Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

А вчерась кто-то, к примеру, разбросал ещё и листовки по городу: «Демократия – это троянский конь американского сионизма!»

«О чём они говорят? – брюзжал про себя верноподданный Тукитукич, – Троянский конь, троянский конь… У меня за душой ничего нет, и отродясь не было, все об этом прекрасно знают, я сам терпеть ненавижу своих богатых земляков, а нас записали скопом в это дело! Вот судьба, мать её! Недавно повесили в лесу какого-то человека с табличкой «Антифанашист»… Преступников ловят-ловят и никого не поймали… что происходит? Это изуверы рода человеческого! Уже насмехаются над антифашизмом! До чего дошли уже! О! Сеють ненависть! Неужели они недовольны? Чем они недовольны? Ну, ограбили их, … твою …, ну и что? Это же экономическая деятельность! Как они этого не могут понять? Кенкуренция! Кто-то же должен кого-то грабить! Ведь в природе как? Коза там ведь не жалуется на льва, что он хочет его загрызть! Она всё знает и пытается убежать от этого льва, а если не сумела убежать, тогда да – кранты! Кто недоволен? Плебеи! Им надо давать отпор! Создавать фронт противодействия, так сказать! Бить в набат, звать Америку на защиту вековых ценностей де-мо-кра-тии! А тут что? Что тут? По-пу-сти-тель-ство развязным силам – и всё! И всё? А как же? Как? Веками единство Фиглелэнда скреплялось такими формами жестокости, какие не подразумевают уважение к собственному народу! Но ведь по другому тут нельзя! Не получается! А как же по другому?

Тукитукич не знал, что величие человека напрямую связано с тем, до каких пределов может доходить его сомнение в чём-либо… Мнение Тукитукича по поводу своей персоны было гораздо более высоким, чем, скажем, у Черчюлля по поводу своей. Или у Чамберлена – своей! В одном он был похож на Черчюлля – в весомой нелюбви к национал – социалистической идее. Он не курил сигары, не носил липовый котелок, призванный обольщать английских работяг, но так же как Уинстон Черчюлль презирал тупорылых Тевтолийцев с их коричневой революцией и дружным, весёлым нравом. Тукитукич так понимал Черчюлля, что сразу полюбил и любимого попугая Уинстона, которого тот научил ругаться на Зиглинга в самых отпетых, самых непарламентских выражениях.

Они не знали, что у Зиглинга была овчарка, которая тоже не любила Черчюлля и Рузенфуля в столь же непарламентских выражениях. Жаль, овчарки так долго не живут, как эти мерзкие в попу гаи.

Истинно великий человек, не находя, к примеру, никаких вменяемых доказательств прошлого существования Исмуса Харизмуса, всегда сомневается в его существовании, даже если ему перечит в этом великий Эдвард Радзинский или любой другой существенный Авторитет.

Философия Тукитукича была сложна и непонятна для него самого, не говоря об окружающих. Он мог в чём-то сомневаться, но не всегда знал, в чём он сомневается.

Когда по возвращению на родину он встретил Свидетелей Опущения Харизмусова, поневоле виновных в его гомерических скитаниях, то не смог сдержать против них саркастического выпада, грубо поддел их, сказал голую истину, цапнул за живое.

– Что, опиум, обхаживаешь народ? – ядовито спросил он панов ксендзов, когда те выходили из здания на путюню, чтобы покурить и поплевать на голый народный грунт.

Те смешались, нахохлились и в итоге стали похожи на попугаев в жёрдочке. А потом, опомнившись всуе, заговорили в бога и мать.

Пытаясь вклиниться, чем же недоволен пан Тукитукич, братья Харистова позора, как бы не расслышав его иронии, как бы ни в чём не бывало продолжая греметь фалдами и фасциями, спросили тихо, почему же он, милый пане, не ходит отныне в Святую Церковь Втуницы и чем он, милый божий человек, собственно говоря, недоволен теперя против их? А?

Он ударил оземь крыльями и кальяном, как юный бойцовый петушок.

– У меня нет не исполненных обязательств пред ворейским богом! Нет! И пред вашим – Христианским – тоже! – молодцевато и весьма горделиво ответил Туки-Туки бойцовым тенорком.

Говорил он на повышенных тонах. Это была жирная точка в их отношениях. Мощный финал. Крещендо. Клякса осмысления. Сколько можно дрочить одно и тоже?!

Прозерпина засмеялась,

Люд надеждою даря.

Был ли там начертан фаллос,

Между нами говоря?

Или что-то там другое,

Дорогое,

Неземное

Вешал Бог на якоря?

Рокот этого события ещё долго ощущался в его жизни то в форме косых взглядов некоторых приятелей, то в отстранённости иных лиц. Люди не любят, когда их учат те, кого они не считают учителями.

Одно время он пописывал, как считалось, серьозные книги. Первым блином было «Наитие, Как Средство Продвижения Ауры». Не замечена полностью! Его знаменитый двухтомник «Историческая Энциклопедия Рукоблудия», вышедший незадолго, пользовался столь широкой популярностью среди экзальтированных жителей города, что карьера автора вдруг пошла в гору, да так, что скоро он уже заведовал недавней радивостанцией «Голос Вульвы», чьи игривые всполошные передачи шли в ультра-коротком диапазоне ТХВ – 27. Ему хотелось и пятого, и десятого, и того, и другого. Развратный в душе, как Тинто Брасс, но менее талантливый, в своём воображении он снимал малобюджетные нравственные фильмы.

«Сожжение Москвы» к примеру. Или «Рыбное дело Маврикова».

В фильмах должны были на главных роликах снимались красивые женщины с безупречной репутацией и фигурами фей.

Где он таких хотел надыбать – его дело.

Клёна! Полена! Зара! Акула! Так мечтать о них мог лишь он!

Ультра-короткий диапазон продолжался не столь уж долго. Когда спонсор прогорел и денежный поток обмелел и совсем прекратился, голос станции охрип и сел, чтобы скоро заглохнуть совершенно. В конторе начались склоки и скандалы. Потом, через два месяца со дня назначения на новую должность Тукитукич в чём-то провинился перед вышестоящей администрацией радивоточки и был резко изгнан с «Вульвы».

Тут и случился единственный настоящий триумф. Его вечер, готовый закончиться «Реквиемом» и выносом домовины в форточку, на самом деле обернулся настоящим успехом. Его несло, он острил, тупил и вообще был сам не свой.

Московский джаз и скифский партбилет —

Одно другому не мешает, нет! – в заключение гвозданул Тукитукич.

Он как это сказал, так его и понесли на руках. Вся эта подлая чернявая шушера понесла.

Это был вечер его славы.

Он сел за стол и бросился навёрстывать упущенные годы, и писал, писал, писал, строчил до усрачки, не уставая, не прекращая поток сознания, находя верные ходы, рифмы. Кое-что он даже у Нобенлевского лавреата Бродского подсмотрел. Особенно нравилось ему приношение банальностей в новом соусе.

Были задуманы и написаны книги «О Киниках», «О Гносисе и Целостной Презумпции» и «О Туколийских Оливках» – сочинения не бездарные, но сильно устаревшие, донельзя скучные и напрочь лишённые той магической энергии, какая подобает всем величайшим творениям мировой литературы. Он уже готовился купить парусиновые штаны, подобающие маститому писателю его масштаба и обрести солидность и осанну, как понял, что – всё, не вырастет олива его творчества до небес, не взлетит гордый буревесник …знает куда, посадка и кабздец, не выгорело! Вот тебе и «ФАУ»! Вот тебе и «Энигма»! Перехвалили! Не дадут! Помело выпало из ослабевших рук! Не пустят на Олимп, сволочи! В Авкины конюшни пошлют!

Тогда-то Тукитукич и отошёл от дел. Теперь уже персонально. Что же случилось дальше, не знает никто, да только сам Тукитукич хранит по сему поводу промозглое громогласное молчание. Где же он сейчас?

Сейчас он на вольных хлебах. Пишет. Сочиняет. Философствует в одиночестве. Медитирует. Катает магические шары!

– Чем он занимается из важного и нетленного?

– Бдит.

– Это понятно! Тут все бдят! Нет, а именно сейчас, именно сейчас, В данную минуту чем он занят?

– А он снова пишет?

Первой ласточкой новой жизни была книга эпиграмматических двустиший, любимого и наиболее простого из жанров высокой поэзии. Идею книги ему подсказал конкурент по собиранию бутылок с его участка около санатория Царянги, и надо сказать, Тукитукич не испытал при этом никакой благодарности. Он отнёс книгу в издательство «Навет», в котором сидели одни мелкотравчатые завистники. Завистники как коршуны бросились на новое творение, и стали его клевать:

– «Гутаперчевый …дун

Полон был весёлых дум!» – потешались завистники из подлой редакции, – Или вот, вот:

«Какой злодей! Я, право, не пойму, какого..я он топил Му-Му?"… Что это такое? Что это? Не слишком ли в острой плоскости вы ставите вопрос? Он ставит! А? Это значит, что же получается? Резиновый …бол, в стране, где все трудятся, не покладая рук, где никто улыбнуться не смеет, полон этих самых дум? Веселится? Это что же это за такое? А стиль? … дун… Что это такое? Это же каша, а не стиль! Тургенев, слава богу, рано умер! Дилетантизм это всё! Фанаберия! А вот ещё вирши:

«Гадок, злобен и вонюч,

Что ты бродишь среди куч?»

– А это что такое? Что это такое господа? – взгремели враги, возрадовались, – Скажите, по секрету, только нам, мы никому не расскажем, среди каких куч вы бродите? Скажите! Покажите нам эти кучи, может, и мы пойдём чего поищем! Из чего они эти ваши кучи?

– А это! Вы только послушайте, Гриневский! Послушайте! Он и в педагогику шагнул! Ему мало космических просторов и пашен! Он хочет снова вернуться на грешную землю!

«Если крошечный мальчун

Сделал папе карачун,

То не надо плакать —

Этот папа – слякоть!»

«Общество маргинальных полупидерастов и латентных проституток! – крикнул Тукитукич, – Вот он, вот главный закопёрщик такого невиданного унижения, как всегда – совершенно бездарный литератор – тварь Соскин! Как всегда! Он здесь главный закулисный кукловод! Я знаю эту банду! Он, он – главный делапут в нашей писательской организации и организатор наших побед в кавычках! Побед, которые хуже поражений, какие нам привелось испытать! Только потом в тени за ним стоят великие казуисты Маловский и Писин-Малина!

 
Растленные ублюдки – сны природы!
О как сии прененавистны мне!
Тюремщики надежды и свободы!
Кругом царят и тешатся оне!
Я помню страшный день вчерашний!
В их жизни смрадной я увидеть мог
Подставы, подлость, каверзы и шашни,
И расторопный денежный мешок!
Никто из них не знает промедленья!
Летит в меня отравленный клинок!
Господь! Прости! Прерви их мудобденья,
Не убирай с главы моей величия венок!
 

Смешон для них? Я смешон? Я смешон??? Я?????? Я???????????», – молниеносно подумал Тукитукич и решил дать им всем великую бойню.

– Вы всё вырываете из контенскста! – тогда крикнул на всю редакцию Тукитукич, – Там не так сказано! И не то! Это сатира! Это са-ти-ра! СА! ТИ! РА! Древнее, великое искусство Горация, Рабле, Сервантеса, меня! Не мне вам говорить, товарищи, о важности культуры и сатиры, как части культуры! Культура должна принадлежать культурным людям, вернее культурные люди и только они имеют право судить культуру! Она должна вычистить авгиевы конюшни загнивающего мещанского быта! И я… и я… понимая ваше сомнение… меж тем… меж тем… Послушайте же! Послушайте!

И он завыл уже по настоящему:

 
«Сизиф! Расправьте плечи!
Не надо унывать!
Ещё у нас не вечер!
Заправлена кровать!
На Марсе космонавты!
Венера! Отдыхай!
Мы тоже астронавты!
И путь свой держим в рай!..»
 

Хоть он и пытался кое в чём подластиться, но ему не дали.

– Это не сатира! – в один голос завыли, заплакали, затявкали, заныли, захрюкали, заквакали, привставая, завистливые редакторы и корректоры-кровопийцы Фрол Макин, Ефим Фронькин, Лев Бякин, Евгений Лурд и говнодав – всепроникающий критик Мекнепис Кабо-Ерский, только и ждавшие реплики гордого борзописца. Они пялили в небо белесые бл… е очи и протягивали к нему холодные крючковатые пальцы, как прозревшие Вии протягивают руки к одинокому мужчине в магическом круге.

Они даже привстали в креслицах единым рот-фронтом, только увидев его открывающееся ротовое отверстие. И начали метелить насмешками и прозябанием!

– Нет! Что вы? Это не древнее и уж точно не великое изскусцтво! Это выше! Это гениальное творчество нашего великого земляка! Тукитукича! Поэта прасола! Ха-ха-ха! Мы шутим! А правда состоит в том, что нас мистифицируют! Это сатира? Ха-ха-ха! Это? Нет, это не сатира! Это бред сумасшествия! Это чёрт знает сто такое! Товарищ, вы видели, как бредит малярия? Дорогой поэт! Вы чего пишете? Венера! Марс! Астронавты! Сизифа приплели ни к селу, ни к городу! Вы что пишете? Надо писать о нашей великой победе, а у вас бред сознания! Одна половая проблемматика!

Вы видите это воочию благодаря литератору Тукитукичу, которые, будучи явно небесталанным человечком, меж тем показывает нам не лучшие, некрасивые, и я бы даже сказал, просто неприличные стороны своего мизерного таланта… А ваша проамериканская поэмма «Литтл Мурзик»? … Это что? Ха! Сатира?! Бред самомнения и климакса! Вот что это такое! Бред сознания! Каша в мозгах! А его так называется «Мексиканская поэма про мексиканцев, как она там называется, Юр Дмитрич, во-во, «Намбо Сыкс», про мальчика-мексиканца, проданного в рабство… куда же?.. в Африку… и где ж вам обвалилось такое вдохновение, Тукитукич, делитесь!

Тукитукич молчал.

«Вы, падлы, будете дристать у меня кровавым поносом! Писать будете мумиём! Поносищем изойдёте!» – возмыслил он.

Тогда погоня в пересечённой местности продолжилась.

– Он читает Фромма! Ха-ха-ха! Он читает Фромма! Кого-кого? Фама? Знаем, что читает! Но понимает ли он, что он читает? Вдумывается ли он в великие строки? Описка по Фрейду! Ха-ха-ха! И что же он выудил из Фромма такого, что мы, его товарищи, не можем одолеть и понять? Что?? Василий Павлосич – добрый человек, святой человек, милейший человек, талантливый человек, как немногие в нашем крае, и мы из-за нашей подчас доброты печатаем всякую его недоношенную бузу, которую вы и вам подобные не только пишете, но и осмеливаетесь нам приносить, не краснея в платок! ВЫ несёте всё в посмотрите каких солидных папках! Посмотрите! Халтурщики – лизоблюды нажули ему в уши, что он гений! И Василий Павлосич идёт этим халтурщикам навстречу! Стыд и позор на наши седые головы! Стыд и позор! До чего, мол, мы дожили?! Ха-ха-ха! Да сшейте ше наконец себе хороший костюм! Тукитукич!

Удары ниже пояса серпом и по голове велосипедным колесом следовали один за другим, как в децтве.

– Это кто? – тихо, чтобы не дай бог быть услышанным, спросил Тукитукич своего верного собрата по маргинальным жанрам Фама Соббакина.

– Что кто? – не понял Фам.

– Кто это распинается? – прохрипел левитановским репродуктором помертвелый Тукитукич.

– Да так, один долбанный мокроед! Литкиллер у него кликуха! – желая поддержать друга в шутку ответил Соббакин, – Его посылают, когда кому-нибудь впавшему в опалу нужно пояснить его статус! Видишь? Пичужит-то тебя нешуташно!

– Кто такие эти мокроеды? – уже не понимал шуток Тукитукич, как оглохший на фронте музыкант Криптенгаузер, и шептал всё громче, всё громче, и вот уже на весь зал, – Кто такие мокроеды? Кто это?

– Это те, которые всё едят мокрым! – продолжил шутить ему в ухо Соббакин, – Племя такое! Древнее! Живут в резервации на Чижовке! Зарабатывают на жизнь выделкой презевативов из цапельной бересты и валенок из плетёной болотной лозы. Разводят тритонов на мясо к шерсть! Ими изобретены сверхлёгкие летательные аппараты из рыбьих пузырей! Парни что надо! Перед нами один из них. Критик Натанов. Адюльтер Петрович. Он тебя пичужит, и скажу тебе по совести – рано или позно оптичужит! Это его профессия!

– Я подозревал! Ты знаешь, Я подозревал, что так выйдет!

Тукитукич задыхался от свого мирского одиночества и печали.

– Ну вот и хорошо! Расслабься и получай удовольствие! Слушай внимательно! Король рокн-ролла умер! Да здравствует король! Шоу должно продолжаться!

На секунду замолчав, гонители правды и таланта продолжили другим ртом: «Вот вы пишете-пишете, а вы знает, сколько стоит бочка нефти, бочка нефти? А сколько получает рабочий человек рабочий человек, годами простаивая в цеху в цеху перед домной домной, мартеном мартеном, экскалатором латором? От так! И чего стоит после этого вся ваша говняная писанина писанина после этого? Нужна ли она народу и партии? А? Не нужна!»

Это бочка сбила его. Климакс не сбил, Фромм не сбил, малярия не сбила, а бочка сбила. Не могли сбить критика, оскорбления и ложь, а бочка с нефтью сбила.

И он стал, заикаясь, читать-таки второе программное стихотворение и завалил – читал то преувеличенно растянуто, то не к месту убыстрялся и гнусил однотонным голосом, без знаков препинания, как дьячок в Смольянинове:

 
«Здесь земляне работают сильно
Собирая по весям куски
Чтобы жить им в пещерах обильно
И не чувствовать дикой тоски
И растёт, ох, УЕ и валюта
Чтоб попискивал доллар в ночи
Чтобы было в провинции круто
Собирать у руин кирпичи
Лишь тогда мы подымем отчизну
И заставим её блин запеть
А врагов мы отправим на тризну
Среди тварей и злаков говеть
А когда назовём мы отчизну
Скажем Зоной Экзе-Лоссиян
Глиноземной Эльценопутизмой
То такой перспективой я пьян
О какая большая забота
Гложет сердце моё целый день
Чтобы где то сказал Некто Кто-то:
«Есть у едноса, блинах, работа
Собирать на заимке корень
И такая забота большая
Гложет сердце моё агага
Ничего я прекрасней не знаю
Как мочить и патронить врага
Я от радости тихой сгораю
И клешни отвожу от лица
Нет у родины-матери краю
Направления и конца…
 

– Ну, что ж, хорошо! – выдержав полагающуюся менопаузу, сказал редактор Твердохлебов и хищно отпил губой из гранёного стакана, – Хорошо, но не ко времени! Хорошо! А раз не ко времени, значит плохо! Значит плохо! Хорошо яичко к Харистову дню! Два яйца хороши к двум христовым дням! А эти яйца вообще ни ко времени! Не к месту! Вот, что я думаю! Готовится надо лучше к приёму, гражданин! Лучше! Поверьте мне, вы ведь знаете, как я желаю вам блага, добра! Как я люблю вас!

«Ну, понёс, смержевец! Засрал весь эфир!»

Тебе совет великого поэта, – завыл пиит вопреки только что сказанному,

Который не умеет умолчать:

Иди в колледж,

Чтобы на склоне лета,

В Сорбонне порно-сайты изучать! – как говорил великий персидский поэт Армани Маниока.

Ему так нравилось слово «колледж», и он знал, что оживи сейчас Осип Манштюк, ему бы оно тоже очень понравилось.

Все заулыбались. За окном заливалась гармошка и дурашливый голос завывал:

 
Эх, Маруся, весёлые дела,
Я вернуся, хоть ты мне не дала!
К тому есть много, милая причин!
Была ты девочкой смешной,
Теперь с разбитой головой.
Лежишь у доктора и пьёшь ты анальгин!
Эх, Маруся! Я так тебя любил!..
 

– Но я и народные стихотворения писать могу! – пискнул Тукитукич, чувствуя, что по сговору, подло разводят его. Они убирают контрапункт из вечера, делаю всё чортовой клоунадой! Он чуть не плакал от того, насколько мило эта сволочь топтала его. Как они не любили его. Как презирали его. Толпа подлых бездарей и проходимцев! Мрази! Фашисты!

– Извольте! – уже улыбнулся людоедский редактор Твердохлебов, – Извольте!

Тукитукич сделал паузу, потом вдох, потом выдох, потом согнулся и посмотрел в потолок.

– Поэма «Крестяне»! – сырым голосом объявил после такой массированной подготовки Тукитукич. Он снова покраснел и начал пискляво читать:

 
«Это потом я спилася,
Стала плохою такой!
Слесарь Никифоров Вася
Бегал по сельве за мной!..
Тихие, нежные долы…
 

– Подождите! Хватит! Хватит! Хватит! – театральным жестом остановил чтеца людоед Твердохлёбов, – Не надо долов! Не надо пампасов! Не надо сельвы! Не надо Гольфстрима и Марианской впадины! Напишите просто – «По пашне». Бегал по пашне! Всё ясно, как божий свет! А вы что содите?

«Я им принёс скрижали, а они бросили их вниз! – не говоря ни слова, возопил, как юная царица Клеопатра, внутренний Тукитукич, – Я им говорю „Правда“, – а они говорят „Деньги давай!“. Я им говорю „Истина“, а они уши ветками заткнули, я им говорю „Жажду!“, а они „Ту Люсю! Ту Люсю!“ Что это такое? Какую Ту Люсю? Какую? Та ли это Люся? Нет никакой Той Люси! Та ли? Пошорске шолиих гладидьше? Шеркодах! Коо? Их? Саблезубые свинокрысы! Ёкамбоз! Безобозер! Экмантиль полнаёп! Писак шимпанзоидный! У тебя столь самонадеянный взгляд на мир, что хочется плюнуть в эти бестыжие, наглые глаза! Опускает мой замысел, замалчиват! Не получица! Не выйдет! Я вас всех всё равно поимею! Своим талантом поимею! Отымею в самом главном, в самом критическом! Упорством своим! Дерзостью замысла! Талантоми позой! Козлы! Судьба вас поимеет, а провидение засадит в кугу! Узнаете у меня, почём фунталих! Козлы фригидные! Моноклы анусные! Пердозы кегелдозерные! Фря безалаберная! Доцы нелюбые! Людишки!»

Всё же чуя, что за долгими спорами толку уж не будет, Тукитукич сгорбился, вытянул руку, забрал в конце концов свой труд от председательского места, завязал тесёмочки папки негнущимися потными лапками и вышел на полный воздух отдышаться. А на улице кипело весеннее солнце, откуда-то налетели воркующие голубки и воробьи, студентки на отшейных ногах пошли из университета, и было кругом так хорошо, что душа радовалась. Свежо дышалось вне старых стен. Красиво! Не всё плохо в мире! Жизнь продолжается!

«Хорошо-то как! – подумал Тукитукич, – Свежо! И город будто преобразился! Похорошел! Освежился! Как после дождя! Это солнце поработало себе на славу!»

Хотелось лететь на крыльях мечты и вечно любить существо другого пола. Что как оказывается, невозможно!

Город, шумящий и равнодушный город, его быстро успокоил и освободил от липких писателей.

Тукитукич неумело высморкался, и зелёная первомайская сопля упала в кармашек его златорунной рубашки.

Перед входом в писательскую организацию как прежде стоял бронзовый революционер Иван Карандашиков. Перепоясанный пулемётными лентами, он не только воевал, но и, не снимая портупеи и сапог, по примеру Наполеона, некогда любил многих местных женщин-красавиц, про которых потом ничего не мог сказать, предоставив суждение молве. А теперь, увековеченный за подвиги, на века замер в бронзе в маленьком, уютном сквере.

Понимая, что нужно паблисити, в шторм и в бурю Тукитукич занимался презентацией своих излюбленных мыслей.

Его последние книги, на которую возлагались надежды – «Солисты Родины», «Знаменитые Анарейские Киники», «Воитель Секлетей», «Предрассудки Горы», «Взятие Тиора, как вещность бытия», а также «Основной Юмористический Путеводитель по заветным Моисеевым Местам с картинками», на который возлагались особые коммерческие надежды, не были поняты ни общественностью, ни дружными черноокими соплеменниками, ни даже критиками. Все, что было фанатичным славословием, они посчитали насмешкой. Современники никогда не ценили величие своих величайших маргинальных гениев, никогда! Чуть Вилли не проворонили, Шекспира. Данте двести лет гоняли по миру. Т с ним та же история. Пришлось возвращаться к альме-матери, к короткой хлёсткой фразе, к шлягерворду.

И название было найдено – «Первошлягер».

Тукитукич воспарил.

«Я менеджер космоса! – твердил он, – Я выработываю стратегию поведения организаций в мировом информационном пространстве! Я… я…Я…»

Про такие амбиции, выслушав горячечные самовосхваления, алкоголики с осуждением говорят: «Я-я… Головка от $уя!»

Вчера он получил весточку от друга. Весточку он получил от друга из соседнего с Фиглелэндаей государства – Фиглелэнда, и в ней говорилось, сколь сильно там распространилась «всепроникающая бактерия национализма», как там велеречиво выражались и что «дело кончится по всей видимости плохо». На потяжении всего письма друг жаловался. Плевался чёрной желчью.

«Знаю я ваш Гоморонеж! – тут же по прочтении письма решил про себя Тукитукич, – Гнусный город! Там негров убивают! Флиппера запретили! Колумбийцев там всяких, чехов, сомалийцев и других черножопых коцают! Фашисты! Фраера соломенные! Фить-фить!»

Подумал Тукитукич и внутренне покатил тележку с металлическим ломом по дороге из жёлтого кирпича.

Да, любил Тукитукич добрых американских негров братской любовью, любил, а их коварных обидчиков из Европы ненавидел люто и навсегда. Кто же не любил тех, кто джаз умеет лабать? Как не ненавидеть тех, кто хочет помешать победному шествию джаза по планете? Это вам не «Сегодня он лабает джаз, а завтра родину продаст! Дудки!

Негры были источником джаза, а потому нацией святой и неприкосновенной.

«Туто нада жоско! Жоско! Жоско нада с этой бациллой поступать! Жоска! Бать жос-ска! Жос-с-с-сско!» – твердил он непрестанно, сжав кулаки и прогуливаясь по углам своей квартиры мягкими так называемыми «кошачьими» шагами. Говоря речь, Тукитукич закидывая полу-лысую голову, как боевой галльский конь при виде мощных римских легионов.

Друг Сава Гоффманнфункель из Гоморонежа не только написал освежительное письмо, но и прислал чёртову прокламацию, которую незадолго до того разбросали по городу тамошние рационалисты. Это были стихи:

 
СлавянскIй НационалЪ
– Ой, скажи-ка ты, братан,
Отчего ты часто пьян?
– Ой, скажи-ка ты, браток,
Что ты ходишь без порток?
– Брось в отверстие стократ
Грусть и мысль угрюмую!
Я скажу тебе, камрад
Всё, о чём я думаю!
 
 
Тихие люди – в земле!
Ничего им не будет сказано!
Словно как в сказке безумный крупье
Выкинул Славянам зерро водолазово.
Телевизор вам и водка,
Вместо пряника и плётки!
На хозяина работа,
Два притопа, три киота,
Вот вам жизни идеал!
Ты не понял, но понял!
 
 
Славянам благо не сулят
«Товарищи» в пути.
«Осталось Нам, как говорят,
На кладбище ползти!
Осталось жить в чужом дому,
(Который был Твоим),
Осталось класть в свою суму
Остывший пепл и дым!»
Земля Отцов в руках чужих,
Язык Твой – в кандалах!
От славных дел, от дел Твоих
Остался смертный прах!
В тот страшный час, когда вино
Впитается в гранит,
Возьми оружие! Оно
Тебе принадлежит!
Знай – только раз в твоей судьбе
Подобный час пробил,
И возврати всё то Себе,
Что Бог Тебе сулил!»
 
 
Слова из ртов льются:
 
 
«Та-ла-ла! Ум-па-па! Ум-па-па!»
Фьюить!
Лежбище!
Славянских людей последнее прибежище —
Лозунг:
«Даёшь
Национальную
Революцию!»
Надоели воры,
падшие духом,
нищие!
Надоели!
Надоели
ваши замки синебородовые…
 
 
Лучше бы, бляди,
снабдили жильём и пищею
Поколенье новое!
Квартир им не будет,
Жвачки – навалом!
Кто судьи?
Банкир,
Вампир
и Гном!
Знаю, как судит эта тина!
Мои родители лежат в земле:
Отец – коммунист,
мать – беспартийная,
А я – Национальный Социалист!
Нас всё больше,
а будут – рои!
Не будем перед всякой сволочью гнуться!
Что мне ваш Херуслим?
Инородцы по норам жмутся,
Они не герои,
Не нравится им!
Не нравится им,
Что мы здесь свой мир снова отстроим,
Для себя и для своих детей —
Мир без попиков,
комиссаров,
прездюг,
царей!
Наш Вождь будет Воин!
Только б поскорей!
Да! Это – новость для неверующих Фомы и Якова!
Наш телеграф передал изустно,
Брякнул:
«Мир без попов и закулисы пакостной, аховой,
Мир,
Где
Есть
Место
Для
Всякого
Русского!»
Знай, двухголовый и ты, ряса,
Знайте, любые —
Мы не только пушечное мясо и склонённые рабьи выи!
Мы – дело другое!
Мы – больше!
Мы теперь просто большие!
Мы выросли из коммунистических распашонок.
Я теперь не индюшонок,
Между нами говоря,
Чтобы крякать:
«Кря! Кря! Кря!»
 
 
В трёх соснах вам нас не водить!
Больше не будем слушаться!
Нам
всем
владеть!
Нам – Быть!!!
А вам..
всем быть…
в лужице!
«Мы на радость всем буржуям
Мировой пожар раздуем!
Мировой пожар в крови,
Господи благослови!»
 
 
От чубисовых хайдарок,
От нашлёпок, от припарок
отрешимся!
От хайдаркиных чубисок,
От продажный этих кисок
отрешимся!
Мы проклятым либералам
Вдуем так, что будет мало!
Для рабочих и крестьян
Что их лажа и обман?
Мы напишем книги новые!
А я – старые сотру!
Стяги новые
парчовые
Будут реять на ветру!
Нам на красном фоне круг —
Мать,
отец,
учитель,
друг!
Нам на белом фоне крест
Никогда
не надоест!
Вспомним, как нас крестили крестом калёным в двенадцатом веке,
Отучая от Своих Богов и понятия о Человеке!
Опускали!
В трёх соснах водили!
Нос крутили!
Ничего!
Разберёмся!
Выдюжим!
Будут у нас в Вычегде свои Боги и свои Биплии —
вашим – не чета,
А вам предстоят
маета дороги,
Архивный фиакр,
дроги
и вечная мерзлота!
Хватит Нам вашего векового бреда!
В руках у нас не детская палица!
Избитые,
униженные,
ограбленные,
преданные,
Русские пробуждаются!
Поднимаются с колен и из земли!
Вот дяди мои из белославянских полей встали.
Как смогли.
Отряхивают землю с кудрей.
За что их положили?
Чтоб их матери рыдали?… а им после…
– по пять рублей?
За двух сыновей???
Да?
На старость и развлечения?
«Всено-о-о-оощное повече-е-е-е-рие!!!
По-о-оо-мянем Фо-му-у-у-у-у-у-у-у-уу!»
Тфу!
Власть возьмём, как у нас брали,
Без шума в день рядовой —
Как у нас брали,
Когда мы веками спали
С вашей палёной водкой под головой!
С вашими марксами и христами!
Знаем!
Мы не будем глупцами, как были!
Что Рублёвка?
Нам и Мир – мал!
Даёшь
РЕВОЛЮЦIЮ!
Будет в силе —
СЛАВЯНСКИЙ
СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ
НАЦИОНАЛ!»
 

Прочитав, Тукитукич перекосился лицом и порвал бумагу сразу же и на многие клочки.

Она ему не понравилась по разным и вполне понятным причинам. Ойлюлюшеньки, как не пондравилась!

«На красном напечатали! Жертвы „Макдоналдса!“ Недобитки диснеевские! Забодай их крукуку! Правильно говорил архитектор Абстолов! Правильно! Национал… Рационал… Тьфу! Бездари! Вот мои пословицы бы почитали! И откуда они взялись? Чёрт вас всех подери на наши кучерявые головы? Надо что-то делать, … их мать! „СионКомИнтерн“ кликать что-ли,!… их всех в …!?»

Идея счастливого солнечного доноса в секретные органы приятно завитала в слегка электрическом воздухе.

«Я сражался против стукачей в самые страшные времена, чурался этого в Обрезании, но теперь времена изменились, да, очень изменились, принципиально изменились, – решил он, – Фашизм не пройдёт! Я должэен этому помешать! В этом мой, так сказать, гражданский и патриотический долг, так сказать! Промедление смерти подобно! Теперь мы по одну сторону баррикад! Заявлю! Да! Завтра же заявлю!»

До утра было далеко, и Тукитукич долго не мог заснуть, вперялся во тьму невидимыми во тьме чёрными глазами, ворочался в постели, сминая звёздные солдатские простыни.

Ночью ему приснился юный прыщ на лбу, такой прыгучий, такой вёрткий, Смешливый. И сон был хорош! Но ждать от такого сна чего-либо позитивного было смешно.

Прыщ был живой, милый, общительный, когда с ним мирно заговорили, он потребовал за услуги крутых правительственных наград и иного внимания к своей персоне. Когда же не добился желаемого, сморщился брезгливой гримаской, перекосился и стал без разрешения убегать…

– Товарищ Прыщ, куда вы? Вы куда, товарищ? – крикнул ему вслед председатель раздаточной Комиссии Иван Заболдаев, о котором, если придётся, мы ещё расскажем. Но не внял товарищу Заболдаеву нахальный Прыщ, не внял. Заболдает сделал хватательное движение, парализовавшее во времена Тришкиного террора даже мух, и шваркнул клешнёй по металлу.

Но Прыщ, хватась залатанной грязным бинтом рукой за воронёный револьвер, уже был на соседней крыше, и даже как казалось, улыбался оттуда глумливо.

Заподозрив неладное, за ним сразу же послали в погоню тачанку с горлопаном Железняком и пьяными матросами в хвосте, прыщ не собирался сдаваться, часа два пьяный в дым катался на дрезине по узкоколейке, отстреливаясь драными валенками и мокрыми сухарями. В конце концов, пройдя по ветхим крышам весь Драновский выселковый район и изрешетив дюжину врагов, был изловлен у Козлодоевской межи. Пойманный у самой заставы, прыщ убегать прекратил, сдался на милостыню, сложил руки зетом и стал льстиво разговаривать о жизни и за правду. Как жрецик! Склонённая голова, сюсюканье, коленопреклоненье. Смотреть мерзко! И слова при этом понёс какие-то нехорошие, гнилые, всё «надысь» какие-то, «токмо», «исполать», «иконка», «свечкин огонёк, как мотылёк». В общем, прыщ был подозрительный и слишком уж походил на сервильного шпиона, решившего подорвать струной северный морской путь. Настоящий, сука, предатель! Слишком явный, чтобы простить!