Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

«Ваше мнение мне очень, очень интересно, но… не в такой степени, чтобы менять своё!» – решил он после утоптанных ног, снова обратившись к Богу.

Он ждал новых завлекательных разговоров, но на следующий день в тихий час снились ему какие-то чёрненькие мелкие крысы, прогуливавшиеся с милыми, ласковыми крысенятками; равнодушные к человечеству звероватые чиновники с красными глазами кроликов и вином в веритасе, а также и живописными масляными пятнами на многочисленных истёртых рукавах, горние городские помойки с прозрачными бомжами на фоне выдутых из земли Альп, высохшие от горя старухи у сельских заброшенных капищ и в заключение – прочие комуникабельные министры-взяткодатели. Потом приснилось разрушенное домоуправление, которое стали банкротить, а оно, это домоуправление, пытаясь спастись, стало продавать городские, бронзовые памятники-монументы по бросовой цене с аукциона. Всех этих Пушкиных, похожих на буратин, Буниных, похожих на Карабасов Барабасов, Платоновых с текущей из пастей ярью медянкой…

Мерзкий кролик в изгрызанном молью жилете бил деревянным молотком по конторке и сипиляво скомандовал: «Прекрас-сно сохранившийся латунный Пущ-щкин в бронзовом плаще с чернильницей и свитком в руках! Сорок тысяч гренцыпул-леров! Всего каких-то сорок тысяч за гениального Пущ-щкина с плащом, длинным носом, великолепным свитком, длинным, острым пер-ром и прекрасной черррррррнильницей вместимостью целых шесть унций прекрррасных засохших ореш-ш-ш-ш-шковых черр-р-нил! Чтой-то он там ещё напишет? Нам так любопытно! Ха-ха-ха! Вау! Три в одном! Сорок две тысячи пятьсот! Раз! Два! Кто больше? Не жмитесь, господа! Жизнь не так длинна! Сорок семь тысяч! Табула мори! Неплохо для начала! Тэк! Тэк! Ещё не всё потеряно! Пущ-щкин может подождать! Кто больше? Есть? Вы – бяки! Но и я не Харизмус! Всё! Продано! Итак… Следующий лот! Бунин с натуральной медной соб-бакой в порван-ном башмаке и со свитком в рук-ках!.. Изумительная вещица ручной проработки! Зелёная бронза! Вау!»

Железный заяц заскрежетал крупными алмазными зубами.

«Статуэтка „Классического бога Лоха с протазаном“. Седьмой век не то старой, не то новой эры, работы Бронзител-ля Таврического. Ртутная Школа. Хой-я! Начальная цена восемьсот двадцать тысяч долларов. Всего лишь! Уверяю вас – это недорого! Вы ни секунды не пожалеете, совершив такую покупку!»

Кролик чувствовал себя как сыр в масле за конторкой, и улыбался вылезшими вперёд зубами почти как Фернандель в фильме «Закон есть закон».

Короче говоря, снилась всякая подлая не расстрелянная шушера-мушера, снились библейская мерзость и великое вавилонское запустение. Во сне ему пришлось прочитать многие книга, которые не дожили до его времени. Это были лучшие книги мира. Когда мир стал ухудшаться, ему не стало нужно то, что напоминало о его вине. Эти книги уничтожили.

«Мархотария»,

«Птифон Анчуйский»,

«Блистательные Ораторы Пантинея».

Снилась родина во всём её нынешнем виде. Голову приклонить некогда. Потом косолапо пришёл зелёный ангел в сырной плесени, тяжкий как литерный поезд и, совершенно не умевший летать, стал квакать в среднее ухо. От него узналось, что в рай без ста тысяч долларов ни за что не примут.

Он хотел засвидетельствовать ангелу какую-то верную мысль, но на сей раз не случилось. Верная мысль была на сей раз неверна. Потом, извергнув клубы пламени, ангел провалился под землю.

Алесь вращался вокруг своей оси, о чём свидетельствовала в корень смятая простыня и перекошенная вклочь подушка. Всю ночь. Если после двух не заснёшь, тогда пиши пропало, потом уже сна не будет, не жди! Токмо волею Твоей сосчитываю до ста и больше, токмо волею Твоей! Раз, два, девять шесть двенадцать, три! Такой простыни стыдно, потому что люди увидят, и уста их подумают, что тут была грешная белая женщина. А её не было. Не было. Слово даю!

«Для нас всегда открыта в школе дверь…»

Нет, не так!

 
«Целый день, целый день
Промысловая артель —
Гордость старикашки
Гонит нам какашки!»
 

Уже лучше, но всё равно не так!

Нет, не так!

А как? Как лучше?

А вот как:

 
«На сердце руку положа,
Он ей сказал: «Уди, лажа!»
 

Как верный сын, я люблю мою ненаглядную родину – Фиглелэндаю и болею за неё всею своею душой! Здесь всё прекрасно! Всё хорошо!

 
Бабки тощие, как спички,
Попы толстые, как бочки,
В телевизоре – певички,
На постах – одни сыночки.
 

А она, как всегда, индефферентна и томна, как античная сильфида. Я вижу её прекрасное будущее, и при виде её будущих успехов моё сердце начинает биться, как в первый раз, а ноздри трепетать огнём. Хотя, отчего достигается такой эффект, я не пойму, ведь никаких видимых успехов не видно даже под микроскопом! Нет, не в том смысле, что их не видит, к примеру, правительство Фиглелэнда, совсем напротив, оно видит такое, чего и в помине нет, я говорю о реальном движении к прогрессу. Пока что варваризация только набирает темп. И оскомина уже чувствуется.

Хорошо предаваться просветительским снам! Особенно, когда у тебя в квартире кромешная бессонница.

 
Исчадье наших дней – моя жена,
Усевшись в мезонине, шьёт попону
Из старого шпионского сукна.
Ну, как тут нам не вспоминать мамону,
Столь велика её вина?!
 

Сообщение: «В селеньи Курчаво в результате мощного взрыва пострадали шесть человек, двенадцать из которых – погибли. Пожар притушен вплотную».

Хорошо! Статистика донесла правильно. А где же ЧОП – Чрезвычайное Общество Помощи? Что за панибратство кругом?

А теперь кино – вазнейсее из иськусьсьтв! Я не могу без кина, няня! Подпись – Пушкин. Индия-Филмз. «Шанкр Студио Интертейнментс».

«Арина! Аринушка! Радость моя! Где моя трость? Где моя шляпа? Где мои носки, наконец? Кто-то должен заниматься моим бытом! Так я не могу писать, я хандрю без трости и редингота! Вы все хотите моей смерти!» – говорил Пушкин.

«Видела в холле давеча! Сашенька, не застуди кобчик! На улице холодно!» – отвечала никогда неумирающая Арина.

– Товарищ Манкитоев! Товарищ Манкитоев! Где же хлеб? – сказал загримированный под матроса Пушкин, подьяв измождённую руку с панцирными ногтями.

– Нет пока хлеба! Нет! Белые рядом! Поезд застрял на перегоне! Завалы! Снега нынче великие! Война, товарищ, война! Мы испытываем такой перегрев экономического механизма, что в ушах ломит! Наша молодая республика окружена врагами! Они только и ждут нашей слабости! Они только и ждут, когда мы дрогнем и выпустим из рук оружие! Ломы и лопаты выпустим! Не многие это понимают! Таковы особенности эпохи! Никто не в состоянии нам помочь! Но мы не дрогнем! Мы сами должны себе помочь! Освободить поезд из снегов! Взять хлеб! Восстановить железнодороженое полотно! И мы это сделаем! Мы – большевики! Ленинцы! Наша дорога правая! МЫ победим! Ура!

– Ура-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – закричала живая и неживая материя, перемешиваясь.

– Да, товарищ! Впереди много хорошего! Впереди – хорошая, зажиточная жизнь! Будут у нас новые паровозы, будут новые станки, новое кофе, спички, сапоги, ром! Скоро наладится паровозный транспорт, в котором было так много заторов, еда появится в завидном изобилии в наших продуктовых магазинах, и тогда жизнь снова потечёт по-прежнему, как и раньше широким потоком, зажиточная жизнь, о которой можно только мечтать!

– Товарищ Манкитоев! А что будет с перспективой?

– Перспектива? Да-а-а! Хороший вопрос, товарищ! Хороший! Она выправится! Перспектива откроет нам новые перспективы! В будущем с перспективой будет всё нормально! Перспективно, я бы сказал! Об этом ведь хорошо сказал товарищ Ленин: «Будущее – это наш ресурс! Будущее принадлежит молодёжи!»

– Врёте вы всё! – крикнул молодой, здоровый голос, – Вгёте! В будущем будет не хорошо!.. В будущем будет… пгекгасно!

И все зааплодировали. Заарканил их талантливый режиссёр Хомко… Заарканил. Пленил.

Фильм, фильм, фильм!

Телевизор у него был маленький, не как у всех миллионеров, а так себе, экран в виде вульвы, а обрамление из красного покорёженного взрывом корсиканского гранита.

Шёл следующий фильм.

Сериал «Пися на проводе» перебивался рекламой феерической позолоченой туалетной бумаги, которая умаляла, в общем-то, трагический посыл фильма, понятный всем героическим комсомольским старушкам прошлых, незабываемых лет. Вариантов показа туалетной бумаги было несколько – в виде рулонов, в виде лент, покрывающих пол, лента Мёбиуса из туалетной бумаги, сочетание рулонов и лент, повтор.

Посыл был трагический, но писька в натуре получилась смешной. Особенно в 96-й серии, где показали гульф конквистадора Монтекюса, престрадавшего в схватке с интендантами Покоса, а граф при встрече с леди опростоволосился и не оправдал ничьих ожиданий. Убежал, как малыш заплаканный. Писюн-мальчишка. Реклама была гораздо лучше, громче, напористей.

Композiтор Чайковскiй, наярiвая на раздолбанном трофейном банджо какую-то легкомысленную чушь собачью, дребедень, прi этом трепетно сосал сальные ментальные манжеты, i всё время зверовато заглядывал под рояль, как будто что-то спрятал iлi забыл там, второй грязной рукой всё время разматывал рулон этой самой туалетной бумагi, за которой сейчас давiлiсь тысячi его соплеменнiков i нiкак не мог оторвать кусок – такая прочная была бумага. Как Крупповская сталь! Одно слово – Трiтонiй королевскiй крафт! Третьей рукой он хватался за пах, как Майкiл Жепсон, точно проверяя, не укралi лi у него его генiальные яйцы. Потом велiкiй композiтор вообще бросiл наярiвать на своей раздолбухе i только ржал, как троянскiй конь. Ржал, а не напрягался. Ну i бумага!

А зрители?

Что зрители! Зрители благодарно вытирали глаза крахмальными платочками и прятали смущение счастья.

Ёканый Баболт!

Ей не только можно задницу подтереть, но и врага замочить. У нас всё должно быть крепким, надёжным и величавым. Эта бумага человечество переживёт. На земле уже никого не будет, ядерная зимушка, только ветер будет носить по снежной пустыне рулоны туалетной бумаги, свистя в оборванных медных проводах.

Ёканый Баболт!

Потом Чайковский снова, перекосившись приятной мордою, вспомнил, должно быть, тщедушную графиню фон Мекк, которую бросил, бросил играть, вскочил уже на диван пятками, проломил его валенками и на втором дуплете стал с дикими гагачьими криками рвать целиковый рулон. Он это делал так чудно, так комично, что Чарли Чаплину там нечего было ловить, настолько он отдыхал со своими гениальными кривляньями по сравнению с классическим композитором Чайковским и его фантасмагорическим рулоном. А тот рвал-рвал и не порвал. Пасть свою в крике порвал, а рулон – фигу! Не порвал. Чайковский заходится, выгнулся, как будто у него падучая, а рулон не подаётся, цел! Чайковский живот дует, а рулон ни с места. Плохо то, что не додумались, чтобы Чайковский матом ругался, как сапожник, вот что плохо! А он ведь мог в то тяжёлое время матом ругаться, мог. И Серов мог, и Глинка, и Шульце-Шкракатовский. В конце концов, вдупель расстроенный композитор порвал орлиными когтями нитяную авоську, вывалил на землю африканские лимоны, истомил и истоптал их, и только потом стал их жрать грязными руками, жадно, неистово глотая ценную земляную кислоту.

В час ночи Алесь Хидляр заснул чутким молодогвардейским сном, и проспал таким образом до половины пятого утра, обуреваемый постоянными, кошмарными видениями в полный общечеловеческий рост и голосом за кайфом.

Итак. Сначала это был композитор Пиотр Чайковский за кулисами своего погорелого театра, перед выходом в свет матерившийся как мавр-сапожник. Потом был видоизменившийся Чайковский, под лакированные ботинки почему-то навертывавший трясущимися руками грязноватые солдатские портянки, а в финале накурившийся до опупения травы и упавший в канаву к своему товарищу по несчастью Амодесту Мусоргскому. В канаве к тому же оказалось ещё и расползшаяся Могучая Кучка в полном составе. Все были в отрубе и едва шевелили импозантными членами в грязных манжетах. Один Рубинштейн что-то там смутно соображал, сидя поодаль в маленьком анарейском тазике. А Гоголь вокруг ходил, посмеивался и ужасно стыдился своих сотоварищей по цеху. Мол, такие людишки, такие людишки, а что себе позволяют? Как будто они и не люди больше, а так, фря кандыбоберная. Брезгливо тыкал их тростью и смеялся в потный кулачок. Ткнёт, отбежит, вынет тетрадочку, и чтой-то в ней запишет. Скетч какой-нть! А потом снова подбежит и как тыкнет бадиком, что те с полок попадают. А что им его мизерная трость, если они уже и лыка не вяжут, а Мусоргский вообще еле дышит на ладан?

А потом, невесть с какой стати, (ибо к тому времени он был снова холост) явилась рослая кряжистая женка князя. Одно слово – невеста! То ли Рокета, то ли Рогнеда. На юных её щеках блистал загробный флюоресцентный румянец, а на лбу зияла широкая раритетная трещина, какие частенько бывают в рассохшейся комодной древесине или в эоловой арфе, которую национал-социалисты скинули с четвёртого этажа вместе с верной телефонисткой Кэт, подпольно работавшей на Третий Интернационал.

Из ставшей привычной квартиры жена уходить не хотела, и её пришлось выкуривать большими манёврами и сильным греческим огнём.

С иглою толстою, как самурайский меч, с вдетой по самые помидоры жёлтой суровой ниткой (почти канатом), какой по воскресеньям зашивают свадебные трусы чиновники среднего пошиба местной городской управы, как бы выразился Гоголь во втором томе «Мёртвых Душ» называемой в народе «Думкой», его новая незнаемая жена погналась за Алесем с голыми ослепительными ляжками через весь наш прославленный город – Нежнотрахов (Жлобской). Злая как индеец из резервации, именем Виннету-Вдумывающийся-В-Слова, гналась она за ним от самых низеньких куцых пригородов с чахлыми садами и квёлыми избушками по отрогам и до самого мощного центра, утопавшего в адовой кромешной темноте даунтауна. Все дауны в даунтауне уже спали, как сурки, а ей всё спокоя не было. Она то кралась вдоль мускатных плетней с украинскими горшками поверху композиции, то выходила на чёткий оперативный простор, ускоряя неумолимый механический бег, то ползла по битому стеклярусу подобно гигантскому античному пресмыкающемуся. В центре посёлка, где преследование приняло особенно стремительный, агрессивный, запутаненый, затяжной и ожесточённый характер, ему пришлось бежать через весь вокальный зал-супермаркет, полный примусов и больных куриных экскрементов, чреватых зловещим гриппом и поносом. Бежать пришлось, опрокидывая китайские арбы, тележки с голландскими луковками и зелёные ящики со снарядами, а она, настоящая желанная фемина, Паннония, неслась за ним в развевающемся белом саване, как Прозерпина, чая настигнуть и с воплем мстящей женщины пронзить виновника и дуэлянта своею клешнёй.

Он затуманился и ушёл мыслями в себя.

А как он вообще попал в супермаркет, когда только что был дома, и ел селёдку с картохой в мундире – Бог его знает! Неисповедимы и прекрасны пути Божественного Провидения, указующие нам истину! Слава Провидению! Мы можем только надеяться понять его предначертания!

Однако Алесь Хидляр почему-то на Бога особенно не надеялся, справедливо полагаясь скорее на быстроту своих олимпийских ног, чем на справедливую божественную длань высшего существа. И правильно делал! На Бога надейся, а сам, как грица, не плошай! Он можжет помочь только тогда, когда ты сделал всё сам! Небеса не любят ленивый прожигателей!

Пытаясь достать милого Алеся, его любовь, скрежеща зубами, тыкала чудо-иглой во всё, что попадалось на её пути. Так она его любила, должно быть. А он бежал от своей любимой с тою же самой энергией и скоростью, с какой Борзов бежал дистанцию на… не помню какой олимпиаде, ну это и не важно всё, и так ловко прыгал через эти полки и железные тележки, что даже сам удивлялся своей ловкости. Один раз его нога урязла и застряла в ящике с резиновой томатной пастой, после чего он забился в истерике и уже стал прощаться с жизнью. Ибо знал по косвенным, мелковатым деталюшкам, что пощады от милой избранницы не будет и ждать, если попадёт в лапы, нечего. А приклеился он тогда не на шутку крепковато, как будто намазанный типузионным клеем. Да, спасибо, ушёл!

Погоня продолжалась весь вечер и всю ночь и завершилась поимкой в заброшенном трамвайном депо, а также сладостным вампирическим поцелуем в диафрагму.

– Прости! Я была так невнимательна к тебе! – сказала, сюсюкая, наливная фантастическая супруга, облизав его с ног до головы длинным змеиным языком и пуская детские зелёные слюносопли, – Соплюшка моя ненаглядная! Прости! Прости ты меня! Господи! Но я должна была знать о тебе всё! Я и сейчас хочу знать всё! Иначе я не устою! Я хочу только хорошего и надёжного в наших, так сказать, горьких половых отношениях! Это очень важно! Ну, хочешь, помиримся? Как тогда, в Каннах! Ну же! Давай делать вместе сыр из прекрасного кобыльего молока! А? Всё получится! А иглу я продала иудею Шейлоку за очень приличную сумму – двадцать пенсов и три су!

И приблизила к нему огненно-рыжие очи под иссиня-чёрными бровями. И дыхнула.

И на три минуты замерла, как мраморная статуя.

И произнесла нараспев чушь собаческую:

 
«Ты Мандельштам, и я Мандельштам
Оба мы Мандельштамы!
Давай посылать всех прочих к…
И делать это упрямо!
Если мы белые люди вдвоём
Если чёрный ушёл
Давай свою белую песню споём
И будет нам хорошо!
Белая раса встаёт на войну
Прочие расы – прочь!
Если ты – День, иди на войну
Чтобы сразить Ночь!»
 

Ему стало так страшно и сиротливо, как не было даже в детском саду, куда его отвела мама, чуть не забыв там навсегда.

Он выгнулся, как разводной мост, стал вырываться, рычать, наконец взвыл и проснулся.

В радио завывал псалмопевец Скруджава, напевая песенки ни о чём.

Всё было на месте, и ступа, и метла.

Глава 5
В которой Алесь рассуждает и делится своими рассуждениями.

Я сейчасушки! Ну что, займёмся, что ли, гражданским обществом? Тогда можно сразу выкатывать пулемёт!

Всех преступников поставить к стене Пер-Лашес! Я бы их пер, да Лашес не позволяет!

Новости под стать…

В селеньи Наканат в государстве Ближневосфакия выселяют незаконных поселенцев. Те с крыш льют кипяток и мочу на полицейских из галимой дивизии «Тетрапентаклиот». Полицейские дефилируют на лошадях и давят кудрявых бунтовщиков. С одной стороны на чужой земле живут. С другой – а где ж они не на чужой? Скитальцы! Во, беда какая!

Неподалеку на востоке обиженные карикатурами на Магомета мусульмане устраивают сожжения вражеских чучел, знамён и также – праздничное битие окон. Скоро иудеи ознакомятся с новыми карикатурами на Моисея и Авраама, а Хлистиане с изображениями на господина И. Харизмуса, их любимца. Что-то будет!? Вау! Вот так обидишь царицу Савскую – хлопот не оберёшься! И так её хочется обидеть, и так, и сяк!.. Из южных стран прекратят древесину поставлять, только скажи, как она с полированным кипарисом управляется.

Наш руководитель заныл, что нужно десять раз подумать, прежде чем что-либо опубликовать. Демократия здесь столь эфемерна, что иногда кажется кактусом, высаженным в зимнем, морозном саду. И не надолго это! Я знаю! Много раз тут была демократия, от которой скоро ничего не оставалась, кроме мокроты лужиц.

Моё государство, испугавшись растущей силы церковников, скоро введёт цензуру. Думаю, что на светском его характере они могут поставить жирный крест.

В номинации «Самая хиповая толстуха» победила Барбра Склиф.

 
Вот так Борбра, Барбра Склиф!
Закатился пенс за лиф!
Лес дремучий между ног,
В голове курит дымок,
Глаз – мортирное ядро,
Рот – орлиное перо.
Барбра, Барбра, Барбра Склиф —
Гордость наша, а не миф!
 

«Третий год подряд высшую награду американской киноакадемии премию «Оскар» получает очередной фильм об американских гомосекуалистах «Широкий Зев». В прошлом году это была «Длинная Кишка». В позапрошлом – «Мул Квентина» и «Ослиный Зад».

Шпильберг в своей шляпе долго кланялся и лепетал какую-то чушь про призвание людей искусства. Чья бы мычала, а твоя лучше бы помолчала, братан! Нельзя же так!

Великий поэт Гнилоурья Иосиф Куркуль сказал как-то про это не в гроб, а в глаз… Что он там сказал?..

Эти распутные козлы хоть что-то о своей неправильной жизни снимают… А я кто на своей земле? Куда зашёл этот неправильный и дикий мир, Боже мой!

С обретением мною новой веры никакой сглаз мне больше не страшен, ибо за мной стоит Провидение со своим незримым щитом. Оно поразит любого, кто задумает зло.

В моём государстве – Славянской Языческой Империи день начала июня всегда будет Праздником Освобождения. Летнее Солнцестояние должно быть праздником всегда! Так и будет! Как сказал Ницше, человек становится самим собой и побеждает зло тогда, когда он находит в себе силы признать своё худшее – лучшим! Яволь! Чтобы уцелеть, мы, славяне должны наконец стать воинственными, хищными, уважающими только себе подобных, братьев и сестёр своих, а остальных считать конкурентами, врагами или законной добычей.

Мы слишком страдали, чтобы испытывать угрызения по поводу своей уверенности в праве управлять этим миром.

А как было?

 
Ангел Хранитель
По небу летел,
Но небожитель
Его не хотел!
 

Сначала нам этого зловонного Харизмуса подсунули, штучку с Востока, чтобы мы угробили свою тысячелетнюю региональную веру и с этим Харизмусом веками ананировали в трёх соснах, как маленькие дети в психлечебнице, что мы сегда и делали по слабости характера. За подлые века принуждения нам объяснили, что все наши древние святыни – фигня на постном масле, анахронизм, потом заняли все информационные сферы и стали нам жидкую лапшу на уши поставлять, а потом отмашку дали истреблять нас своими же руками!

Хорошо ли это было и есть?

***

 
Боль народа!
Кость народа!
Флэш народа!
Джек, Джек, Джек, Джек
Очень клёвый человек!
Весь наряд его в овраге
Сняли ушлые бродяги.
Зад прикрыл он сразу блином,
Ну а перед – тамбурином,
И по улице идёт,
Потешая весь народ.
Колокольчики звенят,
Птицы чёрные свистят.
Джек, Джек, Джек, Джек
Очень клёвый человек!
 

Тэк-с! Смотрим балет «Лейкемия». А ничего! Творец творил в Таврическом дворце, даря жестоким маврам вдохновенье, но умер с тихим вздохом на крыльце, что вызвало вокруг столпотворенье… И это безобразие вы называете стишками? Тогда я помалкиваю в трубочку! Конечно, Пушкин – это наше чего! Есенин – это наше в нект смыслице – кое-что! Цек! Высоцкий это наше дысь сё! Трын-дрын! С гитарой такой! Великий народный брутал! И всё? Нет! Работа – основа жизни! Кто не спрятался – я не виноват! Тэк-с! Ёханные мейн герцы! Снимите шляпы, обнажите… что получится! Приступаим… им… к изучению нот… тфу, ксив! Тэк-с!

Очки на нос, ёханный бабай! Чтоб правда виднее видного была! О какой вид! Какая картина!

Правда всё равно победит!

Огласите пжалста все пункты списька в должной последовательно-сти сочленов! Не держите меня! Я сам! Си-бо!

На первое – таке лажник… Карась! Стой-кась! Может быть, всё-таки такенный лажник? Или как? Чтой-то мнесь невпонятку это! Для головушки моей!

 
Индустрия в упадке!
Развеселиться чтоб,
По стартовой площадке
Весь год носили гроб!!!
 

Хе-хе-хе! И ничего! Выплыли!

Далее-с! Вохраник. Вохра то ись! Это понятно и без ваших вонючейших соплей! Сам пережил! Не пойдёт-с!

Туризм и гостиничное, тэк скеть, дело. Полная фиглепуплия с чумаковым крэмом! Крэмкрэмкрэм! Тэк-с! Это в Нежнотрахове-то? Чавось? Что? Вы совсем с ума сошли! Губернатор предрекает Нежнотрахов (Жлобской) у удел культурно-шахматной столицы куриной империи Фиглелэнд! Это после всего!!! Метро обещал, курица, межгалактический турнир по шахматам и фишкам с марсианами! Хожу! Еминор – Дочетыре! Хе-хе-хе-хе! Пальцами не лапать! Совсем с какушек съехали, друзья мои! Ничего не понимают! Из каменного века путь к счастью лежит через два века фекального феодализма и один век дикого капитализма и перестрелок! Да-с! И никак иначе!

Далее… Сиськин администратор. Интересно! Сискемный, что ли? Так и говорите, псы! Как взятки на таможне, так их мёдом не корми, тут как тут, а как сказать человеку правду, так онемели все! Вот суки! Прочь!

Господи! Разоблачи эту сиповку сейчас же! Иначе я за себя не очень ручаюсь! Иначе я за себя не отвечаю!

Это я знаю! Машинист эскалопа. На чудном перепончатом геликоптере товарищ машинист брал Северный Полукс, но отчего-то далее не прошёл! Ох, как страшно! Перепугал в усмерть! Впрочем, вообще-то, я ничего не боюсь! Ни-че-го! Даже своего отражения в зеркиле! Я боюсь только тех уродов, которые от нечего делать пысают под себя! Кукушки типа такие! Этих я боюсь! Спорить не буду! А так ничего не боюсь! Ни вампиров, ни вурдалаков, ни ведьм, ничего не боюсь! Женщин и детей я тоже не боюсь, хотя опасаюсь. Пропускаем эскалоп без последствий! Я калинарный не кончал! Си-бо!

Всё?

Всё!

Равнясь! Смир-на!

Иду учиться на промотора в компанию «Нарко-Газ». К наркоманам.

Я затеплила свечу

По Иван Сидорычу,

А по Чаке и Мапуту

Теплить ничего не буду!

Хе-хе-хе!

И это всё? Так спрашивала Маша, которую не очень удовлетворил гигантский любовник Пантелеймон. Этот плачевный сексуальный гигант! Спрашивала и не находила ответа. Потому что ответа нет. Нет, и не может быть! Тэк-с! Но я-то должен дать ответ на скабрезные вопросы истории, разрешить проблему!

Недавно бывшего президента страны спросили: «Как ваше самочувствие после травмы?»

«После какой травмы? – спросил он. Будто не помнит, как в пятницу вдрибодан пьяный сорвался с красного крыльца башни Кутафы в бочку с гнилой лягушачьей водой. Его еле вытащили из бочки. Взвод солдат тянул его за штаны. Забыл, что потом во рту был запах морской капусты и мелкие палочки Коха?

Тот свалился в бочку, тот ещё чего надумал. Скуки тут нет. Весело живём!

Другой всех так усыпил, что все работать перестали. Одной ногой этот хрен стоял в могиле, а другой управлял государством. Мать честная! Брови подымет, давай двигать вправо, брови опустил – влево, глаза закрыл – и на боковую! Ничего не надо! Сами знаете, что из этого получилось – ничего хорошего. Пшик! Да и по нему было видно, что ведёт он народ в болото вместе со своей анарейкой-женой. И привёл. Двадцать лет вёл в болото, вёл, и привёл в конце концов, куда хотел, на Кудыкину гору, Тудаев овраг, дом номер 13.

Проклятая родина! Фиглелэнд! Как я тебя люблю иногда! Когда я пьян невменяемо, и ничего не соображаю, когда сплю крепко, как в эти мгновения я люблю тебя! Сколько у тебя бескрайних рек и озёр, как велики шумные леса твои, как сладки песни счастливых птиц твоих, летящих бодрыми косяками над болотами и королевским жнивьём!

Тилько не это главноя! Тилько не ех тоя било нах!

Но главное, ищу ли я работу или пришёл сюда баланду травить? Конечно – второе! Когда моя мать умирала, она сетовала, почему я не заберу её сбережения на операцию, а я ей говорил, холодея: «Сегодня же сниму, мама!» Все её сбережения стоили к тому моменту не больше пачки плохих сигарет! О как! Всю жизнь собирала это моя мать! И спастись хотела! О как! Это государство творит со своими лучшими сынами и дочерьми! Суки проклятые! Сгорите в топке вместе с вашими святынями! Ад для вас и детей ваших!

Как прекрасно, когда достойных в награду за их добродетели наделяют абсолютной подлостью! Родина, родина изучена и пройдена! Мы наградой всех наград получили аттестат! Аттестат хороший с отметками и рожей!

Кстати, история со сбережениями имела продолжение. Когда подошли их паршивые иудины «компенсации» и я явился с материнской книжкой в это замшелое отделение сбербанка, то эти друзья вообще отказали мне в праве получить компенсацию. Оказалось, что в 1991 году, когда мою мать настойчиво для каких-то нужд приглашали в это учреждение, результатом этих приглашений явился её визит. Её уговорили закрыть счёт и открыть другой. Она так и сделала. Оказалось, что дело в дате. Они уже знали «день отсечки» и настойчиво смущали души бедных пенсионеров, чтобы лишить их и их детей всего векового достояния. Когда я протянул этой молодой девке материнскую книжку, она долго долбала ногтями в клавиши, а потом подняла голову и заявила стальным голосом: «Вам не положена компенсация!»

– Это почему же? – спросил я.

– Новый счёт открыт 16 июля! – ответила она, видимо не желая более объсняться.

– У матери был и старый счёт! – сказал я.

– Нет никакойго старого! – меланхолично ответило это женское существо.

Я стал выкипать и ругаться, кричал «Ищите!», «Я подам на вас в суд», и они в нагловатой, почти неописуемой в словах манере рекошетили мне всё. Никакого, мол, счёта у нас нет, подавайте.

И тут я вспомнил, что где-то у матери была справка о счетах, их номера, и я бросился искать справку в большой папке. Она там и оказалась.

Когда я выложил справду перед этими тварями, они на секунду покачнулись.

– Что ж вы сразу не показали! – пискнула молодая мразь. Я увидел её белые заячьи глаза. Попалась детка. Нечестная душонка. Неприятно ей сейчас пред кинокамерами, которые они тут понавешали, мрази бесчестные! Повторно лоха патриотичного облошарить задумали! Негоцианты!

Что я сделал с военным билетом этого гисударствия рассказывать не буду. То же, что они сделали с моими сбережениями – спустил в унитаз.

С тех пор у меня желание работать постоянно угасало, пока не угасло совершенно. Слава Богу, я наконец повзрослел и оформился во взрослого человека.

«Пойду я на вас работать! Ждите! Шлите письма в почтовый ящик номер 666! Сатана отобьёт ответную телехраму! Надысь?»

«Сердце моё! Единственное моё! Не бойся их! Бейся долго!»

 
«Оратория
Любимец женщин, гордость профсоюза,
Борис Смотров отправился на пляж,
Чтобы у моря греть на кочке пузо,
Ленивым взором инспектируя пейзаж
И хлопая рукою по рейтузам.
Тут, ба, как бы на зло, случился с ним пассаж,
Что обычно свойственен славянам и французам —
Злосчастье провиденья? Эпатаж?
Казалось бы, река была не Вольга,
Да только…
Когда он плавал, с кочки спёрли шузы —
Ботинки то есть…
тут ещё очки
Враги отчизны с… дили нежданно
(В горниле бед исчезли негаданно),
Пропал прекрасный кожух от баяна,
Где пребывали спиннинг и крючки.
Исчезла с свистом пачка сигарет,
Подшивка «Коммуниста», план района,
В котором окромя лачужек нет,
И дивный диск Иосифа Кобзона
С названьем новомодным «Партбилет»…
Тот арии из опер напевал
И петушка порою поддавал.
Борис был архитектор, каких нет.
В его мозгу кипели совершенства.
В той голове фильм всегда сменял балет —
Источник утончённого блаженства.
Он перспективу знал не понаслышке,
Выкапывал везде невиданные формы,
Обдумывал прочитанные книжки
Искусства ради, а не ради корма!
 
 
Но тут провал был полный, естество
Такого, нет, не вынесет без муки!..
«Вот что мне вдохновение дало!!!
Когда по дури я раззявил руки,
И уж хотел отправиться домой,
Штаны и кошелёк украли сцуки!!!
Где я был сам? П…ц! Ах, Боже мой!
Жульетту обокрали Беверлеи!!
Кто жрёт теперь мои котелки с колбасой???
Опять, опять предал меня Косой!
И вот опять иду домой босой!
Где я теперь? Карету мне, скорее!!!!!»
 
 
И… прикрыв дрожащею рукой,
Борис, разочарованный людской безжалостной и дикою толпой,
Чрез вереска побрёл к себе домой
Дочерчивать Косому Пропилеи».
 

Конец.