Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-ааааааааааааа! АААААА ААААААА!!!! АААААААА! – кричал вороватый ветеран, – А-а-аа! Хор-о-о-ош-ш-шая! Не на – – – а – а-а-а-а-а-а-а-а-аа…

– До?

– До! До!

– До диез, сука? Кто тебя учил музыке? Кто?

– Как хотите! Не на… даааааааааааааааааа ааааааа ааа ааааа!

Старец метался, как Давид по пустыне Негев, благовествуя. Из конца в конец, из края в край, из веси – в весь, из гаммы – в гамму. Сжёг золотого телка и дрочил, не преставая. Одновременно он маялся, как Голиаф, что не мешало ему быть похожим на парихмахера Саула. Или даже, чем чёрт не шутит, на изобретательного Давида… То, что он был при этом Сизифом, у которого крадут печень, об этом следует вообще умолчать.

Алесь же молотил не уставая, полагая, что за разговорами не управится и к святому Троицеву Дню.

От побоев всегда согнутый дугой древний прохиндей Козько теперь разогнулся и, уворачиваясь, шустро, как молодой горный козёл, скакал по неровной, кучковатой подзолистой земле, ища для себя выхода, а князю – славы.

«…Мать его не успела

Даже слова сказать,

За рабочее дело

Он ушёл воевать!» – всё выше пел Хидляр, настигая живую кривду.

Как козёл на пашне, исторический старик метался между корявой, но доброй вишней и стройным, но колючим благородным боярышником.

«На, ворюга! Получ-чи! На, сук-ка! Долго я тебя ждал, гнусный педриот! На! Есть, знать, ещё места, где воздаётся неправедным!» – шептал Хидляр, обливая сердце кровью священной справедливости.

Где-то вдали пел весёлый быстрый поезд «Нежнотрахов– Кизловоньск», увозя весёлых счастливцев в тёплые края. Казалось, что с крыши этого электрического поезда от удовольствия и радости жизни клубами из высоких труб идёт белый мультипликационный дым.

О юг, где тепло, жёлтое солнце и зелёные яблоки в руках у розовых девушек! Как там? К чему такие вопросы? Конечно, там было хорошо! Там пели райские птицы, широкие мраморные лестницы сбегали к голубому, кинематографическому, пока ещё не буйному морю, колосились финики и конопля, взрастали витаминные топинамбуры и взвивались тёплые солнечные фиги, чьи листья, как известно, в древности закрывали интимные места у античных скульптур; а в одном месте, а именно в Ботаническом Саду чудесного города, сбегавшего террасами к морю, росли вопреки всем прогнозам ещё и маленькие, скрюченные, неестественно зелёные бананы. Они не успевали созревать, ибо их съедали в ранней юности. Рай, да и только! Это было так далеко, что почти не верилось, что это реальность.

А в континентальной плоской Фиглелэнда было холодно и паскудно. Особливо некоторым пресонажам. Мерзляки! Буржуйки! Хорошо было бы, чтобы мир был устроен так, чтобы хорошим людям в нём было тепло и уютно, а плохим всегда холодно. Все великие умы человечества пытались создать механизм, способный отделить козлищ от ягнят, выделить лучших и всегда почему-то это выходило у них не слишком удачно. Я тоже хотел бы победы для праведных, да только знаю, что такого никогда не будет… потому что самый плохой человек часто из гордыни считает себя очень хорошим, а самый хороший часто из робости и скромности числит себя чересчур плохим.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а – а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-аааааа-а-аа-аа! – визжал прежде молчаливый прохиндей В. И. Козько, прорываясь наконец сквозь тернии, звёзды, огонь, воду, медные трубы и прочее к спасительной железной калитке. По пути он тронул лицо, покрытое раздавленной ягодой, и ему показалось, что это его мозги и запёкшаяся кровь. Его сгустки плоти и интеллекта. Его своячесть! Самость! Как он ещё жив! Неужели же он умрёт? От ран! Многие не сразу умирают, а спустя время, потом, в больнице, от ран, от воспаления, от проказы… О-о-о!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-А-А-А-АААА! – завыл он тогда совершенно нечеловечески, но уж очень музыкально. Это был вопль обессилевшего сумчатого скунса, берущего с разбега Эверест.

Лавины пошли с гор, Бог Мардуфа громыхнул железами, солнце затуманилось дивными блёстками, розовопёрстая Эос шустрила на агоре.

Наконец привлечённый шумом и криками удивлённый Господь выглянул из-за синих гор.

 
«Мать ему не успела
Даже слово сказать,
За рабочее дело
Он пошёл воевать» —
 

спели белые ангелы, покачиваясь.

«Немец или ещё кто, в принципе неважно» – подумалось меланхолически, и вспомнился Фёдор Михайлович, которого в таких случаях всегда не к месту поминали вместе с этой мерзкой слезинкой.

И – как смертельно подраненный, новый Паниковский – Козько неровной иноходью выскочил за территорию садоводческого концлагеря, ещё сжимая в руке огрызки пустого пакета, на котором таращил глаза чернокожий человек с саксофоном, а потом побежал, побежал, помчался, прихрамывая, вдоль прозрачной ограды, понёсся, оглядываясь, нет ли вдобавок ещё и погони, полетел. В глубине души он преклонялся теперь перед высокой мстительностью соседа, давая себе слово больше не испытывать судьбу.

Погони не было.

Хидляр скорбел.

«Где же погоня?» – думал дедок.

«Куда делся этот славный подонок?» – спрашивал себя Алесь.

«Кажись отстал!»

«Не пойму! Упустил что ль?»

Хидляр уже забыл друга и скорбел о мире философически, в мировом масштабе, не принимая во внимание родной город и его незабвенные черты.

Он стал слушать музыку, какую любил все последние годы – неистовые арийские песни. Он слушал эти песни, звавшие его к другой жизни, счастливой жизни, жизни, быть может, уже невозможной на земле. Но от этого эти песни не становились менее сладкими.

Он грезил теперь о счастливом будущем мира, мира без воров, взяточников, всяких ушляков. Мира, где лучшие имели бы парадных ход в жизнь, а худшим ход был бы заказан навсегда и всюду. Он скорбел по погибшему миру братства, в который так верили его отец и мать, ушедшие в землю без надежды. Он оплакивал последнее, высокое поколение, прошедшее перед его глазами и его ужасную, обворованную судьбу.

«Вечная память!»

Когда этот мир снова придёт, он будет радоваться ему, а теперь он будет скорбеть о мире старом, несовершенном и злом.

«Почему он так жесток ко мне? Почему? Это не человек, а пингфлойд какой-то!» – в других, гораздо более грубых словах думает в это время наш престарелый страдалец, раздирающий грудью сгустившийся воздух.

«Зачем? – говорит Алесь про себя, едва скользнув по спине убегающего престарелого друга, – Зачем? Пройда! Зачем ты жил, вонючий конёк-горбунок? Жопа, зачем ты существовал в мире?!»

Кинический вопрос повисел в воздухе и, повисев некоторое время, через некоторое время растворился.

«Но риплай! Нет ответа! Беш пераза уно!»

«Нам надо решить для себя вопрос: мы хотим существования государства, или своего народа, своего племени? Это отнюдь не одно и то же! Нам не нужно государство, под прессом которого веками гибнет племя, нам нужно только такое государство, которое способно научиться наконец – то уважать и поощрять наши национальные особенности! Культурнотворческая нация не должна погибать вреди словесного блуда инородцев! Десять веков анти-славянской истории мы должны приговорить и осудить, как историю оккупационных режимов!»

Когда в кромешной темноте восьмидесятилетний орденоносец Витёк Козько, не вякнувший ни слова в свою защиту, убегал, кренясь на левый борт, по дороге из жёлтого кирпича, он явно был не в состоянии давать ответы даже на такие простые вопросы, как «зачем».

Полный сил и желаний, спартанец Херофак, посланный в Афины доложить о триумфе в битве при Фермопильских Камышиках бежал гораздо медленнее, чем престарелый придурок и ветеран невесть чего – Виктор Иванович Козько.

Успеют ли?

Наконец В. И. Козько добежал до чахлой кленовой посадки, порубленной на дрова и стропила. Последние миллиметры давались ему особенно тяжело, с трудом. И только тут он выдохнул весь свой мерзкий ядовитый углекислый газ, как будто копил его сто тысяч лет на дне своих поганых лёгких в попытке сладить с мировым потенциальным потеплением климата.

«Этот равнодушный кретин-убийца издевался надо мной, как мог, изголялся надо мной, как над писюном – мальчишкой, падла, ломал комедию, сволочь, пародировал священный суд, негодяй, говорил, что разопнёт на осине, гад, как Харизмуса, сук-ка, пял… Песни пел! РЭП унд ПОПС! Хуже всего! Песни пел!!! Падла!!! Ах, какая же это падла!!! Репенпоп сраный!»

И только осознав величие момента, понимая беду свою, он поднял голову к Дону Великому, приклонил голову к дубу и зарыдал, зашёлся, не забыв выразиться очень красиво и поэтично: «Ты будешь срать кровавыми слезами, подлый инициатор, ты будешь…!»

А Алесю в то же время вспомнился английский король Генрих Восьмой с жёнами своими и неописуемой раблезианской кухней, паштетами, тяжёлыми восточными винами, и прочим. Как причудлив был его мир, как самостийно мироощущение!

«Ах, Генрих, Генрих! Что ты был за человек? Убивал ли ты своих жён, или это байка? Тогда очень модно было убивать жён, время было такое! Чего ты хотел от жизни?»

И снял мокрую рубаху.

«Что-то я задумался, а о деле забыл! А куда делась эта старая битая сука? Я забыл его распять на сосне! Забыл напоить его уксусом! А кто его саданёт протазаном? Вообще… где он?» – спросил себя Алесь, очнувшись от краткого тонизирующего забытья, и оглядев опустевшую печальную акваторию дачи и общую окрестность, будто написанную пьяным Сандро Боттичелли. Врага не было. Он исчез.

«Надавали ебуков —

Он вскочил и был таков!» – констатировал точный Хидляр, переводя взор с калитки на тучное небо.

А битая сука меж тем была уже довольно далеко.

От обиды и боли беглому праведнику неистово хотелось ссать, и здесь, под молодым клёновым растением или может быть под можжевеловым листом он отчаянно, из последних сил опростался: вырвал ремень, одним махом расстегнул на ширинке две пуговицы, вывалил адамов агрегат и, несмотря на крайнюю степень потрясения, вызванную оскорблением его чувства собственного достоинства, выгнувшись как большой греческий кувшин, называемый искусствоведами обычно «краснофигурным, школы Бартоламео», дал полную волю своим самым естественным и потому самым низменным, самым гнусным инстинктам.

«Пс-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-сссссссссссссссс!» – прозвучало в хрустальном воздухе, – Пс-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-ссссссссссс-ссс-сс!»

Струя забила, орошая листы, даруя облегчение и надежду.

Оу!

Как хорошо было бы, если бы не было так плохо!

И он заплакал во время поступка. И навзрыд. И зарыдал. И закинул голову, как оперный жиголо.

Ему было нестерпимо больно и обидно, и за аронию, которую не удалось умыкнуть у этого молодого, мутного, неприятного, да ещё как неожиданно выяснилось, мстительного и жестокого ушляка-фашиста; ему было неожиданно больно и за пакет с фиолетовым негритосом, который был во многих местах порван палкой и многими пионерскими ногами, когда пострадавший, он, Козёк, пытался прикрыться им, как щитом, и за старое тело, мучимое сейчас недальновидным провидением и синяками. Всё было плохо! Весь в синяках и в ссадинах! Как теперь вернётся он домой, к жене своей, как? Не сам он пришёл к соседским кустам, не сам, его жена, его кривая ё… Маргарита послала, медичка, вместе с ней сто лет прожил, сучка, иди, говорит, и не возвращайся без соседской аронии, иначе убью тебя! Это баба говорит мужу! Жена говорит! Убью суку! Так сказала она ему, то есть мне и обозвала «пидором». Последние десять лет их то есть нашей райской совместной жизни она и не величала его, то есть меня, иначе. А за что она меня, то есть его пидором обозвала? За то, что пятьдесят пять лет жизни жил с ней, претерпел всё по самые помидоры и нёс в гнездо самые лакомые куски государственного пирога – канифоли, сургучи и колхозные мяса? Судари мои! За что, скажите на милость такой облом?

Но и негра было жалко. Жалко было широкомордого, фиолетового негра с пакета, да и настоящего негра, какого недавно замочили отвёртками хулиганы на улице Пионэрской в славном городе НежнотраховЪ (Жлобской), всё равно было до слёз жалко. Кто его знает, почему его замочили, потому ли что негр, потому ли, что наркоманы, потому ли, что судьба у него была такая чёрная, или по какой другой серьёзной причине, кто знает. Наука умеет много гитик! Может, налаживал в нашем славном городе сеть по сбыту наркотиков, и напоролся на конкурентов? Один Бог знает, за что на самом деле замочили негра. Негритоса этого! Небось, к белым бабёшкам приставал на каждом перекрёстке на предмет сексуального соития. Ладно, у наших баб есть предпочтения и предрассудки… Ладно уж негра замочили! … с ним! Но его, заслуженного ветерана Козько, мочили за что? За что мочили сейчас бывшего председателя Приреченского райисполкома, а потом работника неоперившейся кооперации персонального пенсионера Виктора Иваныча Козько? А потом радетеля железной дороги за что мочили в сортире? За что? За то, что проявил рачительность и собрал ягоды, которые этот негодяй никогда собирать не стал бы, так они бы и висели у него до холодов и птиц, как в прошлом и в позапрошлом году! Тогда он и слова не сказал по поводу сбора ягод на его территории!!! Ни слова! А теперь мочил его! И главное его мочили без свидетелей, наплевав на только что принятую Конституцию Фиглелэнда, вот что плохо, ни фига не докажешь в ёханом Народном Судилище г. Нежнотрахова, ни фига не докажешь!

Он плюнул в них такой страшной розовой слюной, что муравьи, на которых бог послал, тут же скоропостижно затосковали и скончались в глубоком горе и колаберной агонии. Истинно говорю вам!

Полное мизери! Айлдфакинюкрэш! Мо энд мо энд мо! Вериз ю призон?

Струя его была, хоть и жёлтой, но такой же неровной, как походка, голос и дыхание. Он себя не узнавал. Не та струя, что сорок лет назад! Не энергичная. Не боевая! Какая-то дряблая! Постарел герой! Опустился! А теперь он что? Герой? Ни… подобного! Так, фуфло портерное! Струйка!

В моче героя было много железа, свинца, колаберной серы, олова, цинка, серебра, алюминия, стронция, полония, калия и поташа, а насчёт меди, свинца, золота и кобальта Афтор не совсем уверен. Тут есть сомнения!

«Тройка у меня в школе по химии была, тройка, жаль!» – мелькнула у Козько преступная в данной обстановке мысль.

Посмотрев туда, где раньше было полуденное солнце, шелудивый пёс Козько горестно закатил собачьи глаза долу. Он кренился на правый бок, как «Титаник» перед почётным потоплением в затоне.

Глаза его были непонятного цвета и отсвечивали кипящим китайским фосфором.

И побежал он к бедной людской станции, где качались две в дупель пьяные отпетые личности, хватавшие друг друга за груди в попытке доказать птичьим клёкотом свой человеческий и гражданский Афторитет, грохотали бесконечные, мятые, чёрные, адские цистерны; рыжие, посыпанные перцем платформы, увозившие набекрень дельное народное добро, и со времён пращуров неугасимо горела перекосившаяся дощатая вывеска «п. о. ТРАХУЧХОЗ» – бывшая «Станция Тёртая Орловка».

Рядом с циркульными железными путями трудовой народ ночи напролёт, чередуясь с дачниками, неистово пилил защитную полосу на дрова, полагая, что врагу ничего нельзя оставлять так.

Что-то изменилось в мире. Новые ветры дули с запада на восток, полыхая сухой ковыль и жёлтую мать-веснянку.

Узнаю, узнаю тебя, милая станция, узнаю!

Маленькие закоптелые домики туманились вдали, символизируя дачи и деревню. Они были словно нарисованы гениальным художником на светлой дали. Хоть Орловка была и тёртая, но тем не менее – орловка!

Облака. Стояли высоко и неподвижно. Чем-то пахло, не сказать даже, что приятно. В посадках визжали электрические пилы – там браконьерствовала семейка ветеранов войны, добывая дрова у родины.

Погорелец долго мыкался под черепашьим козырьком станции, где чернели ласточкины гнёзда, мялся у закрытой железными прутьями кассы, не находя заднего места, тщетно ждал электричку, опирался на поручень, как Пушкин, и ни с кем не из коматозных мешочниц, сидевших на жерди, как курицы на насесте, всуе не разговаривал.

С вокзала он шёл, не глядя на автомобили, а они, словно чувствуя его состояние, шарахались по сторонам в лужи.

Дома, при входе, от накопившегося чёткого адреналина, он так неистово заорал на родную жену и мать детей, что у той от такой крамолы упала в чан пластмассовая челюсть.

И она замерла на секунду, а потом открыла крокодилий нечистый рот и понесла правду.

И слёг.

Через три дня он помер.

Слава Богу!

Глава 21
Возвращение белого генерала Дерьмоножкина

Итак… Ровно семь минут двенадцать секунд до распятия. В акватории пониженное давление. Полнолуние. Вампиры и сойки на взводе. Аутсорсинг.

Юморист в нездешней фамилией.

«Вся эта гнусная попса, несущая чушь с экранов учит мой народ не жить, а учит его умирать, учит его смерти. Они не зовут его к нормальной жизни, они хотят нормальной жизни для себя за счёт ненормальной жизни для большинства славян! Когда Гиглер пришёл к власти, половина Тевтолийцев лазила по помойкам в качестве лишённых жилья бомжей и ходила по миру, не зная, что им делать и влача на плечах старые рюкзаки. И эта власть, которая ввергла мою бедную нацию в бомжевание и рюкзаки, ещё что-то смеют пикать о Гиглере! Никто здесь не выселен и не скитается по свету, кроме моих земляков, славян! А устроившие это, посмеиваются над нашей национальной смертью! Как хорошо! Как хорошо тут у вас и весело! Смехуи! Вон отсюда! Вон!

Странное у нас государство. Оно может создать какую-нибудь структуру, занимающуюся спасением от природных катаклизмов, наводнений там всяких, землетрясений. Вытаскивать старушек из-под завалов, тушить пожары. Но жертв общественных катаклизмов, гибнущих сейчас тысячами на свалках и подвалах, оно спасать не собирается. Таким образом, оно не хочет признавать свою вину перед этими людьми и нами, на глазах которых это трагическое, подлое безобразие происходит».

А юморист продолжал распинаться.

Он уже переоделся дурачком и теперь санкционировал глупость народную языком и выпученными глазами.

«Что-то знакомое, донельзя знакомое было во всей этой каталиптической мерзости».

По радиво на веранде меж тем уже шла важнецкая дискуссия. Вкрадчивый голос костерил несметно расплодившихся рационалистов-рационалистов, поминал убиённых негров и утверждал, что «коренное население является совершенно неконкурентоспособным по сравнению с ушлыми переселенцами, и посему должно автоматически заменяться на приезжих». Надо, де переселенческую амнистию для незаконно проживающих на территории Фиглелэнда совершить и не слушать сомневающихся и возмущённых разумом аборигенов. Всех пустить, всех простить, а своих можно… послать собирать банки на свалках. Лентяи потому что ль, и толку с них всё равно никакого, яволь, не будет.

«… вам!!! …!!! – подумал Алесь, – В массе люди нелюбопытны и не воспринимают того, что выходит за рамки потребностей сегодняшнего дня. А о построении жизни их сообщества на столетия, о разумном плане они знают только то, что это «невозможно», что это «диктатура», «фашизм» и это «очень плохо».

Они уже забыли, что путь, пролагаемый совместно удесятеряет их силы, что вера в правильный выбор нации делает их сильнее в сто раз, а первые успехи дают им крылья на тысячелетия побед.

Отдельные святые молчат, ибо знают, что народ пока ещё не готов их поддержать, а тысячи лжецов с миллионов телевизоров заполняют время. Но Бог расставит всё по своим местам! Бог знает наши страдания! Они не оставили моему племени никаких областей применения сил и талантов! Кроме одного – устроить здесь региональную революцию. Так и будет! Им запомнится навсегда наша национальная революция! Если нам, славянам суждено уйти, мы должны оставить от этого подлого мира одни обломки! А пока подведём итоги. Ложь утвердилась высшим мерилом истинности. Мелочи они сделали главным. Главное пытаются закопать в землю. И это у них почти получилось. Народа больше при них нет, и не предвидится. Не нужен! Подумать не мог, что будет такое! Не мог подумать, что такое в принципе возможно! Суки! Врёте! Врёте! Нас не возьмёшь!

Моя страна в минувшей войне сложила оружие без четверти двенадцать – я прекращу борьбу в пять минут первого!»

Алесь поднял голову и долго сидел на веранде, на стуле, глядя в чёрное окно.

«В Фиглелэндаю возвращён прах белого генерала Дерьмоношкина!» – отрапортовало круглое радео, уже забыв о перевозке императрицы, – Это триумф демократии и свидетельство выздоровления народа, впервые с тех времён, когда…»

От судьбы не уйдёшь!

 
Задумавшись о древней старине,
Где и виденья, кажется, мохнаты,
Я часто думал – по… ли мне
Моя страна, её гробы и хаты?
Её поля, трактиры и таверны!
И пчёлка, прислонённая к стеблю…
Я понял, что теперь наверно
Мне это дело точно по…
 

«Разумеется, и белый генерал Дерьмоношкин был тоже довольно-таки молодой человек среднего роста и упитанной комплекции с усами и манерами фата, причём наверняка носил, как пить дать, белые перчатки на всех ногах и руках! Знаем вас всех!» – допустил Алесь первую мысль.

А тут и вторая вторглась.

«В гражданской войне он был бит и убежал от тогдашнего народа. Его выкинул народ, и не думая о возвращении. Что же сейчас возвращается: прах, позор, или ещё что?»

А радиво не сдавалось. «Вау! Два настоящих яйца Фаберже снова на нашей родине. Нашёлся, наконец, одинокий радетель-олигарх, способный на подвиг перед отечественной культурою!» – вдруг велеречиво и оптимистично заверещало вражье радиво, ускоряясь в темпе и даже как бы захлёбываясь от гнилого энтузиазма..

И Алесю показалось, что оно в какой-то момент покраснело от стыда за свою несусветную брехню.

Когда он вышел из туалета, одно его плечо было выше другого.

Почему никто не подскажет ему, этому олигофрену, построить по всей великой Фиглелэнда приютов для кошек? Почему никто не наведёт на эту мысль? Фаллос Фаберже на подходе! Слава Богу! Будем надеяться, что они в хорошем состоянии. Наша родина в очень скверном состоянии, но это совершенно неважно пред такими новостями, главное, чтобы яйца и тело покойного императора были в хорошем состоянии. Это символ примирения нации и… татата-татата… Но почему, когда они радуются хорошему состоянию трупа императора, они так огорчены прекрасному состоянию этого засушенного классика марксизма и хотят его сразу закопать? Что за двойной стандарт, недостойный приличного человека?»

«К чему добиваться уважения тех, кто не желает уважать нас из зависти?!

«У них, этих наглых свиней как бы нет денег для того, чтобы вернуть людям их сбережения. У них нет денег ни на что стоящее! Эти сбережения были инвестициями, то есть реально стоили втрое, и бедные граждане вкладывали деньги в супер-корпорацию, называвшёюся «Великая Народная Республика»! У них всё отняли без объяснений! Разграбили, разделили, а теперь смотрят на плоды своих усилий и не знают, что им делать! Эти суки! Нет денег, чтобы кормить детей, вызволять бомжей, лечить больных, но есть деньги – строить сумасшедшие особняки с башнями Синей Бороды, возводить зловонные Харистианские капища и развозить по миру трупы абы кого. На это есть деньги! Общество разделено на враждебные полу-бандитские кланы! Навсегда наших родителей и нас лишили естественных конкурентных преимуществ! Нет, это не государство в привычном понимании этого слова, нет! Люди погибают – миллион в год! Хоронят многих в общих ямах! Люди бродят по помойкам, банки собирают, спят и умирают зимой на остановках, а эти гниды смеются, и сказки о демократии сочиняют!

Молодёжь занята абы чем, пьёт, куролесит, курит, колется, остальные сидят, как идиоты, в киосках и плесневеют мозгами, как пидоры! И это – ИХ государство!? Стыдно-то как! Господи! Как стыдно! Как стыдно мне! Пропади они все пропадом! Рассыпься, гниль! – возопил вдруг про себя Хидляр, – племя лжецов и преступников, дорвавшихся до власти над нами! Что это за жизнь, основу которой составляет подкарауливание ближнего своего с тем, чтобы отнять его собственность? Выселить старика из квартиры и устроить приют для кошек – это что-то новенькое! Что это за основа? Это что, основа, фундамент государства? Или они, власть имущие хотят, чтобы их самих не подкарауливали, а мы тут внизу пожирали друг друга и возили трупы страстотерпцев по всей стране? Наивные кретины! И это всё? Тогда не надо мне вашего государства! Не надо вашей конституции, правительства, суда, вашего гимна не надо, присяги, ничего от вас не надо! Пожирать друг друга можно и без гимна и суда! Кретины! Сами будете перемалываться в своей мясорубке! Но нам ведь нужно другое! Совсем другое! В очередной раз мы соблазнены скверной и в очередной раз мы должны её уничтожить с тем, чтобы угнездить гармонию у себя в доме. Если это ещё возможно!

Это мои земляки оказались и в самом деле меньше всех приспособленными к этой торговой, либеральной чуме. Их никто не готовил, их, меньше всего хотевших этого, бросили в этот беспредел, как инков бросили в алкоголь и Харистианство. Они стали гибнуть! Миллионами! Под смех этих сволочей, мол, сами виноваты! Суки великие! Что сделали с народом моим!? Почему вы живы? Суки великие!

«Как часто мы смионских проходимцев пускаем в дом, их вкрадчивость сочтя за золотой, чтоб скоро сожалением казниться под ветром вьюг и видя дом пустой. Чтобы ощупать порванный карман, ты должен над полою потрудиться и полным посчитать пустой стакан, над коем воет старая волчица».

Мы должны понимать, что когда человек другой нации говорит славянину: «Мы живём в многонациональной стране!», это значит в переводе: «Ты должен уступить свою законную землю и своё законное место на земле чужому! Чужим! И сделать это не потому, что ты кому-то что-то должен, а потому, что так поневоле делал всегда и все привыкли, что ты – дурак, и потому, как всегда, отдашь всё сам!» На самом деле это они живут в многонациональной стране, а мы – в своей собственной, где есть только МЫ! Ещё страшнее, что некоторые слабые и несознательные славяне поют такие же песни, мол, кто здесь будет работать, то да сё… А инородцы им аплодируют.

«Како карош Ваньёк! Каки песенки поёт! Спляши ишо!»

Но они должны знать, что аплодисменты по этому поводу означают аплодисменты вашей смерти, и не более того!». Позволю себе быть пророком и утверждать, что смехуям этим здесь ещё накостыляют так, как никогда и нигде не костыляли! Так накостыляют, как нигде не костыляли! Даже в Керомании меньше накостыляли, чем накостыляют здесь! Сильно накостыляют! И Красный Крест с Ёханным Полумесяцем не добегут!

На такие просьбы мы обязаны отвечать простым и понятным вопросом: «Пройда, пулю в лоб хочешь? Помогу!»

Так размышляет наш герой, проходя в арку напротив ларька с конгениальным колониальным товаром. Здесь он поправит околыш своей козырькастой кепки и замрёт на секунду, как Троцкий, оглядывая живые окрестности острым пронзающим оком.

«Инородцы волею судьбы получившие возможность негативно воздействовать на нашу жизнь, избирали из огромного многообразия национальной жизни славян лишь то, что позволяло им, инородцам уцелевать, бесчинствуя и умаляя конкурентные стороны характера основной нации. Они оставили только её слабости, низости, выгодные им, постаравшись навсегда избавиться от сильных сторон национального характера славян. Так как процесс шёл очень долго, это у них получилось в очень высокой степени! В результате славяне прекратили, или почти прекратили существование. Теперь их мало и можно уже не считаться с ними, можно даже убрать из паспорта упоминание, кто они такие! Там, где позволено уцелевать самым слабым, самым ничтожным особям, нет места ничему нормальному, нет места самой жизни, в конце концов. Там нет смысла жизни! Но грош славянам цена, если они не опровергнут все построения инородцев! Грош цена! Мы должны делом опровергнуть всё это и повернуть историю в иное русло, сделать жизнь выгодной только нам! Даже если вся земля будет усеяна телами врагов и их детей! Если они не дадут жизни нам, наш долг прекратить или сделать чудовищной их жизнь здесь!»

И в это время радиво заученным голосом диктора повторяло его слова.