Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

Глава 35
Подайте Харизмуса ради!

Я часто проходил мимо нового места расположения бронзового поэта и есть точка, с которой палец его выглядит снизу столь двусмысленно и впечатляюще, что только диву можно даваться. Не скрою, с этой точки зрения палец выглядит, как человеческий половой член. Наверно, вся жизнь так и устроена, что даже самая хорошая вещь с какой-то точки зрения выглядит, как чёрт знает что, а самую плохую можно украсить, взглянув на неё с третьей. Приятель мой мечтал, глядя на сгорбленную фигуру поэта, покрасить его вместе с пальцем оранжевой флюоресцентной краской, а палец оставить зелёным. И не флюоресцентным! Это и вправду было бы здорово, я ручаюсь! Я недаром пять лет проучился на архитектора, чтобы не оценить такого предложения!

Сейчас рядом с ещё более позеленевшим пиитом высятся брезентовые монгольские юрты, в которых стоят телевизоры и идёт бойкая торговля пивом и картофельными чипами. Во время футбола юрты содрогаются от частых криков, и там в кровь бьются друг с другом преданные своим командам болельщики.

В городе есть своя команда, но она столь бездарна, что говорить о ней считается плохим тоном у болельщиков. Называется она «Фозер».

Кинотеатр «Работница», стоящий поодаль и глядящий на улицу огромными стёклами, был когда-то капищем народной посещаемости, а теперь кладбищенски пуст.

Бедняки и ещё более многочисленные лишенцы по состоянию своего чахлого кошелька больше не имеют возможности лицезреть важнейшее из искусств, а богатым оно сроду было ни в дугу не нужно.

Иногда рядом с витриной застывает какой-нибудь попрошайка, пока его не гонят.

Несколько месяцев здесь служил нищий, запомнившийся мягкими манерами иностранца и калатозовским акцентом.

– Подайти Харизмуса Райди! Подайти Харизмуса Райди! – непрерывно, напевно, как сирена взывал импортный нищий.

Tak kak on bil gordiy fucking pribaltic Bastardman, скоро у него появилась кличка Подайдис Харистарайдис.

Потом он, как всё на свете, исчез, столь же тихо, как появился. Небось, с тоски удавился при виде окружающего разбоя.

Сейчас в поле нашего зрения совершенно мистическим образом попадает ещё один человек – архитектор Букетов. Именно он в былые времена разработал план этого кинотеатра, план хороший, советский. Архитектор Букетов был, как ни странно, не единственным в городе человеком, носившим такую фамилию. Был ещё виолончелист Букетов, повар Букетов, маркшейдер Букетов, визажист Букетов, клоун 2-й категории Цирков Букетов, мэр Букетов-Тосский и ещё целый букет всяких Букетовых. Как вы видите, бог не пожадничал на талантливых людей в этой семье. Если бы было возможно сейчас, сию минуту собрать их всех вместе и привести в сквер, дабы предать их умилительному отдыху, то какая удивительно гармоничная картина предстала бы нашим очам.

Сквер оканчивается большим уродливым пятиугольным строением, где раньше партийные жучки сельским хозяйством края занимались, или делали вид, что занимаются. Здесь был знаменитый Сельскохозяйственный Отдел, славившийся своими удивительными пайками, вскормившими целые поколения Гнилоурской Элиты.

Пайки выдавали здесь же в арке, в крафтовых пакетах, и партийные бонзы стыдливо убегали с ними, ни на кого не глядя.

Вон там находится кинотеатр «Триумвиатор», в котором при демонстрации «Доминиканского Вертепа» разгорячённая публика вынесла двери большого зала вместе с нянечкой и стульями.

Большое полукруглое здание напротив – так называемый «Утюг» – всегдашний универмаг. На первом этаже всегда торговали пищевыми продуктами, и во все времена процветал обвес, обсчёт и надуриловка в форме селёдочной пересортицы. Теперь сорта у продуктов упразднены, что облегчило жуликам жизнь, не облегчив её у простых граждан. С наступлением так называемого рынка Автор поддался было ауре нового времени и начал полагать, что уж при капитализме это наследие совка – обман – уйдёт в прошлое. И что же вы думаете – всё осталось по-прежнему, если не стало много хуже. Только теперь обманутого покупателя, готового сражаться за свои права, ещё и журят, мол, какой плохой мужчина, из-за таких мелочей, как наглый обсчёт вопиёт…

Ничего не меняется на нашей родине, ничего! Меняются поколения, но дух воровства, обвеса, витающий над всем, иногда на время поражённый, как феникс, вылезает даже из-под земли. И так будет наверно всегда, пока другой народ не захватит эту землю.

С этого места, собственно говоря, и начинается Большая Дворянская улица, которой и посвящено наше повествование, здесь её исток.

Ополоумин и Кшевдыщевский держали здесь библиотеку, которая, однако, вскорости, как и все библиотеки, вся и сгорела.

Там была бесценная рукопись «Ликующих Кинических Псалмов», чрезвычайно редкий полупатерик «Пукающие Готические Транты» шестого века, на которую ссылался святой Франциск в труде «О Полной Беззаботности и Праздном Пиетете Девочек».

В центре площади памятник Мурыкину и Похладовскому, почётным гражданам города, в шестнадцатом веке совершившим здесь неведомые миру подвиги, скорее всего изгнание кого-то. Изгнание кого-то за что-то всегда с древнейших времён было в Фиглелэнда основным подвигом, за который давали преференции и награды. Впрочем, среди бесконечного количества приличных людей, изгнанных за всё время из этой несусветной юдоли, было, надо быть честными два или три совершенно отпетых подонка. Как они удостоились чести быть изгнанными, уму непостижимо. Только с тех пор их преступления были забыты, и людская молва сделала их народными заступниками и несомненными страдальцами на века.

Их звали Никита Блинодур и Савва Мошка.

В годы войны по середине улице шли пожилые австрийские волонтёры, певшие весёлую песню про верного юнгу:

 
«Ветер гонит волну,
Летает чайка над морем,
И одинокие холодные звёзды уже видны в высоком небе.
А ты крепко спишь в трюме своего корабля,
И тебе снится твой маленький белобрысый сын!
Анти, Анти, Анти моё белобрысое дитя!»
 

– пели они сильным, захватывающим хором.

Они были ещё весёлые, как щенки, и ничего не смыслили о своём уделе. Здесь и у нас удел страшный, а у них он был неописуем.

А удел их был страшен!

Не пирведи, Господи, удел!

Без туалетной бумаги, пива с сосисками и тёплого мюзик-холла они быстро опустились, повесили головы, стали тайно плакать и сморкаться в грязные, дырявые носки.

Но склонные к неукоснительному выполнению присяги, вопросов «почему???» не задавали, всё равно воздымая оружие на нас.

Они долго держались на честном слове, как никто другой!

Хотя у врагов моей родины удел всё же лучше, чем у нас, обязанных здесь жить в закреплении, они не знали своих преимуществ! Всё познаётся в сравнении – сказал поэт. Он был прав. Всё познаётся в сравнении. Жаль, что наши враги этого не понимали.

Не помог, не помог им их геройский юнга, рассекавший волны при алом закате, не помог Бог, которому они страстно молились в окопах, не помог капеллан, никто не помог, и в конце концов, влекомые диким ветром событий и залпами многократно более многочисленного врага, бедные австрийцы с воплями бежали из города, который они всю восточную компанию, проклиная здешние, неописуемые в словах сортиры, не без оснований называли «Проклятым Местом». По-немецки это звучит, если я не ошибаюсь, Verflucht Platz.

Глава 36
Verflucht Platz! Проклятой Место!

Так-с.

Три минуты двадцать восемь.

Здравствуй, моя родина, любимый, героический Verflucht Platz! Я, твой верный сын, приветствую тебя, более не снимая шляпы!

Я иду по тебе, как ходил всю свою жизнь один и в компании, я иду по тебе лёгкими ногами, неведомый тебе, зная про твой неласковый нрав к нам.

Я здесь чужой и мне легко жить от этого святого чувства не сопричастности ни с чем, что мне так омерзительно в силу моего воспитания и семейных традиций.

До войны, а вернее ещё до Страшного Октября эта улица, много повидавшая разбойничьих личин разного рода, уже называлась по-новому Проспектом Революции, и я, так же, как и мои тогда ещё полные сил родители, часто пересекали её в разных направлениях, и с разными хорошими намерениями.

Может, кто и пересекал её с какими либо плохими намерениями, но мы пересекали только с хорошими.

Город был плохой, а наши намерения – хорошими.

В то время в одном из дворов вместе со своей коровой Зорькой жил знаменитый пещерник Корява Обноскин. Сам он постоянно молился, а корову гонял пастись на стадион. Стадион был тогда просто полем, плавно покрытым кучами навоза (или более научно говоря – говна), и занимал теперь место бывшего Старо-Юнкерского Плаца.

Моя мать могла вести меня в кафетерий при гостинице «Бристоль», где мы солнечным днём ели мороженое, а мой отец в воскресный день мог заглянуть в забегаловку поодаль выпить красного винца или водки – вполне невинное времяпровождение для взрослого мужчины из нашего города, сохранившего древнее наименование – город НежнотраховЪ-Жлобский-Ворожлобский. Впрочем, вы уже в курсе.

Глава 37
Проспект в минуты Славы.

Люден проспект в середине дня, когда сильное нежнотраховской солнце стоит прямо над головами снующих горожан, извергая из себя протуберанцы плазмы, и из спин снующих – струи пота. В такие часы многие предпочитают отсиживаться дома, дожидаясь благотворной вечерней прохлады. Но наша стойкость позволит нам пройтись по центральной улице в час самой крутой, поистине пепелящей жары.

Вот прошёл мальчик. Мальчик бодался лысой головой, как испанский бык, нёс ахинею и был смышлён не по годам. Такие мальчики иногда попадаются здесь.

Рядом, бросая на мальчугана-конкурента недобрые взгляды, недвижно стоят профессиональные нищие с шапками по сторонам и даже один зоркий слепой с широко расставленными клешнями.

Коллекционер Свистков промчался по улице с целлофановым пакетом под мышкой. Противоречивые мысли сверлили его череп.

«Двадцать баксов! Двадцать баксов!» – шептал он горестно. Шептал, шептал, да и свернул в проулок, где и исчез навеки.

Гул, неясный гул голосов стоит над улицей. Фраз почти не разобрать, только обрывки слышны иногда:

«Едем-едем, что такое, в акурат, – местность неказистая и с полей гомном потянуло… Фу-у-у-у-у-у-у-ууу!» – говорит какой-то армяк некоей субтильной галоше, – А нам ещё пёхать да пёхать, ой куда! Куды там! А тут гомном воняет так, что жить более нельзя галантерейно! Откуда, думаю, тут гомном воняет? Я…»

«Что ты тут шляешься, как майор Вихорь в унитазе, баб пугаешь своим видом?» – спрашивает гуляка сгустившийся перд ним воздух, и в ответ – только кладбищенский ветер свистит. Зу-ууууууууууу!

Плохо, когда в глазах двоится, и нет единства в мыслях. Плохо, товарищи!

«Пипочка! Дай мне денег!» – приказывает плюшевая кошечка в декольтированном платье потёртому хвостатому кошельку, – Я куплю вон ту штучечку! А у тебя платочек из штаников торчит! Фифуня! Ты чено? Хи-хи-хи! Плохой тютява! Ну что тянешь рейзу? Даймнена!»

«Мажордом! Тебя я вижу! А где Поцик?

– Где-где!? В …!»

А это видать, крупные молодые учёные, находясь под газом, тормошат древнюю, как мир, басню:

– Не знаю, как с точки зрения науки, а с точки зрения здравого смысла всё, что природа делала с тем или иным видом животных и растений, содержится в их теле. Здесь хранятся сведения даже о том, как организмы себя чувствовали во время неких страшных катаклизмов. Но думаю, что самый большой интерес для учёного представляет из себя тайны дефлорации и мумификации…

– Это почему же? По-моему тут всё совершенно ясно!

– Ну не скажите! Я довольно много думал об этом и пришёл к выводам…

– И к каким же выводам, если не секрет, вы пришли? К каким?

– Да какие ж у меня могут быть секреты! Я же говорю, всё, что было нарисовано в формах существования. Но я объясню, почему меня интересует весьма пикантная, по мнению большинства, тема. Дело-то вот в чём… Дефлорация является… Нет… В общем представьте себе первоклетку, плавающую в рассоле.

– Гм! Чуть меня не вырвало!

– Представили?

– Так, в общих чертах!

– Ну и хорошо! Что мы видим?

– Да, что? Я пока ничего не вижу, кроме мерзкого куска плоти…

– Вот клетка… Что у неё за жизнь? У неё очень сложная жизнь! У неё есть стрекательный щуп, которым она пробивает тело такой же клетки, плавающей в рассоле, и впрыскивает туда какую-то убийственную кислоту, втягивает в себя полупереваренного конкурента, долго переваривает его, а потом, став в два раза больше, механически делится по соображениям усиления поверхностного давления. Вот так-с! Такого рода деление продолжается довольно долго. Но вот однажды клетка поражает своим стрекательным аппаратом бесполого конкурента и как всегда впрыскивает в него кислоту… а та, вместо того, чтобы погибнуть и перевариться в чужом желудке, выживает… В итоге поражённый щупом организм мутирует и приобретает все признаки другого пола.

– Какого же?

– Женского, разумеется!

– Эка, ты махнул! Бог этого не знает! Для него самого вопрос, что было первым, курица или яйцо не имеет ответа! А ты…

– И между тем, и между тем, я думаю, что половое разделение появилось так!

– Поживём-увидим! Слушай, а при чём тут дефлорация?

– Как это причём? Как это причём? Я вижу, ты совсем не понимаешь простейших вещей! Почитай Гогенвайзера – Мультиплюшевского!

– Я читал!

– Значит, плохо читал!

– Нормально читал! Там об этом ничего не сказано!

– Как это не сказано? Я сам читал!

– Не знаю, где вы и что читали, да только такого там нет!

– Что же, по вашему, я вру?

– Врёте!

– Милостивый государь! Я сорок лет читаю лекции студентам, милостивый человек! И никто никогда не смел утверждать, что я нечестен! Никто, кроме вас! Итак… Что же, я вру по-вашему? Говори!

– Да так! Врёте!

– Я??? Вру??? Повтори!

– Врёте! Как сивый мерин! Ну не хватайте же меня!

– Ну-у-у! Я вам сейчас всю морду набью! Раскрою морду мраморным камнем!

– Ха! Скажете! Морду камнем! Экий вы смешной! Не получится! Дудки! Я сам могу пасть порвать! Вот давеча…

– Сказано! Я прошу вас замолчать в такой час! Вы мой враг теперь и научный оппонент!

– Я и молчу! Ни строчки больше, проходимец!

– Я тебе глаз выпью!

– Ладно! Пока! А мумификация?

– Не надо! Это к египтянам! В Афтсралию! Привет семье!

Они расходятся.

Вот мимо нас мерно идут двое молодых людей, и один из них тут же говорит другому:

– …Молодую? Ту, на которой хочешь, ты не женишься, а та, которая согласится, тебе такую козу сделает, что мало не покажется…

А это что за голос непередаваемый?

– …При слове «Некоммерческий» все начинали брезгливо ежиться и пожимать плечами, так как понимали, что бабок на этом фуфле так просто не срубить…

– …Какой поразительный человек…

– От слова паразит!»

Как бестактно!

И они уходят за угол, не оглянувшись и не узнав, что были услышаны праздным человеком с большими ушами.

А это кто наушничают друг другу, и главное – о чём?

– Это вы товарищ Мышьяков?

– Да, мы!

– Кто мы?

– Мы! Я с Катяховым и Катахомбовым!

– Мало вас! А где Мурпулякин?

– Отдыхает! Просил вас…

– Нет! Никогда!

«Писатель Сурвантуз в твоём возрасте, знаешь, что делал? А-а! Не знаешь! И никто не знает! Потому что ничего он не делал! Да не перебивай меня, когда я говорю!»

Алесь Хидляр проходит мимо. И он слышит отрывистый разговор двух хорошо одетых людей:

– …Полноте, сударь! Считать «Библию» книгой по истории может только впавший в белую горячку, лжец или на худой конец полный ханжа! Это бред! Есть народы с полностью выдуманной историей! С Выдуманной архитектурой и немуществующей музыкой! Видимо для них, подсознательно, это является эмоциональной компенсацией за ничтожество реальной истории их народов! Феномен! Не Храмовой Горэ двести лет копаются, храм ищут, ни одного камня не нашли, его там никогда не было, а они продолжают долдонить, что найдут. При этом деле куча фальсификаторов крутится. Но смысл в этом есть какой-то. Есть! Иначе, зачем столько людей памороки себе и другим морочило бы? Да и дивиденты наверно есть! Вот государство Восточно-Танахская Обрезания… оттяпали же они землю у арабов под завлекательные библейские песенки и пляски. И живут себе на чужой земле, спасибо ничего живёшь! Наша земля – и всё тут! Никому не отдадим! Всё теперь поделено честно и навсегда! И основанием для заселения служат несколько паршивеньких древних книжонок невесть кем сочинённых, невесть когда… а, ладно!.. Не в этом дело! А когда англичане откопали древнее кладбище и провели молекулярный анализ ДНК древних жителей, то аказалось, что родственниками покойников являются арабы, а совсем не нынешние владельцы этой земли. Во как! Англичане фильм сняли и даже не поняли, что их фильм – приговор этой демагогии «о праве маленького народа на землю».

И за обман пока они не наказаны ничем, даже вот обладают наглостью при этом нас призывать к самоотречению и аскезе в нашей стране. Ещё любят объяснять, что, мол, они такие ловкие и удачливые, потому что их Бог за своих держит, и глаз на них положил в оплату за молитвы и волхвования. О какие люди! Пример для подражания!

– Ну, уж вы хватили!..

– …Я представляю себе, сколь трудно тебе делиться своим алкоголем со мной! – говорит потёртый козырёк съехавшей на ухо панаме, чинно идущей рядом, – Но не жмотись! Поделись со мной! Господь узрит твою доброту!

Мороз Красный Нос.

И нет ему ответа, а только мычание – вслед.

А это что за пара со стёртыми жизнью лицами, говорящая невесть о чём невесть где, но так громко, что и на другом конце улицы слышно:

– …Бодуянов! Остынь! А то я за себя не отвечаю!

– …Он так гундосит в нос, ничего не понятно, понятно только, что человек выкипает и жаждет кровавого поноса и вендетты. Мести желает! По морде получить, короче, хочет! Ну, что, пойти ему навстречу и отдать на растерзание всех младенцев, или…

– …У Трепетцева спроси, где бабки! – отвечает придушенным голосом некто пахнущий.

– Не могу найти объяснение, коллега, почему у женщин пуговицы на штанах сосредоточены совсем с другой стороны, чем надо и пришиты как-то по-другому, не по-людски? Они, что, возомняют о себе?

– Я сижу дома, а этот креативный идиот, – говорит румяная дама средних лет подруге бальзаковского возраста, – пьёт вино с Зиной!!! Вопрос! У меня сразу вопрос, дз-з-з-з-з-з – что происходит?

– Не знаю я! Не до того мне! Отпустите меня! Прошу вас! – раздражённо отвечает воротник, раздражаясь из-за непреходящей зубной боли и полнейшего отчаяния жизни.

– Какой сорт? – спрашивает требовательный женский голос у покорного – мужского, – Какой сорт, я говорю? Где ты брал?

– Смерть Мичурина!

– Если ещё раз возьмёшь «Смерть Мичурина», настанет твоя смерть! И тогда Мичурин тебя не спасёт, аспид!

– …Ваше настроение не имеет никакого отношения к искусству, но имеет прямое отношение к социальным болезням общественного мозга! – солидно резюмирует долгую беседу человек с живыми ртутными глазами и в шляпе, вероятно в прошлом – успешный профессор из университета, а его хмурый лысый оппонент угрюмо молчит и по его бегающим водяным глазкам видно, что в глубине души он ни капли не согласен и по-прежнему дует в свою индивидуальную дуду.

А это особо частая в людях фраза: «А деньги где? Где мои деньги?»

Ответов на неё множество:

«Митрич, я верну, не бось, на той неделе, сего не могу, чао!»,

«Какие деньги? Я с тобой в рассчёте!»,

«Ты, падло, ещё смеешь после всего требовать чего-то? Ты что, вонючка? Совсем обалдел?»,

«Что-что? Какие деньги?»,

«У фирмы, вы сами знаете, трудности, а вы тут потный…»

Сколько лиц на Большой Дворянской, сколько типов, сколько разговоров! И каких! Восхищённое око не сможет их обозреть и за всю жизнь свою, не сможет!

«Ты что? Мне принадлежит миллионная доля газовой промышленности страны! Каждый месяц с каждой квартире каждого моего земляка целых четыре секунды идёт мой газ! Мой!!! А они не хотят платить! Сук-ки! Копейки не желают плотить!

– Из труб говоришь? То-то я чую, такая вонь идёт! Так это значит твоя вонь из трубки идёт? А? Аутсайдер!

– Ну, уж нет! Аутсайдингом пусть кроют другие! А я форвард! Боец без страха и упрёка!»

Или:

«…нашего посланца облили майонезом! Какие тут права человека? В прошлые разы наших людей закидывали тухлыми яйцами, гнилыми помидорами, лили на них молоко и сметану, ряженкой мазали, кефиром брызгали!.. Чего только не делали! Во все дыры, короче, пытались их опорочить! В городе нечего есть, а они льют на правозащитников дефицитные кислые молочные продукты! Чёрти знает что такое!

– Так я дам сперму, пусть на кого-нибудь из этих козлов выплеснут! Не люблю я этих ряженых правозащитничков! Голову откусят ради демохрятии и денег!

– Ну, уж нетути!»

Или:

«Эй ты, жертва «Макдоналдса»! Я написал великолепное либретто для оперы «Одноглазый Шейх», но жена, с которой я был в то время в контрах, разводился и делил нажитое имущество, сожгла рукопись на конфорке!

– Значит, опера плохая! Твоя жена в музыке – дока!

– Моя – плохоя?

– Плохая! Мне Садульский давал рукопись почитать!

– Как эта сволочь могла дать моё творчество чужим людям без моего разрешения? А ты сам какие стихи пишешь? Сам какие стишки пишешь? Читать нельзя! Кто ты сам такой? Пидор!»

Потом раздаётся звук отрываемой пуговицы и гортаное покряхтывание персон, борющихся в партере.

Или:

«Почему у тебя руки всё время пахнут рыбой?

Знаете ответ?

Я знаю!

– Чтобы перебить запах, который идёт у тебя из задницы!»

Было и другое:

«…Я претерпевал такие изменения, что иногда мне казалось, что я лечу вниз с большой горы!..» – говорит про себя задумчивый интеллигентного вида человек, потупившийся и пытающийся скрыть заплату под мышкой и печальное умонастроение. Он так углублён в свои заветные мысли, что мира не замечает и потому счастлив, как мало кто.

Очень редко по улице проходит важный иностранец вместе с худым переводчиком, на одном и том же месте всегда задающий один и тот же сакраментальный вопрос: «Mister Chemaruno, where is you faching young lopukh?»

Здесь на углу каждый год появляются незнакомые никому мужчина и женщина, которые долго стоят, упёршись друг в друга, как бараны. Они долго говорят что-то друг другу, постепенно распаляясь и приобретая возбуждённый вид, потом начинают размахивать руками. Наконец мужчина орёт во всё горло:

«Ты рождена приносить мужчинам горе, а нужно приносить счастье! Понимаешь? Ты понимаешь это? Ты, …!»

«Козёл!» – prezritelno отвечает ему она, чувствуя своё растущее женское право и имансипацию. А он, упрямец, не хочет признать её горделивого осязания чрева. И, не глядя друг на друга, они разбегаются в разные стороны, чтобы встретиться ровно через год на том же самом месте nekreschenimi. Кто они? Зачем?

А вот из-за угла мягко выходит пьяная пантера и сталкивается нос к носу с клюкнувшим мужем. Эти не бедные, совсем наоборот. Или кажутся такими! Нет, всё же кажутся! Секундное молчание и всем слышны уже её хорошо поставленные свирепые слова:

«Что стоишь, как беременный ёрш, ёханный бабайский алкаш?»

Они обозначают в переводе – «Зачем ты мне нужен такой, если денег не несёшь, ничего не делаешь и вообще почти уже не человек?..»

Она его спрашивает, когда же наконец кончится эта мутная комедия?

И не отвечает обвиняемый, молчит непотребно. Его склоняют к мужскому покаянию и жертве, а он упирается, как осёл в новые врата, и гордыню свою не предаёт пред этою наглой сучкою.

А мы идём дальше, аккуратно огибая их вечные тени.

– Не люблю я этих богатых! У них так много денег! – говорит умудрённая женщина средних лет служивому потёртому товарищу, нагнувшемуся к развязному шнурку.

– Не то слово! – отвечает товарищ, – Не то слово! То ли ещё будет! Хорошего не жди!

А вот рекламы – стязи нового времени. И откуда их здесь столько? Под бронебойным стеклом, на щите и растяжке висят они.

Почитаем, что ли?

«Мы – Крэзи Интернейшенал Моутс! Любите нас!»

Прямо уж и так? Тут ещё!

«2006 – Год Культуры в Нежнотрахове-Жлобском-Ворожлобском!»

Опять Мандельштама кропить? Ну, уж, нет! Лучше не надо! Я и пешком постою!

«Кошка – в Хорошие Руки!»

«Девушка Твоей Мечты. Позвони мне! 666—666»

Это рекламы официальные, а есть реклама народная, прорастающая сквозь гущу народную.

«Я за свечкой – свечка в печку,

Я за книжкой – та бежать,

Коноплю такую больше

Я не буду покупать! – написано на высокой стене, чуть было не сказал – храма.

Это в арке написано, чёрт подери! В арке!

– Давайте призовём народ затянуть пояса! – вдруг осеняет шествующего поодаль Метьюса Фальдмана, – А то он зазнается, и будет есть наши стратегические макароны! Низя! Его же нужно куда-то призывать?

Он убегает совсем в другую сторону, подальше от поля нашего зрения.

Но не толико люди попадают в поле нашего зрения, не толико.

А что это там, на другой стороне улицы, за руина в зелёных тонах, закрытая строительными лесами и рваными охотничьими сетями, завязанная крупной марлей, похожая на измученного зубной болью бездомного? Что там за безголовый признак, годный только на съёмку голливудских фильмов о вампирах и вурдалаках? Где Фредди Крюгер со своими клацающими массажёрами?

Как, вы не знаете? В самом деле, не знаете? Не может быть! Да это Народный Драматический Театр имени Паоло Скрипка, или то, что от него осталось.

Вот он перед вами во всей своей первозданной красоте, руина великолепная.

Какой аттракцион был, и что с ним стало!

Во всю улицу огромная облупленная до драни стена с показавшимися древними кирпичами, мутные окна, пробитая метеоритами крыша… полный фронтир!

Короче – есть на что поглазеть.

Он давно не работает. Вот уже двадцать лет собираются на его ремонт деньги, но никак ввиду их полной неорганизованности, деньги не могут собраться в одну кучу. А раньше это была целая культурная гордость города. О-о-о! До того времени, когда город не был захвачен необразованными жлобами и деревенскими разбойниками, это было нечто! Нет, в самом деле! Дожди, ветер и снег довершают сейчас разрушение театра. Во фронтоне его большая дыра и по ночам из неё на вольный промысел вылетает большая матёрая сова – первая на селе работница. В округе её называют Биг Браун Маргарет.

Хотя она иногда питается девственницами и студентами, однако по старинке предпочитает мышей и геркулес.

Жители уже привыкли к ней, полюбили её, а ранее прозывали Аннушкой-макаронницей.

Неисповедимы дела твои, Господи!

Как и всё общественное, в городе театр постигла общая участь народного, то есть ничейного, достояния – гибнуть при наглом хохоте диких, неведомых миру сил и властей.

А было время, когда в нём играли такие знаменитости, каких теперь днём с огнём не сыскать. Фред Насонов, Чук Берлицкий – Маури, Анна Трукотарская, Кузя Фрюгберт и Зюзя Хрюгберг. Мало? Мало вам??? Теперь они все накрепко забыты, так забыты, что даже перечисленные фамилии ничего не скажут нелюбопытному поколению. Можно было бы их, в принципе, поэтому и не называть.

Кто помнит знаменитого графа Мигеля де Сора, отставшего в предпоследнюю Отечественную войну от французского обоза и впоследствии промышлявшего характерными ролями в ведущих постановках вышеозначенного театра?

Никто! А Я помню!

А ведь это был величайший актёр. Как он выходил из себя! Как он кричал на Курчевскую:

«Вон! Вон! Прочь, скотина, не замай моих видений! И видеть мне тебя невмочь, и говорить с тобою не могу Я! Глаза пусть лопнут, если я совру в минуту испытаний иль тревоги! Но ты… но ты, тлетворный рокоссуй… Смердящий патокой гнилою!»

Как он гневался, будучи на сцене, на несознательных зрителей, неделикатно шуршавших программками или легкомысленно пукавших! О как!!! Как он бегал тогда по сцене, блистая лысой шаровидной головой и делая дикие паузы. Какие взгляды он бросал на провинившихся! О! Какие взгляды! Его лысина просто гремела, сверкала, летала, как шаровая молния.

Его голос был шелковист, как у испанского соблазнителя, а в минуты триумфа – громогласен, как африканского диктатора природы – слона.

«Прочь! Прочь, исчадье неземное! В огне страданий сгинь и пропади, как дух разрухи и страданий!» – кричал он, и стены ходили ходуном, и кулисы падали в беспорядке на техников сцены, устанавливавших китайские фонари. Южжжжжжжане, пришедшие после тяжкого дна, проведённого на рынке, завидовали его темпераменту. А кто видел его в паре с бессмертным Владленом Мазоруком в бессмертной пьесе бессмертного Вильма Шикльспира «Гамлет, принц Датский»? Кто видел!!! О-о-о-о-о! Тогда ни… вы не видели в своей жизни, и не учите отца …! Вот что я вам скажу!

Это было нечто! Это был верх попсинга! Это было нечто!

Где всё это? Куда подевалось всё живое, полное света? Куда? Отчего здесь всегда процветает подлое, и гибнет высокое, никем не защищённое? Почему почти никто не встаёт на защиту правды?

Нет ответа. Молчат гнилые кирпичи, ничего не говорят.

Вслед за приснопамятным любимым кинотеатром находится ныне клуб, из которого выскакивают идейно голубые люди. Перед входом в клуб к вечеру появляется круглолицый, нехорошо солидный тип, в зелёном несусветном кителе и аксельбантах. Такие формы были в прошлом веке в армии и флоте у турецкого еруслан-паши Чик Чирик Гирея, и надо вам сказать, напугали многих детей. Ему бы пошла ещё большая подзорная труба, и надо верить, что он, в конце концов, вместе с хозяевами цветной забегаловки до этого додумается. Это знаменитый местный вышибала Дормидонт Петрович Клавирцев, который бывший полковник юстиции, милиции и прочих различных органов в отставке. Так, по крайней мере, он тайно сам говорит о себе, а там кто его знает. Может, и не так всё было. Ему хорошо платят за ношение странного пиратского наряда, и он крайне доволен своим непыльным уделом, и не собирается пока на заслуженный покой.

Некогда в помещении голубого клуба дежурила булочная, славившаяся своими наисвежайшими баранками и сушками, изготовленными на всякий вкус, и Автор сам неоднократно баловался здесь изделиями местных хлебопёков. Были они дёшевы необычайно. За прилавком тогда стояла аппетитная женщина, очень похожая на свежую подовую булку.

Ах, да, мы пропустили одно очень злачное и очень впечатляющее место, без описания которого общая картина Большой Дворянской улицы будет ущербна.

Если от кинотеатра свернуть вбок и искоса пройти метров так сто, то можно и даже нужно попасть на квёлый вернисаж. Здесь под палящим солнцем, осенним ветром и зимними вьюгами, особо неистовыми в нашей степной зоне, кучкуются художники, вынесшие продукты своего живописного труда на суд коммерческих зрителей в надежде быть купленными. Это единственное место, не подвергающееся налётам налоговой полиции, все остальные уже давно присмотрены и схвачены государством. Здесь часто можно видеть и моего старинного приятеля Валеру по фамилии Генаст, или его жену. Он торгует яркими видами на нашу прекрасную речку Корзянку или так называемым «Мостиком» – часто встречающимся в кругах художников совершенно беспроигрышным в финансовом смысле мотивом. Этого самого мостика после разных ужасных перестроек и трансформаций уже и в помине нет, а художники всё рисуют и рисуют его несуществующий облик, принося искусству славу, а себе – какие-никакие деньжата. Как истинный творец, в глубине своей души гордый Валера стесняется прибыльного, но задроченого мотива. Стесняется, но вынужден постоянно им пользоваться, потому что стыд преходящ, а есть хочется каждый божий день. Часто, впрочем, его нельзя здесь видеть, и тогда другие всезнающие художники говорят, что он в глубоком запое, что, как правило, оказывается верным. Мостик же приспособили молодожёны, которые по свадебным субботам бьют об него бутылки с шампанским – новая и как оказалось очень прилипчивая традиция.