Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

Наконец после таких духовных блужданий и поисков собственно народного «Я», у оставшихся в живых патриотов появился свой Моисей, который не только добывал воду из кирпичей, но и разводил в оконных рамах и мексиканскую галлюцинногенную репу.

Он мечтал обрести и колумбийские миражные грибы, про которые узнал из «Сказок Тысячи и Одной ночи».

Узнал и подрядился вывести заблудшее стадо на свет божий.

Его слушались, как родного.

Сделав так много хорошего на первых порах своего героического подвига, в дальнейшем Моисей в поисках вкусной ряженки всех завёл в глубокое болото, где пели пятнистые гагары и голубые макроподы, перетопил там всех девственниц и доверие прозелитов сим утратил.

Болото было большое, и в нём жили великие королевские тритоны, верноподданные граждане природы, которые вечерами музицировали Баха в своё удовольствие на истлевших пеньках и играли на солнечных медных трубах древнегерманский романс «Прощание с Гладиатором». Они понимали передовое исконное превосходство немецкого музицирования и на родную потешную культуру более надежд не возлагали. Ибо пустое это занятие – всё время выдумывать велосипед и пылесос. Повыдумано всё давно!

Они любили друг друга и боялись людей, которых считали слишком вытянутыми по оси X.

Наконец выход был найден, но Моисея пришлось угомонить навсегда волшебным шёлковым снурком.

Взволнованное состояние общества перешло в перманентное броуновское бурление и кончилось, как всегда – пьянством и проповедями на горах.

Гордый интеллигент Егорушка, появившийся далее пред добелого каления возбуждённым народом, шустро взлез на квёлый гипсовый почстамент, влез-таки, встал рядом с умиротворённым демократом Лениным, худой, небритый, смущённый довенной ответственностю и раскрыл большой самодвижущийся, честный рот, показав некоторые зубы и готовясь произнести слова такой огненной правды и поношения, каких не было на земле, грустные, печальные слова.

– Грязные, подлые плебеи,.. – крикнул он навсегда уходящей к смерти душою, – грязные, паршивые плебеи, устраивающие здесь то революции, то контрреволюции,.. грязные, подлые плебеи, воры, подлые воры и преступники, похерившие мой бедный народ и… готовые отсасывать у кого угодно,.. и что угодно… и где угодно… в угоду самым… самым низменным целям!.. Тупой,.. нелюбопытный… народ!.. Что ты?.. Ты ль,.. ты ли… я… я…

При этих первых же словах, услышанных от наивного, святого – всегда тихого и слабого человека с понурой земляной головой, человечка, в котором пробудилась преступная гордыня, фитюлька, совершено не понимая смысла их, но уразумев по тембру голоса, что бунтует и выкипает ничтожный, паршивенький, плёвый, такой же ничтожный как они, человек, человечишко, раб, финтиплюс, плебей, пролетарий, нагар самоварный, фря, мафа, соплячишко совсемский – ничего не соображавшие от злобы, зависти и гнева господа обыватели мгновенно вделись в стойкие коломенские валенки, взяли в руки древы туевые, разогнались скопом, а потом мигом кинулись на бестрепетного, бедного Егорушку, кинулись, сорвали его с кривоватого полистамента вместе с его сирыми скрижалями, повалили кулаками в дорожную едкую пыль и, не долго думая, разорвали в куски.

Крови почти не было, потому что славянский человек Егорушко был худ, беден неимоверно, и ел потому мизерно.

Его комрад колдун Никишка Гонибля, клявшийся Егорушке в вечной верности идеям гуманизма, исчез при первом ропоте толпы, и в общей экзерсиции не участвовал. Потом он плакал и клял трусость свою, но в полиции опросный протокол подписывать всё же не отказался.

А потом, когда всё смолкло, добрые люди разошлись в облюбованные жилища готовить подгорелую вечернюю манну.

Так кончилась жизнь одного из лучших сыновей народа гнилоурского – бедного, страстного искателя правды Егорушки Иванова, честного человека и искателя горней правды.

И минуту природа молчала, оплакивая его пред лицом убийц его. Заплакала над ним природа, и разразился дождь проливной, тёплым фронтом прошедший над городом и степью.

Долгие годы, храня стоическое молчание, память о нём трепетно хранил одноногий мичман Фонькин, оставивший по сему поводу подробные записки на манжетах.

Ничего здесь нет, ничего, кроме пустоты!

В течение дюжины лет поток самоубийственных правдолюбов категорически не иссякал, и всех их с завидным постоянством постигала та же печальная участь, что и незадачливого философа-новатора Егорушку.

Поэтому было выдумано устройство для прессования бунтовщиков и карбонариев – большая железная ступа с падающим на неё чугунным калёным шаром.

«Все те были тяпаны и перетяпаны, как сказано в Завете! И так было так доколь!» – говорит по этому поводу дотошный аккуратист-летописец Фонокл Припистонский в прославленной своей «Тамотуторийской Хронике».

Эвдон Ногтегрыхз вторит ему в «Новом Гнилоурском Телеграфе», тщательно обходя запретные темы и греша таким запутанным словоупотреблением, какое и сам наверно не понимал. Впрочем, никто и не мог его понимать, ибо навыки связной речи к тому времени среди аборигенов Нежнотрахова были напрочь утрачены, и они пользовались языком жестов и узелковым письмом.

Мы не можем не верить столь Авторитетным свидетельствам, а посему пойдём дальше в своём описании.

За мной, мой читатель! Будь стоек!

Другие ораторы говорили уже по теме и о погоде, аккуратно цитируя обрыдлую Библею и иных дозволенных пророков и доподлинных отроковиц.

Понимая причудливость ситуации, сложившейся после таких печальных событий, правивший в это время в Нежнотрахове-Жлобском-Ворожлобском новый мэр Чудоюдин, стараясь замять ситуацию, чудил не по чину и наглых инородцев по родственному признаку опять распустил совершенно. Немало способствовали тому пухлые пачки французских ассигнаций, подкладываемые энтими совершенно бессовестными людьми прямо в тиснёную папку для государственных бумаг. Почувствовав природную слабость градоначальствующего лица, расползшиеся, «аки тороки», по акватории инородцы шустро пристроили к кривым шинкам приличествующие моменту косые молельни и на виду покосившейся от горя полковой общественности не только шуршали свёртками папируса и пиликали на сырых липовых скрипучках, распевая достойные псалмы, но и в библейские баклуши били изумительно отважно. Красная линия больше не блюлась, напротив, блюсти её стало делом совершенно постыдным. Зато пейсы и бахрома на подштанниках поощрялись в «Жвезде Библиёрма» повсеместно.

Ссудный процент, на время упразднённый мечтательными стрателями, однако, ввиду нового взгляда на происходящее, в округе вырос неимоверно, вызывая удивление и трепет в шпионских иностранцах и ужас в негоциантах. Покупая корову, феллах должен был в три месяца вернуть две в банку. Заводя курицу, надо было в полгода расстаться с тремя петухами. Странно, но такого рода древнекитайския финансовая политика не вызывала в окружающих ровным счётом никакого удивления и практиковалась повсеместно. Все брали ссуды, надеясь отработать их своей счастливой звездой и прилежанием за барной стойкой. Остальные отборные аборигены, потупившись, стыдно молчали в потные кулаки и, видя лукулловы пиры отдельных счастливчиков, недовольного вида не подавали, хоть и знали всё насквозь.

Снова ожили намывные и бочарные производства, но опять ненадолго, ибо надувной мастер Мартин-бочар оказался промозглой фикцией.

Славный купец Павол Авдотьин, сколотивший великое состояние на поставке ветоши для измождённой армии и только построивший роскошный дом с дорическими колоннами тройной толщины, завидев нечёсанные отряды новой власти, сказал себе: «Всё кончено, Джек! Новая жизнь не по тебе! Уйди на время от нечестия новоторов!!!», спрятал дамский револьвер «Бульдог» в кирпичной стене, быстро побросал вещи в жёлтый саквояж и навсегда испарился в каменных степях Подудонья.

На том, однако, дело не кончилось.

Почувствовав свою полную правовую безнаказанность, воины гоги и магоги начали проводить удивительные и крайне молодеческие культурно-исторические акции и посиделки. Стали завозить и печатать острые анархические книжки, воспевающие исключительную эксклюзивность их древнего и упоительного, по их мнению, народца. В этих книжонках своих богов они славили весьма трепетными словами, а чужих называли «подлыми истуканами», «идолищами бесовецкими» и прочими непечатными выражениями. Прозелитам и цыганам было позволено скорое дворянство, и через неделю или две от черномазых графов и баронов нельзя было иметь ходу по улице, и так они столь распространились по столице при своей плодовитости, что пройти стало невмочь. Появились собственные муллы и падишахи, в то время как в городском совете обсуждался вопрос о введении чадры и проминскуитета. Целибат, правда, не привился ввиду общей распущенности нравов населения и презрения к лживому католическому обряду. Сильный своей прозой народный поэт Шварц Хакенкроз был извлечён на божий свет критиком Никитой Залупским из таких закоулков архивного дела, что все опешили от бедственной неожиданности. Стишки его были хоть и не слегка недоношены, но зато неимоверно тяжеловесны и корявы, что сильно проимпонировало городскому коммунальному активу, который без перерыва весь рабочий срок на подоконниках сочинял точно такие же исконные вирши. Начался процесс мемориальной инициализации. В газетках брызгали слюнями бодрые критики Мамунский и Папунский, светочи провинциальной мысли. Потаскав хором портрет милого выкреста Шварца Хакенкроза по тесовым палисадикам и шатким крестьянским сеням, спев на прощание зычную серенаду «Мы – племя Дравидово» и потешный псалом-дифирамп «Трепет имени Твово», его брезгливо бросили у покосившегося забора городской казённой бани, у склизской понтейской бочки, в которой разводились отборные лягушки, чтобы окончательно позабыть, потому что уже шли совсем другие времена, в которых нужны были надёжные, верные деньги и связи, а не липовый портрет пропавшего невесть в чём прозелита по имени милый Шварц Дорит Хакенкроуз.

Мэр Кукуруки, выписанный по доверенности из Греции, а на деле бывший беглым персом из Коноваловкаи, сменил старого городского глову, впавшего в изумительный старческий маразм, но в этой должности пробыл всего три дня, ибо как раз нежданно случилась долгожданная Картавая Революция, а его к тому времени пристрелил бешеный востроглазый пионэр.

Все, руководимые скорее благотворным инстинктом, чем правильным направлением и здоровенькиным смыслом, побежали в разные стороны, сталкиваясь и падая в лужу. На городских площадях снова звучала «Баркаролла».

НежнотраховЪ на время обезлюдел, освободившись от рафинированных ариев, и заселился всяким наглым отреббьем: бееееглыми маааааврами, сму-у-у-у-глыми, сильными в б-е-е-ееге с препятствиями мавританцами, мощными белозубыми абиссинцами, изумительными в сексе фессаломонийцами, горячими на расправу корсиканцацами, шумными на привозе персами, а в придачу также ссыльными, мстительными, абсолютно бесштаными, но ужасно гордыми чучукрикерасами.

Как натюрморт предстал он перед нами в утренней алмазной росе.

Но было и нечто по-настоящему хорошее. Инженер Наплимо свёкра своего не слушал и свечным двигателем бредил всё сильнее и сильнее, пока и вовсе не спятил с ума. Идея скорой нобелевской премии толкала его в бездонное горнило углублённых исследований и экспериментов. Всемирные опыты знания творились на пробитой снайпером тумбочке, в двух чёрных спиртовках и одной треснутой литровой колбе с аспидной, зловонной накипью по обгрызанным краям. Черёз чёрную латунную трубку пар быстро уходил к потолку и там медленно загибался буквой «Г». Потом улетал в форточку, причудливо изогнувшись на прощание. Чтобы укреплять убеждение в успехе, приходилось плевать на все проявившиеся при опытах законы природы. Несмотря на время и занятость научными делами, он женился на стройноногой Исидоре Босоножкиной, отвёл ей в сарае свой лучший покой. У них был дом у ветхой опушки. Она была внутренне верна ему, потому что идти ей было некуда. А женщина всегда верна только тогда, когда знает, куда ей идти. Муж после свечного двигателя стал по ночам разговаривать с воображаемым Депозитарием и звать себя у зеркал, ввиду чего его забрали на поправку в больничный покой психологической больницы им. Базеда Кашрупо. Вы знаете эту больницу, она находиться на улице Карла Мака, сразу за второй хлебопекарней. Там он не оставил борьбу за наследие нобиля и, когда до блестящих дыр мыл пол шваброй, все видели его пронзающий сердце взор.

Таким образом, не всем здешним котам была у нас масленица. Не всем!

Простые рабочие железнодорожного депо им. Баумана – Бородуйко, Ронц, Янгдэш, Сивоцлап, Короцуп и Якша-Повторный, рабочие при дульных мастерских, где всегда дул сквозняк с Атлантиды – Светиков и Мал, хранили мизерную дистанцию и ставили на колёса упавшие в кювет столыпинские поезда, которых становилось всё больше и больше ввиду полного расстройства графика продвижения и ремонта.

Статус пограничного города при этом был размыт и потерял внятные очертания. Полосатый шлагбаум при въезде в город пал. С неба спускалось дымное покрывало, и нежный туман важно покрывал крыши и влажные мультипликационные дерева. Непонятная речь и чёрные шевелюры господствовали на косоурых метельных улицах. Кричали дикие кони. Ржали сулицы и дымчатые сумчатые слоны. Визжали вавилонские трубы. Гремели кривые дамасские сабли. Шуршали газели. В чистом прохладном утреннем воздухе, пропахшлем длинными булками, раздавался голос кастрированного муэдзина. На рынке торговали шурпой и канифолью. В это же самое время белое коренное население пребывало в коматозном оцепенении, названным позднее «позднейшим императорским трепетом». Ожидания разделились между судным днём и чаянием претерпеть до предела. И если бы не очередное долгожданное тевтонское нашествие, на время поставившее твёрдый крест на поспешном размножении инородцев, мавров и плодовитых чебресов, не видать бы местному опупевшему населению никакой жизни.

«Рейх не сдаётся! Борьба на фронтах продолжается!» – на непереводимом языке написали они плакат, где в будущее рвался мужественный белокурый человек в каске и с длиннорукой гранатой в жилистой руке. А перед ним разбегались какие-то тараканы – враги белой расы.

Местным жителям хотелось ласки и понимания, а получали они всё другое. Но врага на всякий случай поддержали, ибо не хеже он был самых отъявленных друзей.

«Насрать, всех обосрать, кидать и не сдаваться!» – решили они.

Но тевтоны были в мерах неукоснительны и ни у кого советов не спрашивали, справедливо полагая местное население крайне недоразвитым, отсталым и безнадёжно забитым. Они не увидели в этом центре цивилизации и дюжины тёплых желудочных туалетов, что сильно испортило их мнение об этой народе.

– Там живьют непроизносимый на людской язык племенас и народи, находясчиеся в пёлностью дьиком состояньий икх развитий! Их бин жлёбис! Трюдно! – твердили они себе, – Кимвры, Тевтоны, Ассы!

Сейчас, спустя годы Автор преклоняется пред ясным взглядом захватчиков на происходившее здесь, и с уважением соглашаясь во всём с захватчиками, снимает перед ними шляпу!

Изумительный библейский Клондайк потерпел на время полностью оправданное фиаско. Ситечки, тазы и поддоны предали в колхоз для нужд вермахта. Плачущий городской актив в полнейшем составе наконец-то погрузили в немецкую клёпаную тележку и увезли в неизвестном направлении, где и расстреляли вопреки мнению в овражке. Кругом происходили свежие факты. Героев подпольщиков и особенно затрусивших комиссаров население само на блюдечке радостно выдавало врагам. А тех, кого не собиралось выдавать, убивало само камышом и липкой лягушачьей отравою. Выданные норовили перед смертью шикануть показным героизмом и, во время расстрелов, посматривая по сторонам, нет ли зрителей, норовили исподтишка плюнуть в холодные глаза захватчиков, пока те не раскусили местные геральдические нравы и не стали допрашивать пойманный болотный элемент из-за полутёмного пулевого стекла.

А есть было мало чего. И главное противник, желанный и долгожданный прекратил одаривать воскресной картофельной шелупонью и конскими гениталомами, увеличив чувство голодного ожидания чрева.

«Вот со шкуркой! Вот без шкурки!», – ехидно косились глаза на вход в мастерскую «Запчасти Для Гильотин», где захватчик чинил потрёпанные колёсные машины с магическими сильными крестами на боках.

«Как вкусно!»

Жители поняли, что слушать чуждые репризы и надоевшие до чесотки псалмы больше не хотят ни под каким соусом и надо потому ждать своих ненавистных освободителей, более склонных к раздаче картофельной шелупони, чем эти.

И не будут! Тьфу!

Втайне они сознавали, что их ностальгии будет положен скорый конец, но в очередной раз не хотели верить глазной правде.

А потом приехал Пётр Лещенко и все вздохнули легко и с надеждой, может и победят тевтоны наконец! Сколько ж можно гнать бандгруппы?

Под пологом вражьего нашествия и отсутствия своего катакомбного государства население обретало новую надежду жить, пытаясь скрыть на всякий непредвиденный случай свои истинные первозданные чувства.

Они ведь не были уверены, кто по существу победит.

Жить было трудно, страшно и весело.

Скоро, однако, стало так голодно, что народ ел козлиное путро и благородную обоярь, которые в обычное мирное время вызывали рвоту даже у стойких ко всему церковных нищих.

Тевтоны были честны и жестоки, и если второе внушало прохожим уважение, то первое отвращало и считалось заносчивостью. Местных жителей, не успевших за четыреста лет существования обзавестись тёплыми сортирами, как мы уже заметили, они за приличных людей не считали и именовали звериными именами и шипящими оскорбительными словами.

Обиженное население подтираться и вовсе перестало, зато подалось в леса партизанить при заброшенных шахтах, заиндевелых шляхах и мелких козьих заимках.

Партизанщина, как всегда, имела успех и аншлаг.

Итак, не умевшее, однако, ничего ценить, население во всегдашней гордыне тевтонов отвергло и они, потерявши интерес к здешним местам и навсегда обидевшись, с боями и матом покинули благословенный край, изнемогавший под неистовым полуденным солнцем вселенной.

Пожарная каланча при их отходе сгорела и покосилась, а балкон каланчи от жаркого пламени отвалился совсем.

Настали годы нового соц-моц-поц-строительства и розыска коллаборционанистов – несунов.

«Давайте призовём народ затянуть пояса! – вдруг осенило тогдашнего главу рабочей администрации Абу Ади Мазора Фалдмана, – А то он неминуемо зазнается и будет есть наши новые стратегические маракароны! А этого нельзя допустить!»

Пояса затянули настолько, что львиная часть населения протянула ноги. Остальные ели на полукарачках степные провитаминные жолуди и чёрный коровий суглинок, добытый с великим народным трудом и тщанием.

В следующие годы Римский Папа, несмотря на уговоры синклита кардиналов и столпников, неистово рвался в НежнотраховЪ поправить красным крестом общее положение дел и настроение паствы, а также принять посильное участие в голодовке, устроенной в его честь мусульманской епархиею. Он летел на перекладных, но почтенного понтифика не пропустили через границу ввиду благовидного предлога отсутствия трафика бланков и виз. Папа отчаялся в просьбах, заговорил на древне-румынском языке и отбыл в Ботсвану и Триполи подымать захребетным задним крестовым ходом тамошних ёханных бабайских феллахов.

Здесь же вдруг и на удивление процвела единственно правильная религия, основы которой терялись в омерзопедрическом долгословии и нежном полёте мыслей – Самое Правильное Харистианство Новых Дней Страшного Суда. Паломники по субботам гуськами бегали вокруг здания Кружевного баптистерия и выкрикивали некогда осмысленные слова. Такое направление ритуалов нравилось населению, склонному к общей размытости мировоззрения и нежной тихости в неприхотливом быту.

При новом губернаторе Илье Николаевиче Борделькине бразды общего городского благоустройства и надёжной канализации принял на свои узкие плечи знаменитый архитектор Абстолов, в благодарность за возвышение из должности городского возничего бесплатно построивший при выезде из города благородные евро-пропилеи из громоздившихся досок и новомодной соломенной крыши. Не мог обойти он вниманием и низкие накатные земляные полы, к тому времени только входившие в моду. Над пропилеями гордо высился плакат: «Родному Городу – Наш Православный Труд!», и здоровенный мужичара в странном балахоне невнятно указывал перстом в просвет на небе, из которого по всей видимости очень скоро должна была появиться вся новомодная божественная компания, призванная спасти город.

На этом историю надёжного города Нежнотрахова, а следовало бы завершить, потому что о лучших страницах уже рассказано, а других сыскать где-либо трудно.

Но мы её продолжим, скрепив крепко зубы.