Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

Глава 43
Бомонд Нежнотрахова

В то же самое время, как пред смолкшим, как соляной столпок Тукитукичем блестяще заговорил внезапно обретший красноречие высококлассный художник Валера, в столице нашей миленькой родины, название которой у меня нет даже желания припоминать, памятуя, что ранней пташке – ранний червяк, а позднему червяку – толстая лопата, активнейшие члены общественной палаты Фиглелэнда Иосип Покушкин, Исак Попивкин и Тереза Полизаевская-Гуйц собрались на обсуждение старой, но вот уже много лет волнительной для них темы – темы «растущей ксенофобии и ущербной толерантности молодёжи». Им хотелось одновременно запретить свастику, столь широко шагнувшую за последние годы в «непросвещённый народ», волшебным образом ликвидировать всякое недовольство в обществе, не забыв при этом сохранить преференции своего маленького, не очень приятного народца. Надо было что-то делать и с основным, озлобленным немотствием народом – Гнилоурчанами, не называя его и ничего при этом не обещав. Нужно было соломоново решение неразрешимого. Разрубить квадратуру кружка. Но собравшись такой уютной компанией в большой комнате Калачеевского особняка на Перендеевке, они не знали, с чего начать – с толерантности ли или с ксенофобии, и это мучало их, изводило, лишало покоя. Не знали ни Иосип Покушкин, ни Исак Попивкин, ни импозантная Бэба Полизаевская-Гуц. Никто не знал. Проведя в великих, интеллектуальных бдениях что-то около часа и не найдя ответа ни на один из мучительнейших вопросов истории, они с воплями разбежались, кто куда.

Глава 44
Фигли Делла Лупа

Тукитукич молчал.

Он обдумывал варианты ответа на вызов наглой художественной молодёжи. Интеллектуал должен быть всегда наготове и найти выход из любого положения. Это вам не клуб самодеятельной песни «Ширялы под Парусом»! Интеллектуал должен выдержать нападение чуждого мозга и отразить его контраргументами или бранью. Это контрапункт! Он обязан это сделать!

Ответ, как говорится, не заставил себя ждать. Хотя мог.

Стремительно оборотив к Валере медальное, скорбное донельзя, нестерпимо библейское лицо, исполненное к тому же истинное народных гнева и печали, обозлённый всеми своими спартанскими злоключениями Такитукич, задыхаясь, как изнемогший марафонец Трипол, культурно, но гневно отпарировал: «А пошёл бы ты, ё… б.., на …, падла…, сука, …, …!Фуфелпидорассукаб… я тебя… наяпадла!!!!!»

– Да хватит тебе! – сказал Валера миролюбиво, не заметив извергающейся огненной тирады, – Поехали лучше в Мелитополь куролесить! Чего раскочегарился? Хватит тут баклуши бить! Клёпа! Нет! Честно! Поехали со мной! Там девушки, знаешь какие тёплые? У-у! У меня там братан в тюрьме сидит за вырубку акаций и потраву лишайников! Он лучший специалист в области по галюциногенным грибам! Даст нам куролесива! У нас будут такие беседы, в каких ты никогда не участвовал. Не соскучишься! Не пожалеешь! Честное слово! Поехали!

– Ах, так, …! Ты, …! Я тебя, …, …, сука!

– Ну, это просто не мужчинка, а какие-то Порги и Бесс в одном лице! Джекил и Хайд гнилоурской глубинки! Кентавр и Венера! Ромео и Джульетта пампасов и Беатриче и Дант саманных степей! Маркиша! Шура! Одумайтесь! Мальчик мой! Макароны в тюрьме всегда недоварены! Но компот божественен! Не вопите так обречённо! Я не глухой! – сказал Валера, воздев горестные очи к горькому, сморщенному небу, – Шура! Я вынужден буду вас просвещать! Должен! Это мой долг перед милой родиной! Шура! Ты плачешь? Не плачь! Не надо! Давай у нас будет всё, блин, как в Японии! Сакэ и сакуры в туманной дымке императорского дворца! Пойдём к ним! Нажрёмся, и будем кататься на пони! Кстати, я уверен, что ты не заплатил вменённый налог! Чую – не заплатил! Я тебя, жулика, по глазам вижу! Угадал? Я знаю ещё одного патриота, который не только не платит невменяемый налог, но и забыл, как называется его ненаглядная родина – это Пантелеймон Кураев! Его все зовут Мантелепон Курва. Вы не знакомы? Я вас сведу! Будете вместе писать бессмертные тексты на тему вечности!

В воздухе звучала весёлая итальянская песня «Инно Деи Фигли Делла Лупа» в исполнении детского хора, и продолжил ругаться выкипавший человек. Детский хор в бедной Италии старался вовсю, прославляя великого Бенитто Муссолини, друга детей, матросов, карабинеров и альпинистов.

Валера не выдержал и заржал во всё горло. Тут у Трипола в разные стороны улетели сразу четыре листа, и он, чуть было не рванувшись сразу в четыре места, остановился, как вкопанный. После чего, довольно быстро поняв бесполезность борьбы с основными законами мироздания, обозлёный на провидение и Ньютона, Тукитакич исчез вместе с бесценными бумагами, которыми ему очень мечталось поделиться с благодарными потомками в качестве неизбежного назидания.

Что остаётся от человека? Только великое и вечное, то, что выдало его горячее чистое сердце, его нежную душу, его природную весёлость, лучшее, непреходящее!

Ах, Тукитукич, кто тебя выдумал, старый плут и бездельник! Дожил ты до своих времён – времён плутов и бездельников!

Глава 45
Жерло вулкана

Радиво, доброе Радиво Мечты, скажи мне всё! Обрадуй меня, обалдуя! Отвлеки! Даруй мне картины радости сердца и отрады глаз, даруй!

Вести с союза кинематографистов не радовали.

– Ттттак это вы и есдть ззззнаменитый товаризщ Самоделкин?.. Что? А где зже, Самоделкин, собзственность союза-а киннематогхранистов? Где? Где Дестский Сад провфзсоюзса, где молочшная ку-уфхня? Гдежд я вас спразшиваюзс?

– Вы передёргиваете, товарищ Поцев, вы передёргиваете! Вы же знаете, вы прекрасно знаете, сколь ревностно я блюду интересы вашего, то есть нашего замечательного союза! Не надо так! В таком тоне…

– Нет, Самойделькин, не ухойдите от воапроса! Я пройшу! Как расходуютзся, ёкатэ, срэ-едсдтва Довма Юновшейства? Ага? Как спонзируетзя приюдт нашийкх Вейтейранов? Гдех акхлюминий изс зсклада кийнозстуйдии Айбрайкхама Твийрпа? Ай? Этоз вопрозсы! Надой давать отвейты! Не молчауть! Ага? У! А вайше вызступлеение не даёт отвейта на назжи насчуснейсчие вопрозцы! Хах! Вы хорожый актёр, но плохоёй лийцездей! Вы – режийстёр назживы! Созснайтесь, Самоделкин, покайтесзь! Вам выйдеит!

Тот, к кому была обращена разоблачительная тирада, слушал молча, обратив три четверти лица к залу и сделав умные, выразительные глаза.

А потом, выдержав паузу, начал:

– Я пришёл сюда не для препирательства с несозна-тельными инфантами от кино, я хочу сказать вам, что на вашей кухне ничего не было до меня, кроме молочницы и проказы!..– наконец сказал он весомо.

Зал, жадный до развлечений, довольно гоготнул. Шутка толпе понравилася.

– Нет – нет! Тттак не пойдёт! Тттак не пойдёт! Сказжите! Тттолько провду на сей разс! Хвайтттит злзлжи! – вспыхнул обесточенный обличитель. -Я… Я…

Но обличаемый чинуша уже брезгливо извинялся у зала за занятость и неспособность долго слушать сумасшедших. И мгновенно исчез на ровном месте, оставив после себя потное облачко тумана и запах дорогого дезодоранта «Голд Флюст».

Так сказало превратное радиво, не прекратив ни на минуту общей акватории жизни и потребления.

В парке, позади мерзкого «Бобина» некогда располагались шахматные павильоны и танцплощадка, вблизи которой громоздилась на постаменте скульптура космонавта Алексея Кокалкина, с маленькой кривой ракетой, привязанной к растрескавшейся же руке, из которой торчала ржавая исподняя арматура. Арматура торчала не только из руки героического космонавта, но и из его задницы. Потом скульптуру снесли, не пожалев попутно и танцплощадку вместе с её святыми воспоминаниями и тёмной ракушкой с краю.

А потом началось повсеместное, наглое строительство в скверах и парках. Строили всё – кильдимы, призванные торговать колониальным нержавеющим товаром, бунгалы для девочек, игровые клубы для детей и даже доходные несгораемые дома. В считанные месяцы от парков и английских лужаек остались сказочные рожки и ножки. Никто не подавал голоса, не протестовал, что говорило о состоянии населения лучше, чем комментарии телевизионного обозревателя Матфея Кусонера.

В этом парке настроили сразу три дома, один хлеще другого.

«Если у меня будет власть, я найду людей, которые убили все парки по всей стране, видит Бог, найду и отрежу всем им головы при их жёнах и детях!» – говорил про себя Алесь Хидляр, сжимая кулаки, – И жирных жрециков не пощажу!»

И вправду, как хорошо отрезать голову у какого-нибудь отъявленного подонка и положить эту голову на свежую газету «Пионерская Правда»! Как хорошо!

Как это было давно и сколь прекрасно!

Через несколько лет при благоприятных обстоятельствах это случится.

Из динамиков доносился взволнованный голос знаменитого «поэта-трибуна», как все тогда считали. Его голос, уморительная детская надрывность и революционность, сексуально просвещали женщин, готовых ради настоящей поэзии на всё:

 
«Бб-б-банда пляшет л-ламбаду
При п-п-п-полной л-луне,
Ничего ей не н-н-н-надо,
Не надо и м-м-м-м-мне!
У бандым-м-м-мечта!
Та! Та! Та!
А мы и-и-и-их с – с-с-сс-прос-сим
В в-в-в-в-восемь:
Кт-то вы на птр-ре нов-вого в-в-вв-ремени,
П-п-п-пппппионеры ил-ли баласт?
Ч-что у вас в темени,
Космос-с ил-ли наст?»
 

Заикатые голоса в то время возбуждали особенно, непрестанно.

Девушки на танцплощадке пели нежные бразильские танцы и обнимающих их мужчин любили настолько нежно, что часто позволяли резво стаскивать с себя чувственные шёлковые чулки.

И лица их были не чета нынешним, просветлённые и добрые, наивные и немного смешные. А чтобы люди оставались просветлёнными и добрыми нужна сносная жизнь и не очень испорченное общество. А сейчас что, Боже ты мой!? Что теперь?

 
«Как лиана овивает дерево,
Так и ты обними меня,
Чтобы стала ты меня любящей,
Чтоб не стала ты избегать меня!»
 

Под гремящие в ночи оркестры и женские крики из кустов, уменьшившееся во много раз в ходе восточной кампании, население росло, как опара на хлебных дрожжах. Все любили друг друга, как будто это было в последний раз. Не все помогали друг другу, но то, что большинство не мешало – это точно.

Прекрасные мелодии – «Шимми-Шимми» и «Дурбин Фрог» сносили нестойкие головы подростков, унося их в царство нежных грёз, вырывая прежданаременно из-за парт и из-под благодетельной родительской длани. Запах весны царил в воздухе, и всем хотелось бежать наперегонки с ветром в даль светлую, где живут одни птицы и кроты. Всем хотелось чувствовать себя молодыми и весёлыми.

 
Свинки свинг лабали круто
Джаз из змей давил пластины,
И крутил руками Будда,
Замотавшись в две гардины…
 

Но жизнь, только жизнь способна вывести нас из этих розовых воспоминаний…

Глава 46
страданию юного Вертера

Мой читатель! Что за печаль царит в моём сердце? Почему я смотрю на улицу, по которой тысячу раз проходил один, или с сыном, или со своей матерью, и не узнаю её? Почему я не вижу родных лиц вокруг, а всё какие-то оскаленные рожи, неулыбчивые и тоже печальные, злые? Или глаз мой стал другим, или я стал видеть много больше? Или вокруг всё другое? Что случилось?..

Что случилось?! Что случилось?! В городе в очередной раз осквернены городские уборные! Вот что случилось!

Глава 47
Белый слон

Здесь за плохо сбитыми столами кучкуются остатки в прошлом чрезвычайно крепкого шахматного движения «Белый Слон». Раньше они занимали почти весь парк, и у них была уютная веранда, где можно было по воскресеньям мирно играть в шахматы и распивать спиртные напитки, включая необычайно действенный в смысле здоровья и удобный в смысле цены настой боярышника. Много здесь собиралось людей, и каких разных! Автор видел этих людей в их молодости, во времена зрелости, видит их и сейчас, поэтому хорошо знает, насколько они отличаются от себя сегодняшних. Несколько человек полностью спились, как ни странно не утратив шахматной цепкости. Они либо играют до глубокого вечера, либо искательно сидят на широких неровных скамьях, переругиваяь между собой хриплыми голосами. Они готовы играть на деньги в таком состоянии, и как ни странно, почти всегда выигрывают. Есть здесь очень эмоциональный тип, который лезет в драку, когда кто-либо начинает подсказывать. Тогда он заводится и часами говорит об энергетическом вампиризме, выкачивающей его слабые силёнки и основную энергию существования.

О, а там что происходит? О! Кто этот бритый парень, идущий к бедной пьяной женщине, прислонившейся к парапету около Мирамоля Пидерницкого?

Мы как будто уже видели его где-то. Но у нас нет времени напрягать свою память, вспоминая, кто это. Мы увлекаемся потоком всё дальше и дальше, уносясь от места встречи.

Наблюдая за причудливыми формами общественного бытия, трудно не быть удивлённым, столь разнообразными оказываются методы выживания отдельных человеческих персон. Один как лев, пользуясь быстрыми ногами, упорно загоняет жертву, другой, напротив, замерев и замаскировавшись, сидит часами в безмолвии, пока добыча не приползёт к нему сама на блюдечке с голубой каёмочкой.

Ядовитый плевок третьего убивает слона на расстоянии километра.

Четвёртый прикидывается цветком и наполняет блюдечко сладким нектаром. Сладким, но очень липким. И мухи летят на очень сладкое, а попадают на чрезвычайно липкое. А потом цветок ест мух, предварительно пронзив их шипами и впрыснув соляную кислоту.

Очень благородно, не правда ли?

Они бегают, молчат, караулят и плюются прежде всего потому, что хотят есть. Но откуда в некоторых сытых и ухоженных людях появляется кровожадный инстинкт волка, готового даже без особой нужды грызть всё, что попадается на пути? Откуда?

Этого не знает никто.

Парень приближался к бомжихе, а она не замечала его, как, впрочем, и всё остальное.

Бомжиха, впрочем, тоже не была паинькой, и весь день несла какую-то несусветную чушь, прикалывая окружающих своими философическими диалогами и речами.

– Полный куафер! – кричала она вслед каждому, откидывая бедную голову, – Господа филипоперы! Монплезир с б..дями тут устроили посреди сущего помпезного променада! Экспланада падших! Вертопрахи! Козлы зловонючие! Всех – в ошейники! Никакого понятийного аппарата! Лапонтяи! Фаст ист фуд! Фуд из Вест! Тфу! Тфуй! Отрекусь! Отрекусь от вас от всех! Можно спеть? Пойдём со мной! В тебе что-то есть! Куси! Куси их!

Было ясно, что некогда женщина и впрямь училась в университете, и всё – на романо-германском факультетике. На нём, родимом! Всё – там!

«В поисках своего собственного я пропадала там пять лет! Я блуждала по коридорам этой обители знаний без надежды на возвращение!»

Все сторонились её, как люди всегда сторонятся чужого горького несчастья.

Крашеные стены, парты с неприличными надписями на родном языке, уродливые замки на дверях – всё было сделано словно по принуждению, словно на привязи водили из тюрьмы сюда лекторов и доцентов, и они, как педагогические Карбышевы, делали врагам одолжение, а сами хранили секрет. Но их злило, если студент не приходил на похороны убиенного негра, и они старались тогда проявить прыть в деканате и впаять провинившемуся гробовщику строгий выговор. На-ка!

Три выговора – отчисление. Три отчисления – что?.. Правильно!

А парень видно, и вкривь, нигде не учился и даже не чаял.

Он подошёл к ней и, не говоря ни слова, что было силы, ударил бомжиху в лицо ногой.

И она завыла нечеловечески, так, горестно и безнадёжно, что примостившиеся в фонарном освещении около балалайки и баяна, похожие на двух Шуриков, очкастыя шахматисты прервали всякую дозволенную игру.

И обратили голову в сторону крика.

«Картина Боскха „Дорвались“ – решил опытный чертёжник Моня Канцелярис, проходя мимо в новых не ахти как обношенных витебских ботинках „Аля-Фертю“, – А тут стало очень опасно ходить! Даже белым днём! Чёрт возьми! Как опасно стало жить! Ёксель-моксель! Пойду домой! Пойду-ка я отсюда домой! Ходу, Шура, ходу!»

Товарищ Эмгебоев, общественный слухач, стукач и подпевала с тридцатилетним стажем, единым глазом с левого угла запечатлев всю картину, тоже сказал про себя: «Непорядок! Непорядок! Но это дело не моё! Это участок Волосуева!»

А в это время в мочевом пузыре кудлатого, рыжего с выцветшими глазами милиционера, завязывавшего шнурок ботинка на урне с окурками, медленно скапливалась моча, чуть больше, чем обычно, сливаясь по протокам. Немного белка. Эритроциты. Лейкоциты. Мутность. Известная волотильность. Турбулент N6.

Глаза милиционера стали дымчатыми, ресницы трепетали. Он обеспокоился, куда бежать, и инстинктивно не решил куда же.

Ближайший санузел был в семистах тридцати двух метрах, и тоже закрыт на большой ржавый амбарный замок.

Была минута неясности произошедшего, после чего чёрный парень подлетел к обидчику, и ударил его по лицу, что было силы. Так как чёрный был явно злее и сильнее обидчика бомжихи, обидчик сразу скис и ответного удара не нанёс. Однако, через некоторое время, побазлавшись с чёрным товарищем, побежал за угол и скоро привёл брата, сравнимого с чёрным если не энергией, то размерами. Брат драться не хотел ввиду общей меланхолии и ленивого характера. Помахав руками, он удалился, сопровождаемый обиженным.

Все расходятся. Остаётся одна несчастная, воющая в голос бомжиха.

И взмыла песня, как птица:

 
«Наш батальон борется с врагами рейха и стоит до конца.
Вперёд!
Мы все скорее погибнем, чем отступим на один шаг,
Один шаг, один шаг!
Вперёд!
И наш Вождь идёт впереди! Он ведёт нас, впереди нас на один шаг,
На один шаг, один шаг!
Вперёд!
Родина! Родина! Милая родина! Мы скоро вернёмся к тебе!
Мы вернёмся к тебе! Мы вернёмся к тебе!
Мы победим!
Вперёд, товарищи!
 

До победы один шаг, один шаг!

Один шаг!»

Алесь Хидляр в этот день изучал старые немецкие фотографии двадцатых годов. Тевтолийцы были на них сутулые, с впалыми щеками и воспалёнными глазами, с рюкзаками на плечах. В глазах у них был немой вопрос, укор и отчаянье. На свалках тоже сидели серьёзные немецкие бомжи обоего пола, неловко улыбаясь фотокамерам перед картонными домами, в которые надо было вползать раком. Они были до жути похожи на нынешних изгоев Фиглелэнда, каких Алесь только вчера видел на свалке. Да и свалка, похоже, была та же самая. И коробки те же, от каких-то больших предметов, мебели, что ли, бутылок?

«И чего ж им было, – скажет себе Алесь, – после такого житья-бытья не любить Своего Спасителя как бога, если он чудесным образом продлил им жизнь, дал работу, жильё и главное – дал веру, рядом с которой Харистианская вера – чушь собачья!? Он дал им Веру в свой народ!!! А им, что, нужно было слушаться абы кого, слушать всех этих проходимцев, какие, как мухи появляются на гниющей ране поражённого бедой государства? Им, что, нужно было слушать этих пройдох, и умирать тихо от голода и холода в этих вонючих конурах на гнусных помойках, веками ожидая чудес дерьмокрадии, умирать с радостью, что они «отдельные жертвы» ошибок роста величественного древа демократической цивилизации??? Чушь, чушь какая! Они жрать и размножаться хотели сегодня, а не после второго пришествия! Он подарил им веру в себя, подарил свой веру в свой народ, веру в свою обретённую большую, великую, огромную семью! Они десять лет были счастливы, как никогда и никто в истории! Что из того, что любоё счастье кончается, и кончается иногда трагически? У них было их счастье! У них было их великое счастье, была их великая трагедия и катастрофа. Катастрофа не отменяет былого счастья! Слава тем, кто вопреки сворам плохих людей делает хорошее дело! Слава!

А у нас не было ничего, кроме лжи и обмана! Нам даже нечего вспоминать. Хозяева жизни могут годами мусолить замызганую, затёртую колоду здешних героев в попытке найти среди них настоящих! Ничего у них не получиться! Разбойники и ловкие проходимцы есть, рабы есть, чиновничьи свиньи есть, но героев что-то не наблюдается! Рассосались как-то все сразу! Растворились!

Как мы, славяне должны были любить друг друга, если бы были умны и более удачливы! Если бы не слушали всякую сволочь! А я всю жизнь только ходил с пионерской дудкой, как последний дурак, ругался по команде на этого великого человека, о котором ровным счётом ничего не знал и не должен был знать, и заискивающе говорил врагам: «Берите всё моё! Я – интеррационалист! Мне ничего не надо! Я скромный парень! Мне классная руководительница даже все уши пробила, уверяя, какой я скромный! Хотите, берите всё, и жизнь мою, и дом, детей берите, хотите всё за так? Меня классная руководительница хвалила, что я очень скромный! Так оно и есть! Я – скромный! Берите всё! Может – завернуть? Я сам принесу! А табуретку, мыло и верёвку тоже мне нести? Спасибо вакм за всё, друзья!»

И когда нас убивали толпами, мы часто норовили заискивающе улыбнуться перед смертью.

Моему народу никто не сделает подарков, кроме таких!

«Айсипатл Морской Змей! Оставь нам ветошь и морошку! Морковь оставь! Не тревожь мировые саргассы! Я буду жить вечно! Я ведь ем мёд и пью «Шлемонал» – лучшее средство для полного похудения и здоровья! Но я не хочу жить здесь! Я больше не хочу жить здесь!

Пропади оно всё пропадом!»