Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

– Я!

– Аббат Дыре – стройбат на горе!

– Я!

– Впервые вижу слугу божьего в строю родины! Молодец! Обмолись непонарошку! Замолудж!

– Замолудж, я говорю!

– Я!

– В загоне скинья! Нет, не поможет нам никто: ни Бог, ни царь, ни дед Пихто!

– Словечки из строя! Замолудж сказано!

– Йя!

– Вот так! Эдмон Импотент!

– Я!

– Где подворотничок должен наличествовать? Эрвин Мочеиспускаев!

– Я пришил!

– Куда?

– Я!

– Хорошо! Не надо плакать!

– Яп… яп…

– Хорошо! Не надо! Всё хорошо! Велл! Синкопа Леопольдовна!

– Я!

– Артаукин! Сукин сын! Я сказал!

– Я!

– Спустись со шторы!

– Я!

– Спустись, я говорю!

– Я! Можно стихи?

– Да!

– Перед тобой сидит Телец.

Вы видите его,

И всем понятно, что конец

Огромный у него!

– Что? Что ты сказала? Вы ещё увидите у меня воочию свет в конце туннеля, студиозусы, через задний проход! Перед вами ваша, наша страна, мать вашу! Е! За это всё отвечаем все мы! И Бог!

– Какой ебок? – раздался тонкий истероидный голосок из кулисы, кажется принадлежавший тупоголовому Артаукину, – Какой ебок?

– Не кошунствовать! И бог – я говорю! И Бог! Это кто там? Кто там?

– Вот и я говорю – ибок! – не сдавался пророческий голос.

Раздается трель молотка. 450 граммов… классический вес. Кто-то лупит этим чудом отечественной промышленности в стену.

– Так! Так! На! На! Получи! За всё! За поруганных девушек! За загнанную лёгкую промышленнось! За угробленое сельское хозяйство! За Сталина и Троцкого! За балет! За космос! За Чегевару! За Ху Я Обаня! На! На!

– Страшно-то как!

– Не кошунствовать! Я же сказал всем! Вы здесь не так, архаровцы! Тут там не так и не то! А теперь – хором! Запе-вый!

Топ-топ!

Поют, но как-то странно, помахивая слоновьимиушами, как хвостиками. Их ещё научат словам «Харистос», «вера», «покаяние». Несчастные люди.

– Мы маленькие дети

Чудовищной страны!

Живём себе на свете

И за сто вёрст видны!

– Я-я!

– Что случилось, пастор? Что шумишь?

– «АББА» распалась! Анни-Фрид ушла от этого… как его?.. не помню как его звали, этого козла!.. Винта Клонби? «АББА» распалась!

Он встряхивал жидкой растительностью на голове и всхлипывал, безутешный такой, и посапыал, как повзрослевший на войне ребёнок Ваня. Сын полка сначала в Седьмой армии у Фрола Катукова, а потом в «Лейбштандарте». У Фрола Катукова, по его децким ощущениям, было голодновато и грязно, но зато душевно и образно, а в «Лейбштандарте» напротив – сыто и не по месту чисто, но неприятно строго. Это был верный сын всех полков, в какие могло занести маленького человека в сложные годы. И в том, и в другом месте приходилось расстреливать врагов – сначала нацистов, которые умирали молча, холодно глядя в глаза смерти, а потом – большевиков и сионистов, почти всегда умиравших с ужасом и некрасивыми выкриками, но сын полка и там и там относился к происходившему с пониманием сугубой важности происходящего. Потом в Исруле, среди новых собратьев по крови всё проделанное пойдёт в плюс, а расстрелянные им в земляки сочтутся изумительной фикцией мировой истории.

– И к кому теперь мне?

– Вы лжёте, мистер Девкалион, авгур Аттики, прозябающий в чрезмерной ленности и воздержании! Вы хотите меня огорчить! А между тем я знаю, насколько вы грешны пред Господом! Перед Господом нашим неизреченным! И грешны, позволю себе заметить, не в мелочах каких-нибудь, не в частностях, а в главном! В основном! В фундаментальном! В самом глобальном! «АББА» не могла распасться так просто! Это невозможно! Это вам не раскалённая бутылка, на которую льют ледяную воду! Лгун! Лгун! Вы – лгун! Провокатор! Уходите отсюда! Проваливайте! Пожалуйста!

– Я лгун? – было от чего опешить, – А когда я тебе говорил, что Джона Леннона шпокнули из семизарядного пистолета, ты ведь не поверил, улыбался! И когда я тебе показывал вскрытую банку с рыбой треской, в которой был зародыш птеродактиля, ты тоже остался равнодушен! А что «Нижнекамскнефтехим» стремительно падает, ты знаешь? Нет, ты знаешь? Вы это знаете? На рынке царит невиданная, матёрая волотильность, мать вашу, а вы ничего не знаете, об основном, о главном ничего не знаете! Косный вы, плохой человек на плющихе нашей истории и гражданского права! Клюв безобразный!

– Пока нет! Я не знал! Неужели? Неужели же?…

Он понял, что случилось, произошло. Не надо никого обвинять – сам виноват.

И туман рассеялся.

Аргонавты ушли вдаль, влача ржавые партизанские протазаны.

«…Надо учить людей тому, что жизнь тяжела и прекрасна и что их право на земле даётся не американским дядюшкой Вилли Даком Дональдом Дудлем, не замечательными парнями Исмусом Иосифычем Харизмусом или Буддой – людьми на земле или лучшими снами человечества, а Великим Провидением. Наше право нужно завоевать, иногда в страшной борьбе, жертвуя собой, жертвуя чем угодно, не обращая внимания на предателей и слабых духом, которым сейчас нет числа, и знать, что ты можешь взять у проигравшего чужака всё – и жену его, и дом его, и небо его. В этом мире Вам надо быть хищными и весёлыми, как пантерам в светлом весеннем лесу. И не надо Вам есть пищи с рук сладкоязыких Харистианских проповедников, ибо сладок сыр в их мышеловке, а прутья её жёстоки, а удел наш после них просто ужасен… Вы не должны быть больше рабами, потому что велика стойкость раба под плёткой, а палач и надсмотрщик от этого становится только хуже… Вы будете свободными воинами, готовыми жить только ради своего блага на своей земле! И никого больше не будете слушать, кроме Меня!» – сказал чудесный голос.

Голос был ровен, уверен в себе, неуловим и ощутимо обращён прямо к проснувшейся душе Алеся Хидляра.

Итак, он проснулся рядом с чужой капризной женщиной, в чужом теле, в чужой квартире, которая при отрезвлении оказалась всё-таки своей отчей. До волшебного голоса женщина звала смотреть чужие сообщения на сотовом телефоне и слушать музыку, полагая себя очень нужной, очень интересной собеседницей.

Как её звали?

Кондитершей Анеттой?

Дафной?

Флорой?

Юдифью?

Мириам?

Беном?

Таис?

Ассолью?

Ведь родители как-то должны были её обозвать? Ведь не звали же её «Вульва Усовершенствованная Ф-14/У-е»? Ведь Бог дал ей имя сие? Как-то же её звали?..

Вопросы, однако, не получили никаких ответов.

Её визг был омерзителен, и он был рад, когда она ушла, обидевшись, что он не намерен её ни слушать, ни провожать.

Ощущение было не из самих приятных.

«Ещё чего? Тварь! Тварь, обозванная человеком! Господь был неправ, сделав это!»

А ведь была, была у него когда-то жена, была.

Он был настолько интеллигентен, что окружающим казалось, что он пьёт нектар, питается утренними росами и мочится исключительно французcкими духами «Шнель N5».

Жена быстро привыкла к его полной безобидности. Она пользовала доброту мужа на всю катушку до тех пор, пока однажды, в недобрый Троицынов день, в гордыне своей, не перегнула палицу, не вывела его из себя упрёками, взвизгами и воем, а он не выдержал и резко, удивляясь самому себе, своей невесть откуда взявшейся портняжкиной храбрости, обернул голову вокруг своей оси семь раз и сказал банальным бытовым голосом: «Фильтруй базар, сучка! Убью на …!»

От неожиданности она упала на мягкую располагающую..пу и осталась недвижимой в течение нескольких парсеков времени, сбираясь с духом и не зная, что сказать до ужаса любимому человеку.

Они любили друг друга, как никто, нигде и никогда.

А потом разбежались в плевках и распиловке диванов. Филимон Кукрякиев – тоже, за компанию со всеми.

И это всё?

Так падает старое дерево. Сегодни будеть награждение лилипутов! Президент высоко оценил их страдания и вклад. Кролик и Уточка. Кролик схватил Уточку и поволок в норку. Тут и сказке конец.

Генерал Курантов попросил Скукожинова не волноваться понапрасну и отбыл восвояси пить доброе пиво, которым славилась эта неизвестная местность.

Пришёл жрец. Крендель цоп! Сидит и ест во весь присест. Ангелы летят. Видеть господа хотят. Жрец на небо посмотрел и в раздумье крендель съел.

Возможно Бог, наблюдавший из далёкого космоса борьбу большевиков с Зиглингом, был слеп и потому помог не тем, кому хотел помочь на самом деле.

– Не перечьте товарищу Пипискину! Он этого не выносит! Он у нас в управе уж без малого… три годка! И тридцать лет!

 
Эдмон Дантес
В чердак залез
Как недоучка-школьник,
Эдмон Дантес
Схватил обрез,
А Пушкин – треугольник.
 
 
Дантес-Эдмон
Терпел урон,
Насмешки и тычки,
А Пушкин Саша —
Радость наша
На нос надел очки…
 

– Курочка! Ряба! Малышка! Не будешь слушаться – ударю протазаном!

Я словно молния над вами развернусь и пронесусь из края в край быстрее света! Вы можете любить иль ненавидеть, стращать врагов, пуляя из рогатки, но каждый будет знать ограниченья! Я ухожу! Прощайте! Сам не свой!

– Это кто?

– Маркетолог Фоскин!

– Маркетолог Фоскин? Опять этот Фоскин! Не было нам забот, и вот на тебе! Фоскин! Фоскина дождались! Мегазвезду зажгли! Докукарекались! Опять двадцать пять! И нет на них никакого укорота!

– Да, беда сущая! Просто беда! Опять в магазинах весы на нуль возвращать будут! И это у нас, в Фиглелэнда, где нет ни одних весов на нуле!

– Зоя, позовите Шурупова! Он мне нужен!

Человек бредил Пиплией, как Гейтс пикселами.

Он подходил к юным особам и вдумчивым голосом осведомлялся: «Девушка! Скажите мне, это и есть город НежнотраховЪ?» Одна даже шарахнулась от него. Не поняла шутки. Скоро я присоединился и тоже стал спрашивать!

– Девушка, это и есть город Воронеж? – говорил я, и девушки шарахались в стороны, то ли удивлялясь моей неосведомлённости, то ли от страха перед городом Воронежем. Хе! Я бывал в этом городишке! Ублюдочное место! Начальство – поголовное отребье! Улицы – полный отстой! У них такой вид, будто только что здесь была бамбардировка! Разруха посреди мира и спокойствия! Посреди тротуара на центральной улице ямы в метр шириной! Люди… В общем, Воронеж с Нежнотаховым – это города-побратимы!

Я всё думал: «И куда же подевался этот солнечный мудозвон?» А он сидел в бельведере клуба на раскуроченном кресле и плакал. Плакал о Пушкине, падшем жертвой белогвардейцев, о доброй матери Терезе, с её огрубевшими от стирки пачулей руками, о славном папе Карле, родившим несмышлёное Буратино, о всех живых и давно ушедших. О земляках своих плакал!

Саша был художник, окончивший Муху. Как это полагалось, при совке он рисовал совков, комсомольцев без страха и укропа, при постсовке рисовал жрецов, попадей и их мелких наследников. Рисуя этих персонажей, никогда не задумывался, а почему это так. По призванию своему он был, правда, график. Куда делись комсомольцы, откуда взялись жрецики? Его картины последнего времени были полны имитаций грусти по ушедшей сельской жизни. Он рисовал несуществующую жизнь. Это становилось модным. Хотя со временем совок снова начал котироваться и кое-чего стоил и на рынке. Какие-то неулыбчивые бабы с гармошками громоздились на довольно больших его холстах, выполненных в грубых, мутных тонах, мужики в одеждах инопланетян, горшки на окнах с видом на выгон, иные виды на ёлки и пруд из окна – короче, это была классическая дэвид-копперфильдовская мутотень.

Он был хитёр и довольно изворотлив, хотя в частных беседах не скрывал, что мутные инопланетяне – только для карьеры и денег. Время, мол, такое! Надо прорываться, дьявол всех подери!

«Я не сомневаюсь, что никому не следует заблуждаться по поводу своей персоны. Всегда и везде наряду с крепкими стариканами найдутся более молодые, более умные, более изощрённые, более удачливые люди. Им править миром! Будь, что будет!»

Тогда в автобусах только что поставили компостеры и ввели самообслуживание. Однажды женщина вставила билет и стала пытаться пробить его. Она бьёт по компостеру, а он не пробивает. Она бьёт – не пробивает. Тогда мужик сзади скомандовал: «Громко и разборчиво назовите своё имя-отчество!»

– Иванова Александра Ивановна!

Часть вторая
НежнотраховЪ

Глава 1
В которой всё словно в счастливом сне, и только жесточайше избивают доброго Клима Отвёрткина, а лягушки читают свежие московские газеты.

 
Сон был яр…
Из рая
Бог взирает.
Адам Еву
Прижал к древу.
Ева пищит,
Древо трещит.
Бог покарал
И всех с небес изгнал.
На земле все маются,
Лаются
И каются.
В церкву пошли,
Исмуса там нашли.
 

«Вы множите мои нравственные страдания!» – сказала она ему птичьим голосом из кулисы театра-шапито.

Центр Развлечений «Ротозеум» сверкал яркими огнями, и по огромному экрану бегала полуголая пиксельная девица, вращая немыслимыми буферами.

Был праздник. Все фотографировали курсанта, собиравшего посреди проспекта свежий лошадиный навоз в ведро. Судя по фуражке, он был мудр не по годам и сосредоточен, как пифия. Придерживая белой рукой зелёный головной убор с красной кокардой, покраснев от стыда, он шустро работал метлой, и не обращал внимания на крики и смех жадных до зрелищ, звериных девушек. Толпа текла по улицам мимо них, как змея по лесной тропинке.

Рядом бились насмерть адепты злачной местечковщины, доказывая друг другу неведомое добро.

– Вы – Ферамонов? Это вы, Ферамонов? Откуда вы?

– Вырвался из окружения! От белых ушёл!

– А красные не донимали?

– Только отчасти! Я скрывался в топи, споминал маму и вообще мало что видел! По самые глаза в жиже, заподлецо меня загнали! Утины поцые!

– Так вы говорите – подлецы? Посмотрим вашу библиографию! Ха! Какие откровения правды! Кто вы, маска? Откройтесь! Да вы бомбист, Ферамонов! Колобок-Костяная Нога! Бугагагагаааааа! Кто же вы ещё, маска?.. Итак, вы Ферамонов… ещё вы – добрый доктор Ферамонов! Новая профессия, поздравляю вас! Он же – Добрый доктор Вузеркиль! Как ложится колода! О-о-о-оооооо! Откуда такая фантазийность, Вузеркиль? Он же доктор Докторов? Не много ли? Он же Эраст Гарин, педераст и барин! Он же Вилд Бойцовски, лучший скаут сосновых лесов! Как вас носило, Ферамонов по родной стране? Не устали в скитаниях? Он же Энн Гилгуд, олд мастер шпок! Какой половой детерминизьм! Какая приспособляемость к меняющимся условиям существования! Какая вера в победу! Право, я восхищаюсь вами, Ферамонов! Я восхищён! Эмейзин син! Интересно, а как, э-э-э! Он же…

– Ну, хватит, хватит, хватит! Не надо больше! Дайте же мне надежду! Не рушьте мои мечты! Можно я упаду на колени? Я ведь верю вам, как родному! И верил! Вы – элита нашей родины! Конкистадор правды! А слова могут убить человека! Или возвысить его!

– Элита? Где вы видели элиту? Это не элита! Это – шушера-мушера! Это хунта пинчерная! Пионэры в мокрых штанишках! Лузеры хаевые! Пидоры чмовые! Валенки соломенные! Пионэры – одно слово! Ненавижу!

– Продолжим-с!

И они продолжили, не имея сил остановиться!

Далее он узрел троих мистиков около магазина сгоревших путёвок. Есть тут такие магазины, спекулирующие на желании людишек купить поездки за границу дешевше. Многие желали, да у мало кого вышло!

Все были пьяны и веселы. Видя этих, сразу становилось ясно, что горят не только путёвки, но и время, жизнь, репутация, судьбы. Итак, всё были на взводе. Но всех пьянее был Клим Отвёрткин – знаменитый мокроштаный Харистианский столпник НежнотраховЪщины. На протяжении всей карьеры он был прапорщиком, священником, подпольным парихмахером, спекулировал акциями МММ, был алкоголиком, чёрным монахом, сутенёром на корабле, крупным вымогателем китового уса, доблестным милиционэром, а также несколько раз сидел в тюрьме по ложным доносам. В этот момент Клим проповедовал на свободе, готовясь к новой отсидке за воровство в храме. Больше всего, благотворнее всего была его изумительное столпничество, заключавшееся в сидении на крыше городской бани в течении трёх лет, в результате чего он стал достопримечательностью столицы чернозёмного ареала, и даже пытался проповедовать пользу мочепития и воздержания.

Он придвинулся к дрожавшим от вечерней измороси бравым алкоголикам и сказал взволнованно: «Я знаю вас! Ты – Кэш! А ты – Кэрри! И все вы в душе художники, и любите графа Соббакина, тьфу, Сорокина!

Отчего же это генерал Пидоров надулся? Не обидели ли его?

В центре парка стоял, опершись на остроклювый, трезубый якорь бронзовый укоризненый царь Пётр Одалискин I, с поднятой рукой в обшлаге, всегда показывая медным пальцем на управление Морской Железной Дороги, как бы вечно обвиняя управление в экономических преступлениях и афёрах. В общем-то, Пётр, хоть и был медный истукан, но тут очень близко к правде подошёл, и правильно на этот вертеп народного управления перстом тыкал. Бугагагааааааа! Правильно! Вокруг бродили юнцы, оккупировавшие только что отремонтированный парк, не зная, что им делать, кроме обихаживания самочек. Я глядел на всё это народное счастие, и мне так хотелось, чтобы Пётр вдруг ни с того, ни с сего проснулся ото сна, слез с рыжего гранитного полиштамента и начал бы с ужасной мордой крушить всё вокруг этим убийственным чёрным якорем. Чавк! Гавк! Чавк! Как снопы бы молотил! Чавк! Чавк! Чавк! Я бы ему помог! Ей богу, помог! Тут стоко гнили всякой кучкуется! Стоко падали!!! Я бы ему помог! Видит Бог! Он бы гонялся за всеми с якорем, крушил бы им всё вокруг, скальпы сымал, а я бы ругался матом, как Троцкий.

И тут из тьмы вынырнул бледный шахматист Рыжий. Он трепетно зашёл со спины свирепого царя и робко посмотрев на его спину, жалистливо перекрестился.

Ему и дали! Так дали, как могли – ногами, и руками, и предметами по голове! Видимо его били даже пресс-папье, ибо этот сломанный предмет лежал рядом с поверженным столпником, когда его отыскала верная клофелинщица Катя.

Клофелинщица Катя подошла к уже очухавшемуся после битвы с земляком столпнику Климу Отвёрткину, который вращал лошадиной мордой в разные стороны и отёрла кровь с морды его ласковыми свойскими руками, а потом и подолом своим. Его побили вредные враги отчизны, накурившиеся дурной травы, раздвоившиеся, как клоны и пребывавшие оттого в абсолютном большинстве. Её толстое, доброе лицо не переставало смеяться даже сейчас, в минуту чуждого унижения и горя. Она всегда смеялась, и по трезвому делу и когда была безбашенно пьяна, а потому она смеялась всегда. Может быть, случись великая народная война, с миллионами жертв, она на минуту и перестала бы смеяться и сосредоточилася бы на грядущем народном горе, и заплакала бы, а может – и нет – продолжила бы дико хохотать и ржать.

Она ведь женщина! Фемина! Самое лучшее, что ни есть на земле – Самка! Имя твое – Доротея! И не надо других слов, не надо!

И тогда вошёл к ним с бурана советский пенсионер в чёрном плаще, полный кавалер славы, седой как шкап, сел на стул и назвался Воландом Фаустовичем. Все засмеялись. Он сказал так: «Знаете анекдот: Мойшу выгнали из анарейской школы за скверное поведение и двойки. Отец Мойши отправил его в другую школу, но и оттуда Мойшу выгнали за скверное поведение и двойки. Скоро в городе не осталось анарейских школ, откуда Мойшу не выгнали бы за скверное поведение и двойки. Тогда отец послал Мойшу в католическую школу. Мойша приходит домой тихий, как никогда, больше не хулиганит, стал учиться на пятёрки. «Что случилось с тобой, Мойша?» – спрашивает его отец. «Директор школы повёл меня в кабинет, показал на стену, где был нарисован какой-то распятый на кресте мужик и сказал: «Вот, Моше, это – Харистос! Все рассмотрели? Он тоже был анареем!»

Я понял, что тут не повыё… ся!»

А теперь серьёзно: «Вера в Харистианского Бога для меня свидетельство психической слабости, и я принципиально сторонюсь людей, преклоняющих колена перед подобными фантомами! В мире есть только один народ, всегда представляющий угрозу для любого национального государства! Любые проявления, А главное результаты его жизнедеятельности этого народа довольно отвратительны и нечестны! Это народ, веками питающийся чужой добротой, разложением порядка, поруганием истины и преступным пользованием чужих достоинств! Этот народец близок к господству над миром, но всё равно рано или поздно будет сметён Провидением! Провидение ещё скажет ему: «Иди в ад, пройдоха!»

И исчез.

– Долбаный Харизмус! – подумал во сне Алесь, – Сколько вреда от тебя! Мираж чёртов! Даже распятый, ты не хочешь оставить нас в покое! Вампир! Иззыди! Машеньку не тронь!

И добавил про себя:

«Надо прямо признать, что Зиглинг сделал для Тевтолийцев всё же много больше, чем сделали в Тевтолии анарейские шайки и их говоруны. А мой народ предан пока, и нет ему правды ни от кого! В чужих руках он! Погибает он! Но будет! На… его врагов!»

И увидел он центральную площадь своего города с огромной кучей пылающей мукулатуры, целой горой всякой дряни. Горели штабеля евангелий, Кал Макс и прочая Фейхтванглиропская белиберда. Зрелище было внушительное, и сердце одинокого героя возрадовалось радостью великой. Ибо благо увидеть бесчестье врага твоего!

А потом раскрылся новый вид, и пошла фартовая природа, да такая, о какой Левитан мог только морфически мечтать.

Лес был заснежен и пуст, как будто его навсегда оставили обиженые на весь мир духоборы. Девственный, сверкающий на солнце снег простирался отовсюду, с севера на юг, с запада на восток. У неохватного дуба стоял гигантский, гнилой крест с едва различимой прописью: «Здесь погребён главный вальдшнеппер династии Чи Шо Пу Кирилл Амбросимович Акикелов. 1863—1918. Спи, верный гражданин Сатрапии! Спи!».

Около тропинки они увидели родник, накрытый заржавленным железным кожухом. Он был огненно рыж и извилист по краю. Женщина сняла верные стальные лыжи и бросилась к роднику, чтобы после быстрого бега жадно попить быстрой спортивной воды. Какая холодная была вода, какая желанная! Она уже поднесла руку к ртутной поверхности, как вдруг дёрнула головой и сказала вибрирующим горловым голосом:

«Да тут водоросли… нет… не водоросли… о, чёрт… тут… тут… лягушки! Вон ещё! И там! И здесь! О-о! Сколько тут их? О-о-о! Какая гадость!!! А я хотела попить! Так хотела!»

И перекосилась чистоплюйской своею душонкой. Ибо в гордыне жила! Ибо о теле своем думала, а не о плоти божьей! Не о духе в духе его на дух думала! Ибо… Женщина! Что о ней сказать ещё? Иззыди, иззыди, женщина, не тасуйся здесь! Не мельтеши! Тусовня пойменная! Сара вечная! Езекииль пойменная!

Она не знала и не могла знать, что в тот самый момент, когда лягушки попали ей во все глаза, в это же самое время выдающиеся художники отчизны Окуркин, Махоткин, Обноскин и Бильдус, в полном составе – передовики великой народной халтуры, в нескольких километрах от места видимого нами сна отливают кастрюльного золота бронзовую статую Мухи ЦЦ, очень похожую издали на императора Чака Зулу, статую, призванную увековечить успехи областных мелиораторов и искоренить вредителей. И производство статуи уже оплачено знаменитым артистом Ухтомским, который играет роль знаменитого поэта Есенина в фильме «Чёрный Квадратный Человек».

В роднике около самой стенки клубился шар, составленный из лягушек, которые полу-спали с открытыми настежь глазами, греясь по-своему и видя счастливое лягушачье будущее. На дне, едва выглядывая из ила, недвижно сидело ещё несколько великих княжеских лягв, читая вечные книги. Их можно назвать поимённо, если позволите:

Стелла.

Манон.

Артуа.

Опа.

Фил.

Лина.

Бэба.

Флора.

Барби.

Сапропель.

Арта.

Кука.

Митридат.

И маленький Айсикью.

Одна из лягушек держала в лапе кусок газеты, но котором отпечаталась статья. Статья называлась «Светлана Мутотеева – истинный художник Божьим промыслом». Афтор изливался в ней таким елеем, что иногда казалось – он ненормален от рождения.

Автор так хотел воспеть эту Светлану, что собрал все цитаты о ней и подборку поместил на самом видном месте. Настали такие времена, когда художниками считались те, кого назвали «Художником» в газете «Рабочий Коммунар»

«Людям в государстве нужна не вообще свобода, к примеру – свобода умереть от голода, а свобода развития!» – утверждалось в статье.

Лягушка хоть ничего не поняла из слов на бумаге, но газету в бабушкиной театральной сумке хранила стойко.

Далее, в течение проходящего дня они шли по льду, кренясь от желанного божьего груза. Они несли в чум к отсталым людям, как прессованные Филипповские Пиплии, Филимоновские кастрюльные браслеты, так и прекрасную дровяную водку, первую на селе работницу.

– Товарищ зодчий! – сказал Фока педерастическим голосом, – если не будете слушаться меня, ударю вас об ледок!

После лыж и долгой беготни по полям он был раздражён и потому всё время бубнил под нос.

– Обледок! Обледок! Сам ты такой! Обледок! – ответствовал раздражённый Никифор, как ему казалось, сатирически. И поправил на голове феерический чкаловский треух.

Он был беден и горд. И запыхался от быстрого движения по замёрзшей реке. И теперь чувствовал стеснённость дыхания и общий географический кретинизм.

Навстречу ему неслась большая корзина с колёсиками – телега, первая на селе работница. Здесь все первые, все! Одне колёсы!

В это время бравые интеллигенты Опивкин и Покушов, гулявшие по лесу в рассуждениях о гарной гнилоурской живописи, услышали крик далёкой лыжницы, а услышав крик, тоже склонились к источнику. Увидев чудо простой лягушачьей жизни, они снова посмотрели друг на друга и сморщились одновременно, как два брата-лимона.

– Что делаешь, Рут? – спросил тогда Опивкин Покушова.

– Корпию щипаю! – ответил Покушов Опивкину и отвернулся, как это обычно бывает с интеллигентами в плохих романах, – Не замай! Не замай, лыцарь, незамай, я говорю! Иначе убью! Я нервный! Слышишь, кричат? Это люди!

– Не правда ли, весьма омерзительно! – сказал Опивкин Покушову, конкретно указывая на квакающих детей Матушки Природы, – Это лягушки, как вы изволите видеть! Такова жизнь прерий! Но что они здесь делают?

– Не знаю! Даже мне здесь нечего делать, а что делают тут лягушки – вообще величайшая загадка мироздания! Я так думаю! Правда! Омерзительны! Эти животные так же омерзительны, как Человек! Хотя человек, м-да, всё же несомненный венок вселенной! Омерзительный Венец Вселенной! Да будет так! Недаром Провидение сотворило его по своему образу и подобию! Если каждую живую тварь Бог создавал по своему образу и подобию, то он был весьма многолик! – намекнул с полоборота Покушов, не давая опомниться бедному Опивкину, – И хочу вам сказать – в Человеке всё должно быть прекрасно: и одежда, и душа, и мысли и поступки! В интеллигентном человеке, я подчёркиваю!

– Не то слово, не то слово! – как бы загорячился в ответ на репризу Покушова Опивкин.

– Да, оргастической, или как её ещё называют «органической» Жизни всё время нужно преодолевать трудности, чтобы продолжаться во времени! Это и сила всемирного тяготения и фатальные катаклизмы, сопровождающиевремя и пространство и видимо, само пространство? – сказал Покушов Опивкину, – Причём как в начале её, так и в конце количество этих трудностей приблизительно одинаково… приблизительно одинаково…

И тут, как ни странно, спорившие на минуту умолкли и в гробовом молчании продолжили смотреть на задумчивых лягушек.

– И что же, Пергамонов, вы и дальше намерены всё здесь улучшать! – вообще ни к кому не обращаясь, сказали Опивкин и Покушов одновременно, глядя друг на друга, одновременно. Механически. Куклообразно.

– О чём вы? – томно сказала женщина им, думая о своём внутреннем перпентум-мобильном биологическом процессе. Это были последние человеческие слова, нарушившие в тот день сладкую тишину леса.

А потом в местечке Хоблюа, которое школьники потом тщетно будут искать на карте и глобусе, обвалилась основная балка. Она косо прошлась по воздуху, с ужасным звуком раскололась в воздухе на две неравные части, одна весом в триста тонн, другая – семьсот восемьдесят и, ударившись в землю плашмя, придавила-таки несколько тысяч человек.

Цирк обвалился! Страусы бегом бегут. Львы рыком рычат. Фора! Индусов задавило! Индусов задавило! Индейцев прихлопнуло! Клубы ядовитого дыма поднялись вверх на высоту семиэтажного дома. Мама! Мыши испуганы. Кролики чавкают. Слоны ревут не по-нашему. Ха-ха-ха!

Быстро рванулись в зону беды народной части ОБСОСПАСА – с тазиками и носилками, помогать.

А потом пришёл Человек, подобный домкрату, выше самых могучих..ёв. Пришёл товарищ Мутноёхлин, комиссар, подобный мангусту, и с коброй недоброй в недвижных зубах. Он встал и промолвил изустно. Подобный лангусту и сходный с ланцетом с отменный стилетом мгновенно возник. Зимою казалось, что было то летом. И всем пилигримам при этом кирдык. С его пируэтом никто не сравниться. Красавцы встречаются в чёрных рабах. Над ним трепыхалась клювастая птица, названья не помню, но вроде Аба, а дальше,.. а дальше такое случиться… я буду поэтом… клевретом без сил,.. над нищим обедом трясущимся дедом… а дальше, а дальше… а дальше забыл… Забыл… Наша память подобна прорехе. Подобна дыре унитазной и в ней воспоминанья, как будто орехи исчезли, уплыли навеки, … с ней!

«Вот канифоль! Вот кило! Конкуренция до чего довела!» – про себя сказал он.

А народу сказал другое: «Я пришёл к вам, поскольку знаю, сколь нужна вам моя помощь в минуту испытаний и народного горя! Я иду к вам с надеждой и упованием, если так можно выразиться! Несу вам мягкий знак в своёй индой руцее! Давайте зажжём свечу! Давайте никогда не расставаться!»

Это был луччий масон ложи Просветления Седьмой Втуницы Вепрь Андроныч Чутков. Он шёл нвстречу Мутноёпину и опирался на медную, зелёную трость, а также смотрел из-под шляпы пронзительным взором на мощного провинциального скульптора Дэна Фуфелова, стоявшего наискосок и голосившего как гитана на руинах своей разваленной огненной бурей мастерской. Рядом, возвышаясь над кучей сломанных рам, плакал старый, лживый, женственный в мыслях и чувствах живописец Фрол Дубаев, прежде три десятилетия писавший рабочих мадонн заборными красками на не загрунтованной бумаге. Лицо Фуфелова было всё в слезах и копоти, грустное такое – одна сажа и лазурь. Там, под обломками навсегда остался гипс Строителя Нового Мира и Монумент Главному Банкиру Востока – Гнуклю Шпокману – лучшие творения резца и кисти, спасти которые уже было невозможно. А ведь приближалась отливка. И бронзу уже на беду заказали! Там внизу догорала его мечта о луччей жизни, его Ника Нежнотрахнутая, почти оконченный латунный шедевр, результат жизни в исскустве, шедевр мысли.

«Ё. нулись тут все! – сказал он громко, – Суки!».

Вепр всё яснее охватывал взором широкую общую панораму действия и пожара, и не моргал единственным глазом. На втором глазу его была чёрная повязка, как у неизвестного мирового пирата. Может быть Кидда… или Моргана?

 
«Мойшу выгнали из школы.
Оттого он невесёлый! – невесело пролепетал он, —
А потом – и из чушка
За хищенье пирожка!
Мойша ползает и плачет
И о Пиплии судачит».
 

Продолжить сочинение поэмы не было ни сил, ни времени. Надо было впитывать впечатления.

Картина мира была на удивление живописна. Небо постепенно затягивалось чёрными всполохами, пока не погасло совсем. Башни города освещались фантасмагорическими бликами. Зеленоватые, оХаристые, тёмно-синие языки вытягивались на город и лизали его. Точно конец света приблизился и уже слышен грохот Колесниц Мести. Ему захотелось надеть тогу и с крыши Городской Управы смотреть на пожар, смотреть на пожар, смотреть на пожар и декламировать, декламировать, декламировать Вергилия и Сенеку, Марселя Пруста и Кафку, Бодлера и Крукудуева. Да мало ли кого? И так их задекламировать, чтобы они в гробах от радости завращались. Так страшно пал человек. Как нелепа жизнь! Так страшно!