Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

Глава 31
Поэт Иван Нескотин

Четыре минуты, шестьдесят пять минут до распятия. Полный …дец!

Происхождение названия города – это ведь цветочки. Но цветочки, которые весомо говорят о грядущих плодах и пустоцветах.

Есть много вещей в нашем городе и посущественней этой. Например… и тут я задумался. Театр начинается с сортира и вешалки, где висят все прима-балерины и соло-басы, а с чего же начинается любимый город НежнотраховЪ. Не с городской же свалки!? Не с картинки же из их сраного вонючейшего букваря?!

А с чего начинается сама Фиглелэнд?

С картинки в букваре?

С первого слова на заборе?

С пограничного столпа? Или ещё с чего?

Итак, с чего же? С чего же нам начать? С чего?

И мы начнём с самого начала, с самого въезда в наш милый донельзя город.

Итак, перед нами раскинут на карте местности город вечной юности НежнотраховЪ во всей своей первозданной, буйной неописуемой красе.

Вон вывеска при въезде «НЕЖНОТРАХОВЪ. Губерния и прочЪ». И внизу герб, изображающий пятящегося красного, будто бы пьяного рака под зелёной оливой и в золотой же попоне, на которой явно проступает масонский трилистник.

«Лучше генерала поставить раком, чем делать из рака генерала!» – сказал по сему поводу местный сельский интеллектуал Аришка, выглядывая со смехом из большой коровьей бочки.

Вон какие-то люди что-то волокут. Они бросают опасливый взгляд на наблюдающих за ними людишек, но процесса не прекратят никогда.

Что упало, как говорится, то упало, и пропало, и никто не виноват.

Ныне славяне в городе уже почти не живут, ввиду, как сказал знаменитый летописец Пимен Айбидонский, «их полной нежной неприспособленности пред бедами судьбы и ига, а также зелёным трепетным ветерком в голове и конкуренцией степного нашествия и инородцев». Город полон пришлым людом, торгующим анодированными китайскими колониальными скрепками на всех судьбоносных перекрёстках. Отечественная же родная промышленность в своём порыве секрет изготовления скрепок потеряла и была сама потеряна в кустах осоки и репейного куста. Хотя счастья вокруг и нету, но довольство иногда наблюдается в округе в форме индийских леденцов на палочках, жадно облизываемых худыми новорождёнными детьми.

Если миновать таможенный заслон при въезде, украшенный скрипучим и невероятно высоким шлагдбаумумом, мой милый НежнотраховЪ начинается, если мне па не изменя, с бесконечного мемориального кладбища, или погоста, позади городской площади, на котором разложены почившие не своей смертью. Кладбище сохранилось только отчасти, и только там, где по преданию хоронили мещан, все же остальные камни были использованы в трудные времена для мощения улиц сходными лестницами.

Сохранились две могилы знаменитых здешних «Поэтов – Прасолов», как их любовно называют земляки-травоеды. Их звала Алексей Коршпаков и Иван Нескотин. Поэты и вправду с бедствиями жизни боролись отчаянно и канули во тьме здешнего народа совсем молодыми, так и не показав настоящего форс-мажора. Говорят, правда, что памятники с могил давным-давно перенесены на новые места, а сами поэты срыты вместе со всеми покойниками, превысившими срок давности.

Памятник поэту Коршпакову избег общей перестройки и судом находится на одном месте. Памятник поэту Нескотину долго держали в сквере, несколько раз переставляли по разным надобностям, а потом и вовсе поставили на тележные колёса и возили по городу под торжественный барабанный вой. Его теперь ставили там, где приказал очередной мэр города, и на праздники поливали тёплым малиновым сиропом. Так как все последующие мэры были великими поклонниками поэзии и Авторской песни, покоя поэт Никотин не больше не знавал.

Блаженны мертвецы, ибо покой их! Лежат они, ни о чём не думая, ни о чём не ведая, лежат в своём вечном покое, и дошли уже до того, что даже сраму, в общем-то, не имут.

Недалёко от места последнего пристанища Никотина есть холм и лестница с него, прошу заметить, вымощена плитами с того самого мирного кладбища.

Площадь же, раскинувшаяся пред нами, за последние сто лет видоизменившаяся до неузнаваемости, ныне похожа на натуральный комсомольский выгон, спешно покрытый выбитым асфальтом и кое-где известковыми плитками. Она не то, чтобы хороша, но мила. Народ по традиции отбросил настоящее её название и поименовал площадь Трафальгардским Выгоном. Выгон украшает стоящая в центре высоченная бронзовая фигура вождя мирового пролетариата с позеленевшей, как не знаю у кого, жокейской грудью и высоко поднятой к небу забинтованною рукой. Он как будто жалуется – вот вышел в поле, а руку волк покусал, собака! А люди какие плохие! Патина, благородная патина уже благородит его имидж. Вождь, говорят, стоит на глыбе натурального итальянского мрамора, вывезенного из Италии во время славного похода через Альпы и далее по карте.

Как быть? Как поступить мне с тобой, мой ненаглядный читатель? Автору хочется согреться, отойти от безнадёжного вида из его окна, и он сейчас с пулемётной скоростью перечислит тебе, о блаженный читатель и сердцевед, святые италийские имена, звучащие в веках как музыка сфер: Боргезе, Чиканулли, Медичи, Ботичелли, Муссолини, Чезаро, Чинзано, Мантуя, Алигьери, Рафаэлли, Микельанджелло, Брунеллески, Челентано, Чиполлино, Арлекино… И многие, многие другие. Они часто видели точно такой же мрамор в своих италийских карьерах и сообразили вытравливать из него нечто выдающееся. Сюда мрамор завезли тот же, но кроме Буратино из него никто не вышел.

Не правда ли, стало теплее?

Н-да!

Итак-с! По одной стороне площади гнездится городская ныне платная Бойскаутская Послужная Библиотека – довольно скучное трёхэтажное здание неведомой архитектуры, посещаемое двумя местными сумасшедшими, оглашающими клёкотом древние своды. Один из сумасшедших – сын профессора Маева, другой мне неизвестен.

Библиотека построена на месте Священного Обкома Лесной Партии, но к счастью это огромное каменное здание, облицованное красным мрамором, взорвали тевтоны при поспешном отступлении из моего славного городишки. Тевтолийцам здесь не нравилось, и я знаю почему. Захватив город, они сразу же выселили всё городское население и занялись своими делами, пытаясь по-своему укрепиться в окопах. Раньше считалось, что это выселение было зверским фактом геноцида, но теперь, повращавшись среди здешнего буйного населения и узнав его доисторические нравы, я их хорошо понимаю. Будь я на месте Тевтолийцев, я бы тоже выселил всех жлобов, составляющих более 99 процентов населения Нежнотрахова, к… матери на катере.

Съисть я бы съил, да кто ж теперь дасть! Времечко то ушло! Тю-тю!

Глава 32
В Амфитеатре Мариев

Итак, по одну сторону площади высится городская в прошлом Поломоньевская библиотека, кривая такая, чудная такая. По другой высится Оперный Амфитеатр имени Баса Мома Крюкина, которого в прошлой жизни звали Фредди Крю. На амфитеатре высятся скульптуры местных гениев – халтурщиков из Африки. А на халтурщиках из Африки высятся горние птицы – вечные странники. Местный архитектор, имевший о классическом ордере своё интимное, детское представление, далеко расходившиеся с общепринятым канцоном, выстроил театр в стиле золотого архитектурального сечения и при том совершенно без цоколя – подобно тому, как это делают крестьяне в деревне, посему дополнительно ушедший в землю светочь оперного и балетного искусств теперь напоминает огромный каменный сарай с покосившимся лесом ионических колонн. Сзади театра есть портик, который подпёрт крашеными золотой краской кариатидами. Впрочем, лица у карриатид всё же местного происхождения. Здание театра не столь удачно, как могло было бы быть при ином повороте судьбы и провидения. Его уже не могут украсить ни робкие гипсовые завитки на фронтоне, ни кретинические скульптуры местных халтурщиков на крыше – стоящие там в разных позах буратины с длинными носами, дубовые трубки Скоропадского, все эти вознесённые ввысь, мультипликационные свитки перед склонёнными долу кряжистыми мужиками. Всеми этими выдающимися скульптурными чудесами город обязан высоко одарённой в этом ремесле семье, которая подобно вышеуказанным африканцам, благодаря любви к деньгам и феноменальной работоспособности завалила всё пространство вокруг бронзовыми бурятинами и латунными трубками. В городе на каждом углу в разных позах замерли светочи местного и всеобщего масштаба. Вот донельзя народный писатель Белозерцев-Пуни с псом в руке и в растерзанной косоворотке; вот будто проглотившая дохлую крысу красавица Анна Пшицек в причудливой кацавее, опёршаяся тяжким торсом на кривую скамейку, сделанную из подобранного плуга. Вот – разрытый в архивных катакомбах суперпоэт Козил Мандельфук с таким отчаянным и диким выражением нечеловеческого лица, что в это трудно поверить. Он похож на человека, которому не давали три дня сходить в сортир по великому, и он дошёл до осознания неизбежного человеческого апокалипсиса и проклял всех. Здесь есть даже свой пиит Пушкин, будто вылезающий из тюбика с зубной пастой. Вокруг Пушкина, как и должно было быть в пародии на его пребывание в Летнем саду, стоит низенькая кладбищенская ограда и скамейки, на которые невозможно сесть, не потеряв невинности. Если бы Александр Сергеевич увидел своего бронзового, подросткового типа брата, он бы очень смеялся, ибо был иногда смешлив и легкомыслен, а потом бы, хлопнув дверью и отослав Осиповых отдыхать, написал на это дело злой и неприличный стишок в альбом графини Фартовой.

Вот такой, наверно:

 
Статуя.
 
 
Однажды скульптор За… бушкин
Урода в бронзе изваял
И… «Александр Сергеич Пушкин» —
Его насмешливо назвал.
Сие – сюрприз на всю Европу!
Что сотворил сей остолоп?
Стоит, воткнувши палец в ж…
Безногий, остроносый жлоб!
Неужто, это гордость наша —
Нерукотворный наш пиит?
Наш Пушкин Саша, Пушкин Саша
На этом фаллосе стоит?
Лисиппа мир почтил дарами.
А я по городу бреду —
Себя узнаю в этом хаме,
Лишь только– только в гроб сойду!
Чтоб эта свора скрылась махом
В геене или же в гробу!
Ваш… НежнотраховЪ
В стишке ехидном зае..!
Я замер у отчизны флага,
И говорю, наш флаг любя:
«Не трогай Пушкина, собака,
Дантесов хватит без тебя!»
 

О как!

Великий прозаик – романист Ипполит Полотенцев, раскопанный в последней четверти прошлого века, тоже есть, но не лучше. Он стоит чуть далее, на отшибе, как личность более мелкого культурного масштаба, чем другие заслуженные чернозёмные гении. Это какой-то бронзовый паноптикум, взглянув на который каждый сам для себя решает, смеяться ему или плакать. Когда не было никому никакого дела до этих святых людей, все обижались, что они не увековечены. Но когда их увековечили, все ужаснулись такой увековечности. Никакого спасения от этого скульптурного нашествия не было, и с тех пор – нет, но я надеюсь, что, может быть, когда-нибудь случится очередная большая война, и враг, который обязательно захватит мой вечный город, не преминёт сгрести эти скульптурные шедевры в переплавку. А если враг забудет это сделать, я обязательно напомню ему об этом.

Надеюсь, что попутно весь город сгорит или будет разрушен, ибо только в этом случае возможно привести его дальнейшую планировку к человеческому состоянию. Иначе дело городского строительства всё более будет погружаться во взяточнический произвол и роковую случайность, что не имеет никакого отношения ни к архитектуре, ни к градостроительству. Надо только будет выгнать всех нынешних архитекторов к е… матери, и больше под угрозой смерти не разрешать им заниматься делом, к какому они совершенно не пригодны!

Нарушение Красной Линии будет караться смертью и общим поруганием в задницу. Таков Закон!

Когда-то под портиком театра стояли изумительные дровяные скамейки, на которых по вечерам собирались садиться потребные люди. Вечерние люди на скамейках делали сходство с деревней абсолютным. Вероятно поэтому, невероятно стыдливые в глубине души жлобы их в конце концов убрали на… За последние годы из городской среды исчезли все мало-мальски презентабельные объекты, кое-как до того скрашивавшие феноменальную убогость здешней жизни, как-то:

1. фонтаны,

2. удобные парковые скамьи,

3. вазы для цветов,

4. редкие растения,

5. решётки скверов,

6. доступные демократические сортиры.

И так дал., и тому под.

Не понос, так водянка, короче.

С каким-то сатанинским упрямством, словно по плану их год за годом убирали, ломали, кромсали, пока от них в один прекрасный день не осталось ни следа. Надо сказать, что в середине прошлого века театр был кузницей балерин и на самом деле славился своей примечательной балетной школой. Это продолжалось до тех пор, пока знаменитый танцовщик Кидайбердыев, пойманный до того в каспийских степях, обритый и наученный танцам, не изменил своему незабвенному театру и родине и не пойманный сбежал во Францию. Тогда школа с подмоченной репутациею была прикрыта, как оказалось, навсегда.

«Странно, но в моём городе, как бы естественным образом, всё хорошее, красивое, что когда-либо являлось здесь глазам, искореняется и не уцелевает никогда, причём для удаления хороших и красивых вещей находятся столь весомые доводы общественности и властей, что даже диву даёшься».

Глава 33
Бунтовщики и Расстриги

Что-нибудь записать и надеяться, что пронесёт.

В древние времена площадь была меньше, потому что парадов с проездом грозных тракторов и живых пирамид в форме масонских звёзд ещё в помине не было, а по воскресеньям на площади рубили головы всегдашним изменникам родины – стрельцам. Измена в моём государстве – страшное преступление, даже проституция не может соперничать в этом плане с изменой. Однако жизнь на родине такова, что многие ей изменяют, а ещё больше патриотов мечтает об том.

Здесь был казнён известный на всю округу бунтовщик Фома Рязанский, сплавленный к нам по течению реки Перемышки, смышлёная прозелитка Софья Мошная, архимандрит-расстрига Милон Чижовский, францезский лазутчик Дур Домин и в довершение беды – целый сонм более мелких персон, имён от которых совершенно ничего, кроме засохших коричневых кучек не сохранилось. Одно можно сказать с уверенностью, это то, что их было необычайно много, и проповедовали они неистово и страшно. Им всем снился один и тот же сон – магометанин, стоящий на пиратском сундуке, обитом железными прутьями и голосом женщины возвещающий утро.

Много лет назад каждый день строго в одиннадцать утра, как какой-нибудь Кант, в юго-восточном направлении площадь пресекал, странно изгибаясь, знаменитый городской сумасшедший Макс Митирич в затёртом кепи и с рукою, вечно прикрывающей многие тревожные глаза. Он видел всё, и как говорили знатоки, видел гораздо больше даже, чем видят платные филёры Крымов и Оксидентов, вечно ошивающиеся здесь же на углу. Иногда он был с газетой в руке, иногда – без, но всегда на спине его был большой полотняный мешок с бутылками. Может быть, он вовсе не был сумасшедшим, а просто не мог видеть родного города без содрогания, кто знает!? А может быть, он не был вовсе сумасшедшим, а был местным философом, неверно идентифицированный ошибочной властью. Я и сейчас вижу его, как вкопанного. Иногда после пробежки он останавливается у витрины с пластмассовыми, жилистыми, одетыми в модные дерюжные штаны молодчиками, долго рассматривает витринное содержание, хохочет в ладонь, прикравая рот, потом пугливо оглядывается, ища, нет ли кого у него за спиной, и увидев ненавистные крылья, порывисто уходит за угол, что-то тревожно бормоча в ладонь. Неуверенная у него походка, дёрганная какая-то.

Тут есть переход, по которому пугливо при любом свете светофора, бегут старожилы города. Они знают, что ни один шофёр не остановится по правилам хорошего тона ни перед одним светофором.

По центру площади до сих пор высится огромный жёлтый дом – Обком Лесной Партии.

Вернее это раньше он был обкомом партии, а теперь с исчезновением партии, а заодно и леса, это вообще невесть что. Никто теперь не знает, что там. Лица людей, с серьёзным видом выскакивающие их этого здания, не говорят о том, что их хозяева порядочные, высокообразованные люди, а говорят о другом – о том, что все они воры, разбойники и отпетые проходимцы.

Башня этого строения, которая по замыслу зодчих должны была попирать всегдашние небеса, так и не была построена ввиду приезда лысого вождя кукурузы, которого к тому времени объял необъяснимый экономический зуд, и он решил сэкономить на, по его мнению, совершенно излишней вавилонской башне. Придя без приглашения на архитектурный совет города, он, ни слова не говоря, схватил красный карандаш, и перечеркнул помпезную башню крестом, так, что прорвал толстую бумагу, после чего, признав башню «вредным новоделом», ни слова более не говоря, удалился восвояси досаживать нужные стране сельскохозяйственные корневища.

Лысого вождя крестьянства и пролетариата в народе недолюбливали, чему способствовали беспомощные, но очень смешные анекдоты, распространявшиеся по стране секретными зашитыми органами. Кукуруза, также подвергшаяся всесторонней насмешке, насмешку не выдержала и повсеместно завяла, а вслед за ней и питательный репс, выписанный за страшные деньги из Колониальной Голландии и Гвинеи-Бисау.

Глава 34
Семь Сионских Святынь

Моя мать часто вела меня мимо этого дома в небольшой сквер позади площади. Там были даже толстые древние фруктовые деревья, я точно помню их корявые возмущённые ветки.

Напротив сквера располагается в прошлом помпезное, а теперь облупленное здание имперской полукруглой архитектуры. Кусок кирпичей, отвалившийся от дома, в своё время убил малолетнюю девицу и престарелого пенсионера, который по иронии судьбы в молодости был строителем, и сам строил этот дом. После прискорбного смертоубийственного инцидента, дом вместе с карнизом окружили лесами для трудности прохода, сбили всю лепнину, в каковом состоянии он пребывает до сих пор, и таким образом, все к нему уже притерпелись и стали считать, что так даже лучше.

Если стать на углу уже знакомой нами библиотеки и посмотреть вдоль улицы, ведущей к местному Народному университету с его знаменитой кафедрой «Свежайшего Неоплатонического Анабазиса и Семи Сионских Святынь», то в прогале веток мелькнёт красное, кирпичное, довольно свежей постройки здание без окон и дверей. Это городской архив, неразговорчивый свидетель ужасов здешней исторической жизни. Бесконечные отчёты о неудачах сельского хозяйства, провалах и катастрофах в промышленности не могут соперничать по драматизму с многочисленными папками, содержащими дела расстрелянных в разное время и по разным поводам. Впрочем, к тому времени расстрелы уже проводились, как понимает читатель, не на площади, а далеко за городом, в зелёных соснах пионерского посёлка Мафруткина Гора, под звуки страшно горделивого марша «Прощание с Марушкою», который быстро растущие пионеры очень полюбили.

Если следовать указующей руке позеленевшего вождя мирового пролетариата, то мы сразу же уткнём взор в сквер имени поэта Ионы Круглого. Мраморный поэт Круглый сидит, ссутулясь, при входе на высоком цоколе с почерневшим лицом, горестно уставившись в землю. Раньше клумба под ним была засажена кладбищенскими розами, но теперь это чёрная затоптанная земля. У него вид человека, который попал на эту землю случайно и испытал здесь такое, что не привило ему к ней уважения. А воспитан он так, что и скрыть своих чувств он не может. Его пытались за огромные деньги отмыть хозяйственным мылом, но ввиду лености реставраторов помыли только половину физиономии грязного поэта. На помыв другой половины не хватило в трудные пореформенные годы денег в бюджете. А когда деньги всё же появились, о другой стороне его рожи все уже благополучно забыли. Так он и остался стоять, как немытый беспризорник на вокзале.

Сквер занимает довольно большое прямоугольное пространство, и ныне мало похож на сквер. Нет роскошно чугунной ограды, бывшей некогда, нет удобных скамеек, нет ни одной клумбы с былыми цветами, нет деревьев, нет даже импозантных фонарей стиля а-ля фронтир, все уже напрочь отвыкли, что раньше здесь возможно было постригать траву. В углу стоит новоявленный деревянный крест, долженствующий намекнуть на возможность строительства в сквере очередного храма святой Евпраксии Мучницы, но таких храмов было возведено в округе столько, и они уже так заполонили неверующий город, что в необходимость нового трудно поверить. Но Автор знает, что за новым храмом дело не станет. Прежде уютные извилистые песчаные дорожки расширились до безобразия, залились асфальтом и бетоном и стали похожи на посадочные полосы аэродрома. По выходным дням в сквере около фонтана, напоминающего огромное адское корыто, под дикую музыку тамтамов мечется толпа пьяных подростков, привлекаемых сюда растущим половым чувством и жаждой обладания.

В центре сквера всегда стоял ещё, пока его не перетащили с какого-то… под самый кинотеатр «Работница», великий местный крестьянский поэт Иван Бавыкин, сжимая в руках,.. как бы это лучше сказать,.. ну, стигмат, что ли… Споры по поводу того, что же всё-таки держит в руках великий поэт, имевшие место в кругах местных интеллектуалов, результатов не дали, и ещё в 19 веке прекратились сами собой.

Статуя такая, какие сейчас на кладбище над могилами нынешних бандюг стоят, с опущенными плечами и склонённой лону, то есть долу, головой. Ноги сжаты, руки сцеплены. Человек думает, и думает думу тяжёлую, в основном, разумеется, о судьбах родины и народа. А между ног у него его палец так смешно торчал, вниз направленный, что мы, видя его в детстве, были мокрые от смеха. Он в своё время сочинил эту позорную, муторную поэму, какую нам в школе без конца долбили, то ли про мужика, то ли про батрака, кто его знает, мол, как ему …ёво жить в своей ненаглядной стране под знаменем капитализма и конкуренции. В Университет его никогда не примут, и он должен быть прасолом всю свою горемычную жизнь и по стране скитаться со стадами скотин. И, в общем, он там капитализм не похвалил, надо всё-таки отдать ему должное. Правду сказал он про этот сраный кипитализьм и его последствия на нормальных людей и граждан. Так что, принимая во внимание заслуги перед Рейхом и Фюром, его даже Тевтолийцы во время оккупации не тронули, такой он был опущенный – не отправили в переплавку, как других местных идолищ. Но, само собой разумеется, около такого скорбного плаксы они сделали солдатское кладбище, и таким образом получилось, что великий местный поэт Бавыкин помимо своей воли скорбел склонённой головой по врагам и на них даже как бы с искренним сочувствием поглядывал, не чета некоторым козлам. Не дело!

«Мол, попали вы, ребятушки, сюда, как кур во щи. Что вам тут было делать? Нам тут плохо, жить, а уж вам…» Конечно, Этот Бавыкин мутный был тип, тот ещё персонаж, я не спорю!

Потом, уже после войны врагов откопали старательно из прелой земли и отвезли на неведомую Богу свалку, а поэт, как заметили, вроде бы даже и повеселел, невесть отчего, и готовый ко всему литератор Мерзалевич по этому поводу стал нести в толстом журнале «Подкоп» сущую рифмованную околесицу:

 
Всех победили наши парни —
Врагов-подлюг, … мать!
Повеселел поэт, избавлен
На вражьем кладбище стоять!
 

О как! И не менее того! Так сказал с апломбом фронтовой поэт Мерзалевич, крадясь утром 1963 года вдоль чумазого фаса бронзового поэта.

Хоть он сам врагов из земли не рыл, но тогда возрадовался вместе со всеми. И правильно сказал, потому что это крайне правильно – поддакивать основному течению мысли эпохи.

Надо сказать, что фронтовой поэт Мерзалевич дожил до времён полнейших реформ и, очутившись на старости лет в совершенно невиданной для него экономической ситуации, свою поэтическую карьеру завершал совсем другими стихами, один из которых случайно попал в наши руки:

 
«Вы герои, вы – солдаты!
Вы весёлые робяты!
Вам судьба дана одна,
Испытай её до дна!
Вам в атаку будет даден
Нерушимый медный складень,
Свечи, мирра, акафист
И на гроб поминный лист».
 

Его пикантный патриотизм шекотал души любителей поэзии и будил тонизирующий настрой у массы «равнодушных», который поносили по всякому – и в рифмах, и в прозе.

Ил вот такие:

 
«Милки» – это истории выбор!
«Сникерс» – это наша судьба!
Я попавший на паперть киборг,
Попирающий словом гроба!
Наше дело – патронить банки!
Потрошить чужие счета!
Я хочу весь век под «Тальянку»
Вам «Цыганку» плясать без конца!»
 

Такие вот стихи.

А те, кто не поддакивает, тех на бубуку!

Самый же кинотеатр «Работница» в смысле архитектуры ничего стоящего из себя не представляет. Он весомо и зримо знаменует собой полную победу приснопамятного «международного стиля». Гимн пластика и панелей. Оргия запылённого стекла и отдельных слоновых опор. Сейчас в кинотеатре, вау, идёт долгожданный «Геморрой Карибского Моря» и «Теневой Разум» – американские ленты захватывающего содержания. Молодёжь не то, чтобы валит на них, ибо цены – три доллара за билет, но идёт. Скучные серые парни ведут на это развлекалово юных девиц, как будто запорошенных помпейским пеплом.

Я бы сходил сегодня на эти сказочные триллеры, да у меня к сожалению денег нет. Может, в этом кармане что завалялось? Нет! А в этом? Нет, не судьбина! Пусто! Интересно где теперь люди деньги берут? Может, на работу ходят? Тогда мне их жалко!