грымза! Не уйдёшь! Всё равно поймаю!

Ему никто не отвечает.

– Эх! Ну да ладно! Прощайте тогда! Все прощевайте! Не поминайте лихом! Я ухожу навсегда!

Уходит.

Появляется Ржевский с бутылкой в жопе. Он мечется по сцене, как угорелый бык по загону. Ревёт. Не находит себя. Его тошнит. Выворачивает. Он блюёт на бандерилью. Его спрашивают, что случилось, он нервничает, не отвечает, вытирается платком. Начинает запоздало отвечать и разматывает заблёванный шарф. Шарф не кончается минут двадцать, Ржевский запутывается в нем и погибает от удушья и отчаянья в нелепой и смешной позе.

«Летите, голуби, летите!» – поёт неземной хор за кулисами.

Его уносят.

– Разлетелись по стране, как перелётные птицы! Птенцы гнезда Петрова! Я так волнуюсь за них! Переживаю! – говорит он на прощанье, слабым голосом, актёр большого погорелого театра, – О, как хороша была жизнь! Как прикольна! Я так хотел прожить её так, чтобы… вернее не так, вернее… так… не так, как все, а иначе! Не так, не как все! Прощайте! Прощайте же!

Теперь он прозрачный и никому не виден. Прощается. Уходит.

Уходит. Блюёт.

Возвращается, вырвавшись из руцей врагов своих.

– Я простился с вами? Простился? Мне кажется, я со всеми простился и даже посидел на дорогу! А может быть не со всеми? Может быть, нет? Не забыл ли я с кем-либо проститься? А может быть, нет? Может быть, не простился? А не может ли быть… Нет, этого быть не может! Ах, все уже мертвы! Все охладели! Никого нет! Пустыня мира стала ещё пустыннее! И на кого вы меня оставили? Не с кем уже и попрощаться! Так устроен мир! Все ушли в иные миры! Кто заболел, кого сбила машина, кто опился до полусмерти, кого забодала корова, кто ещё жив! Куда? Куда вы? Куд-куда?

– Вы видите их хотя бы иногда? Или видели хоть раз? – говорит пшеничный ангел с кулисы.

– Нет!

– А хотели бы? Вы хотели бы их увидеть снова? Хотели бы?

– Не знаю! Так туманно всё вокруг, так смешно! Я даже себя не хочу видеть! Ваши вопросы волнуют меня немыслимо! Вы тревожите моё томящееся либидо! Моё потрясённое немыслимыми страданиями либидо! М-м-м-м! Вы не даёте мне даже отпить из бокала! Их штербе! В пустыне мира вы жестоко пытаете меня! Зачем? Ни в чём нет смысла! Моя вера повержена и растоптана! Пусть будет так! Время швырять камни! И ваши камни летят в меня! Куда бы вы не кинули камень, он всё равно летит в меня. В моё бедное сердце! О, как я одинок! Я умираю! Кажется, по-немецки это звучит «Их штербе!»

Пытается умереть.

– Простите меня! Простите! Я не хотел причинять вам столько мучений, столько страданий! – говорит ангел не свою речь, и кажется, по бумажке, – Я тоже, как любой замшелый корреспондент, брожу в абсолютной мировоззренческой тьме! Мне и в раю тошно! Поверьте мне! И от горя больше не пью «Пепси-Колу». Она мне стала абсолютно противна и более не является символом новой жизни! В «Пепси-Коле» можно растворить расчёску! Мир так тёмен, так страшен! В нём так страшно жить! Как страшно жить! Так дико! Как я ненавижу мерзкие статьи, которые пишет моя газета! Какие я сам писал двадцать пять лет! Ненавижу их! Презираю! Одни их названия чего стоят! «Ланиты будущего», «Лицо Фондового Рынка». У меня нет слов! В них столько желчи, и так мало правды! Они недобрые, нет, совсем недобрые! В них так мало сочувствия к людям!.. И хороший, свежий гамбургер ненавижу! А ведь любил! Любил! Всё ненавижу!

Уходит.

Входит мадам Куку, облизывая искусанные губы.

Садится в кресло и начинает издалека:

– Куда все подевались? Некому мне открыться! Никто меня не понимает! Я так одинока! А я даже водку прокляла! Я поняла, как грешна была моя душа на протяжении всей моей жизни! Я поняла всё! И удалилась от искусств! От жизни! От людей! Я уйду в монастырь! Сколько я тратила денег на пустые и глупые мелочи! Ведь сколько всего хорошего можно было сделать! Меня к себе зовут мои дела и область чувств! Мне товарищ посоветовал, что можно бросить пить, если начать употреблять наркотики! Он так и сделал. А потом снова запил. Как я!

Ангел падает на землю без чувств. Он в астрале. Чакра отказала ему. Пятая точка отвалилась. Ангела уносят врачи, одетые в белые крылатые халаты. Он брыкается и пытается ужалить фельдшеров скальпелем. Его крылья врастопырку торчат в разные стороны.

– А-а-а-а-а-а-а-ааааааааааааааааа-а-а-а-ааааааааааааааа-а-а!!! – проповедует он.

Уносят.

– А я… А я… Забыл… У меня ведь склероз на почве бессонницы и блуда… Забыл… Всё забыл. Всех унесли. А меня забыли. Я хотел бы быть миниатюрным доктором Чеховым в миниатюрной даче в Миниатюрном Крыму и писать маленькие рассказики видным под микроскопом пером! Марко! Как страшно жить среди маленьких людей! Ни во что не верующих, ничего не знающих! Жить среди этих ничтожеств! Я буду декламировать стихи! Хокку! Я так люблю стихи! Они наполняют меня томлением и радостью! Знаешь, как я люблю стихи? Что бы там не говорили, а всё-таки мир полон поэзией! Как будто я снова очутился в нашем маленьком родовом гнезде, полном друзей!

 
«Так чёрный кот с разбитой головой
Гуляет по двору и пресекает
Пути чужие, я же, чуть живой
Гуляю там, где чёрный кот гуляет.
Не так ли в тренде жизни узнаёшь
Такие очертания и бредни,
Что вслед за тем безбожно пьёшь
И взором бередишь деревни…
Как хороши мои новые стихи!»
 

Заламывает руки. Этого только и ждали. Его хватают и уносят.

«Маленький человек! Я – маленький человек!»

Поднимается беготня и суета. Начинают носить, всё, что есть на сцене – самовары и подсвечники, утюги и пылесосы, а потом уносят и саму сцену вместе с суфлёрской будкой. Потом разносят в клочья и сам театр «Мохер Товим». Только треск стоит вокруг! Суфлёр остаётся один в пустыне. Ему не оставили воды, он сидит на стуле и скоро погибнет от жажды и голода.

И всё! Это и есть конец, которого они так опасались и ждали!

В это время по улице проходят двое городских сумасшедших, полюбивших вчера вечную книгу дона Мигеля Сервантеса Сааведры «Дон Кихот Ламанчский» – Белый и Рыжий.

– О мой добрый Дон Кихот! – говорит один из них выспренно, покрываясь вязкой строительной пылью, – Прикупил ли ты запасной тазик Мамбрина на случай битвы с ужасным Ланцелотом, а то этот намок под дождями мира и оттого совершенно расклеился! Никуда он теперь не годится! Рассохся! Погиб! А ведь говорят мудрецу, что, мол, только ты расслабился и положил оружие, как враг тут как тут, и из этого несомненно следует, что порох необходимо всегда держать сухоньким! Оттого-то и тазик Мамбрина надо привести в надлежащий вид! Заскорузлел он, расклеился!

– Ну конечно, Санчо, – отвечает второй, высокий с белой бесформенной шевелюрой, конечно, прикупил, и он там, в сарае! Под кучей всякого говна! Я положил его на кусок старой ветоши и накрыл домотканой фланелью, чтобы он лучше сохранился. Вы знаете, почему так хорошо сохранялись мумии фараонов? О, это великий секрет! Тайна мира!

Я его знаю! За три доллара я готов уступить секрет набивки мумий и впридачу рассказать настоящую историю чудотворной Туринской плащаницы! Я сегодня ничего не ел! Там лучшее место для хранения столь дорогого в прямом и в переносном смысле доспеха! Тазика Мамбрина! Это самая большая драгоценность, какую я когда-либо поимел на планете Земля. Всё кончится, Земля развалится на куски и сгорит, Солнце погаснет, а тазик Мамбрина всё равно будет летать в космосе, сверкая своими никелированными боками, символизируя нерушимую вечность и радуя глаз. Вот так!

И они уходят пьянствовать. Приходят. Уходят. Возвращаются. Уходят. Кружатся на месте. Входят. Уходят. Выходят. Уходят. Выглядывают из-за кулис. Икают. Блюют. Рыгают. Возвращаются. Мочатся на святыни. Уходят. Заходят. Кружатся. Уходят. И ни одного слова покаяния или упрёка, ни одного слова!

Слышен далёкий вальс, исполняемый аля-прима. Де фюне! Тюрлюрлю! Вальс стихает, слышны пьяные крики отъявленных аборигенов и звон бьющейся церковной посуды.

А по улице, клонясь боком, идёт престарелый отпетый проходимец Леополд Мойкевич Дурновский с очередной довольно юной пассией. Он что-то нежно лепечет ей на ухо в хвалебном ключе, мол, как-кая ты хор-рошенькая! Морда у него, как у старого анарейского кота, довольно такая бледная и мерзкая. Отъявленный типок, этот Лёпа! Жить ему осталось ровно четыре часа, после чего его настигнет удар и мучительнейшая смерть от удушья и печали. Солнце над счастливым Нежнотраховым готовиться закатиться. Семь часов вечера года от Тождества Втуницы. Слава Богу!

Прошло примерно два часа по местному времени, отстающему от мировых часов на сотые доли секунды.

– Обосрались! Обосрались! – радостно закричал мальчишка с газетами, пробегая по улице Сильвестра Звонарёва! Сардона пала! Наши обосрались! Битва при Сардоне проиграна! Наши знамёна пали! Тысячи пленных и убитых! Потоплен фрегат «Лурд»! Пехота в жопе! Последние новости! Покупайте газуту «Нежнотрахтаймс»! Последние новости!

Леопольд Дурновский, когда услыхал такое – далеко не юный человечик с некогда роскошной бараньей шапкой на сионской главе, а теперь хромой старый мерзкий гусь, далёкий от Сиона, даже шарахнулся у крыльца Терещенского магазина, из которого вылетел мальчишка. Как же, он был великим педриотом из педриотов, он верил, как никто в силу нашего чудо-оружия, он знал о нашей несомненной победе. А тут бац – обосрались! Обос. Ра. Лись. Только с пассией в слезах расстался, а они, бац, об-ос-ра-лись!

«Надо уезжать! – раздражённо проскрипел про себя он, – Надо уё… ть отсюда!»

О, как он был прав!

А Алесь Хидляр, невидимый глазу в тот же момент добавил: «Я рассчитываю, что семья этого подонка умрёт или будет вечно бомжевать по всей стране, пока не растворится в великой немоте и блевотине! Да будет так! Да свершится речённое!»

И увидел он сон: в огромной полупустой комнате стоит стол, и это он – Алесь сидит на нём в новенькой чёрной униформе с танковыми очками на загорелом лбу и дубовыми, и осиновыми, и сосновыми листьями на погонах. А пред ним, напряжённый, как струна, замер полусогнутый хитрожопый доцент Леопольд Дурновский, который от страха за свою гнилую жизнь аж повизгивает, как паршивая собака.

И долго ничего не говорит ему Алесь, только смотрит в глазки, а потом и говорит: «Вы, господин хороший, международный преступник, я знаю это, и вы мной приговорены! Однако один член вашей семьи останется жить! Я помилую его! Это акт милосердия с моей стороны! Вы должны мне сейчас сказать, это: ты, твой сынок, его жена, внук? Кто?

И Дурновский сразу же меняется в лице, и начинает, скотина, ныть, просить, а потом и деньги из кошелёчка в гульфике предлагать…

А когда ему отказано, он зло говорит:

– А остальные? Что будет с ними?

– В течение часа вы все будете… В враге за домом! Под вывеской «Своё Дело, Свой Выбор!»! Видел? Ты рад?

И видя, как это божественное создание воет пред ним, Алесь понимает своё предназначение и смысл своей будущей жизни.

– Вон! Иди в ад, подлая собака! – говорит он.

И Леопольд, как будто услышал его слова и, осознав грешность своей жизни, идёт шаркающей походочкой, вернее улетает по какой-то трубе к себе домой, идёт в сортир и там долго прилаживается к ржавой трубе в туалете и наконец вешается на старых дедушкиных помочах.

 
Египетская мумия
По городу идёт.
Ошмётки собирает,
Песенки поёт!
 

Так было во сне.

Но в тот же день, когда Алесю приснился вешающийся на дедушкиных святых подтяжках Лео Дурновский, самому Лео Дурновскому приснился совершенно иной сон, последний в его жизни сон, который и вправду ничем хорошим не кончился. Во сне он увидел идеальные шахматы, такие, в какие мог бы играть сам Бог: удивительные, крупные, ладные, стройные цвета морёного дуба пешки; устойчивую, но лёгкую ладью с расширенным дубовым навершием; коня с причудливой и гибкой линией шеи; слона с изящным куполом, и наконец, сильного ферзя и короля, красоту которого он не смог объяснить… Они были совершенны, но главное было в том, что они были огромны – выше самых высоких зданий Нежнотрахова.

Он увидел сон, обрадовался красоте… его. И умер.

Так он повесился или умер?