Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

 
«Скажите, милый,
С какою силой
Вы будете бить врага,
Чтобы над вашей могилой
Выросла курага?»
 

Не правда ли, они очень похожи на японские хокку – верх поэтической лапидарности?

Да-с!

Случались лирические миниатюры, иногда ещё не весьма отшлифованные:

 
«В Зяплове это было той весной,
Когда малышка умерла от СПИДа,
Повесив красный галстук под сосной —
Её угнетала страшная обида».
 

Кто обидел бедную больную, осталось невыясненым.

Или:

 
«Славно жизнь свою прожил,
Под смоковницей почил
И лежит в земле, лежит,
С червяками говорит.
 

Или:

 
Не извинительно быть бедным и смешным
И с бадиком шататься по проспекту,
Где стелется сгоревшей будки дым,
И рядом с урной отдыхает некто.
О, водохлёб! Твой Сухомятный ряд…»
 

А вот стихи, посвящённые Ленину, стояли особо в его творчестве:

 
Ленин.
 
 
Бабло пошло! Бабло пошло!
Бабло пошло! Толпою
Мы скрылися на вилле в Лонжюмо,
Где Ленин тряс седою бородою…
Он нас сверлил буравчиками глаз
И говорил так ясно, так надёжно,
Что вал аплодисментов ниспотряс
Цевьё небес и мира ножны.
Он бородой как будто забодать
Хотел врагов и прочих конкурентов,
И часто поминал не к месту мать,
Что было перегибом, несомненно.
За ним была святая правота…
Не огурец, но правда неземная…
Он нам сказал, трибуну покидая:
«Узнаете, придёт пора когда!»
 

Здесь же были и шуточные стихотворения, посвящённые по всей вероятности друзьям поэта:

 
Простая, в общем-то, фамилия Петров,
А человек хороший!
Степенен он, даж несколько суров,
Он в нивах злачных, нет, не пас коров,
И ходит отовсюду с умной рожей.
Он архитектор Божьим провиденьем,
И всяк согласен с этим мненьем!
Есть куча у него учеников!
Да, он воистину таков!
Раскиданы по родине моей
Его Лапифы, Пропилеи,
Уходят в небо их лебяжьи шеи,
В его домах теплятся батареи…
Да, он таков!
Живёт в согласьи он с нравственным императивом
И очень уважаем коллективом!
Как жаль, что к Автору он относится весьма прохладно и предвзято!
Здесь он не прав, ребята!
 

Или:

 
Пауки сплетают сеть,
Чтобы муху поиметь!
 

Сами видите! Автор очень переживал несовершенство окружающего мира и пытался донести своё мироощущение до читателя.

Само собой понятно, что эти стихи писались в штабе части, и тщательно прятались в столе при каждом приближении сослуживцев.

Доску же на стену дома, где вдова конкурента-соседушки в честь подполковника Катыша уже примостырила свою, водрузила здесь верная Колымагинская жена, решившая взять задачу увековечивания почившего от апоплексии мужа в свои руки.

Теперь на доме висят множество досок, посвящённые генералам, о которых никто в жизни никогда не слыхивал, несколько – народным артистам театров и варьете, и даже одному изобретательному Левше, изобретшему вечный порох и квадратный хула-хуп.

Открывает галерею досок самая лапидарная дощечка:

Последняя доска посвящена единственному в стране чемпиону по борьбе Сумо именем Иван Брынза.

Иван Брынза, и вправду, весил больше чем дюжина средних гнилоурцев и был силён неимоверно. Он выпивал за раз жбан пива, поднимал грузовые автомобили и волочил зубами вагоны с коксованным углём.

За границей просили его поделиться после смерти своим удивительным черепом и отдать его на нужды науки во Французскую Обсерваторию.

Но он считал, что его череп принадлежит родине, нужен родине, и не делился им ни с кем.

Во время мировой войны он ушёл на фронт и канул в полях вместе со своим мировым черепом.

Во время войны живые люди ни к чему, не то, что какие-то черепа!

Глава 38
Где появляется вдупель пьяный Вильям Шекспир, сажающий перед смертью шелковицу в своём саду.

Я в эту ночь он заснул. На сей раз ему приснился вдупель пьяный Вильям Шекспир, кверх ногами сажающий в землю юную шелковицу. Шекспир только вернулся из Лондона в Страдфорд-на-Айвоне и ещё не начал спиваться на старости лет от безделья и близости крючкотворной женщины. Он ходил в резиновых сапогах вокруг ржавой совковой лопаты и норовил ногой попасть на цевьё, но напрасно! На нём были старые клетчатые штаны, такие, какие клоуны в цирке носят, и он всё норовил обрушиться вместе с лопатой на землю. На ветру лохматились рыжие волосы, хотелось писать и пить, но желание высморкаться внезапно прошло. Просто он оглядел наконец всю свою жизнь, которая будет спустя двести лет признана великой, и ужаснулся. Сделал такую малость и так нелепо, примитивно всё сотворил!

Написано море пи-эсс, написаны поэмы, сонеты, проза, басни и доносы. И ничего нет! Пустота кругом! Ничего не осталось. Ничего! Одни слова! Лопата вот есть, дочка-сутяжница и сапоги резиновые на быстрых ногах! А что в них проку! Жизнь ушла! И он заплакал у только что посаженной шелковицы.

 
«В весёлом саду среди гомона птиц
С лопатой зелёной иду.
Несу я в мешке миллион небылиц,
Пингвина, дрозда, какаду.
Ах, кто б мне сказал, что я встречу Того,
С кем вместе в Бедлам попаду,
И буду я видеть помимо Его
Пингвина, Дрозда, Какаду!»
 

Только вернулся, нах, старый герой на родину в Страдфорд, Старый гей – хтел скать, кхе, к ненавистной жены своёй Мэри-Энн, полыхать и греметь, звать Джонсона, этого сраного комедианта, то есть комедиографа, нах, когда знаешь, что всё в этом мире напрасно… Чего ждать от жизни, когда тебе позволено только шелковицу посадить в саду своём? Нах! Кровать стала делить, сука! Кровосмесительница Мэри! Все они такие! Что ждать?

Интересно, он сам бросал навоз в яму? Или нет? Или был так пьян, что сам упал в яму, как навоз?

Так стоит ли сажать шелковицу, когда жизнь кончена? И на Эйвоне ли Стрэтфорд, когда ты пьян, как Шекспир?

Глава 39
«Жирная Мразь!»

Кроме вышеупомянутых досок на доме всегда есть, годами возобновляемая кем-то надпись:

«Подлая

жирная

мразь!!!»

Судя по темпераменту и тщательности исполнения, с которыми каждый раз сделана эта надпись, Автор её была обманутая в своих чувствах женщина. Видно, что он, этот мужлан, обошёлся с ней по-скоцки. Дурно обошёлся. Неправедно. Неполюцки отымел. Видно, что отомстить при помощи огнестрельного оружия ей не удалось. Яд был нестоек и горчил. Вот так она пришла к идее морального отмщенья. Хотя женщина к данному моменту уже умерла, кто-то подхватил выпавшее ез её рук знамя мести, и видно, что надпись здесь пребудет навеки. Теперь они будут посвящены другим плохим мужчинам.

Обилие стольких выдающихся личностей в одном месте, как правило, напрягает. Но не здесь!

Хотя с другой стороны, это и не плохо – жить в доме, который столь кишмя кишит героями и так неприлично набит провинциальными знаменитостями.

Однако если бы этот дом был знаменит только этим замшелым ветераном, о нём совсем не стоило бы говорить. А все знают этот дом, как дом, где жила чета Джека Потрошителя и Сюзи Душегубки. В своё время они поставили весь светлый город на уши, совершая дерзкие набеги на гражданское общество и неподкупную законность республики Фиглелэнда. Они были не пойманы семь лет, и все семь лет правоохранительные органы денно и нощно стояли на ушах, выжжидая победы. Потом их поймали методом полной английской дедукции.

Закон был неумолим. Когда их судили народным судом в клубе Текстильщиков, народу было столько, что казалось, всё население ушло из города. Все трудовые люди требовали крови и зрелищ. Тогда народ был в моде, и его требования удовлетворили без препон. Потрошителя и Душегубку торжественно повесили. Потом по традиции их сожгли, и прах развеяли над Гангом.

Процеддура была столль поэтиччна и так понравиллась, что в дальнейшшем сожжгли ещё несссколькко соттт ччеловвек, чтобы развеятть ихх прахх над Нилломм, Миссиссипппи и оззерром Танганньикааааааааааааааааааааааааааааа.

Вот какие совершенно разные люди жили в одном доме и на одной лестничной площадке! Не подкопаешься!

Там-то мы и узнали их настоящие имена, когда сидели притихшие в Зале Суда и Правосудия.

Им, как было тогда модно, дали вышку.

Мы не будем осуждать этих странных людей за то, что они съели две дюжины земляков, ибо боец не должен замечать потери отряда, невелика потеря, между нами говоря.

А что их колесовали и прах развеяли над Пенджабом, даю руку на отсечение, мне клятвенно говорил об том военный пилот, которого я позавчера встретил у пивного ларька.

Нетленное имя Джека Потрошителя и Сюзи Душегубки были подвергнуты остракизму и осквернению, как вы понимаете, здесь, на этом здании не висят мемориальные доски, и верные пионеры не проходят парадным маршем с краснозвёздными планерами в руках.

А мы повесим! Вот так!

У нашего крылечка

Ещё одна дощечка!

Неподалёку здесь же в тридцатых годах жил скромный Химик Изольд Сперматосолидов, взорвавшийся в праздник Первой Пионерской Маеты вместе со склянкой серной буры. О нём, правда, никто не вспоминает. А жаль! Этот хоть вперёд отечественную науку пузом толкал, не отнекивался!

Это Автор нарыл ещё одного великого человека, которые тут наперечёт. В надежде на воздаяние Провидения. Даже нескольких провидцев нарыл.

Ипполит Флаконов.

Хома Запискин.

Генерал Топотов.

Какие имена, какие фигуры! Старые клюшки борозды не портят!

Из этого же дома проистекает слава и ещё одной знаменитости – профессора Дмитрия Отщепенцева.

Доктор Отщепенцев стал известен по чистой случайности, в то время, когда знаменитостей в пантеон социалистической славы набирали по разнорядке – три знаменитых рабочих, два знаменитых крестьянина, один знаменитый врач. Полженщины-дапуттана. И всё. Так как живых знаменитых врачей к тому времени уже не оказалось, невесть откуда вытащили прах доктора Отщепенцева, а также живого старпера-токаря с завода Принудительных Мотальных Машин имени Ивана Пипиёкина. После долгих поисков позитива оказалось, что доктор Отщепенцев не только посильно участвовал в Великой Твидовой Революции, но к тому же каждый день брился и часто сдавал деньги в уездную лотерею и ОПКК – «Общество Помощи Красному КосмоФлоту».

Такой человек не мог быть забыт, и о нём вспомнили. Сразу же нашлась старушка, которая вспомнила о неизвестных подвигах героя, и просила не записывать её трогательные рассказы о том, как молодой корнет Отщепенцев её, гимназистку щупал вдоль и поперёк у себя на даче, за буфетом, а потом отымел непреклонно.

Здесь в Нежнотрахове-Жлобском-Ворожлобском след выдающегося доктора Отщепенцева терялся, а зря, ибо на самом деле судьба у него была весьма примечательной.

Доктор Отщепенцев, как оказалось, практиковал с самого начала девятнадцатого века, наращивая бицепсы опыта и навыков, пока ему в Нежнотрахове-Жлобском-Ворожлобском всё не надоело до чёртиков, пока жена не поставила ему козу, и он не отправился в столицу, где также весьма преуспел на ниве производства криминальных абортов, и в дальнейшем прославился в качестве модного практикующего врача.

В годы революции, правда, занимался проблемами омоложения и был расстрелян за не очень удачное омоложение любовницы выдающегося политического деятеля Ипполита Залупаева.

Там он и познакомился, по слухам, с Матильдой.

Но прекрасная Матильда не поощряла его скороспелых ухаживаний и держалась с ним строго, столь строго, что её сестра вынуждена даже была сделать ей выговор.

– Как ты можешь не видеть, что он приличный человек? Ты грубишь ему, скорее всего, отбросишь его, и в конце концов отдашься какому-нибудь отпетому мерзавцу! Не пожалей о своём выборе!

Глава 40
По направлению к Бобину

До распятия остался… и морковка.

Если продолжить идти по той стороне улицы, по которой мы и идём, то сначала мы пройдём мимо здания с фальшивыми дорическими колоннами, которое было некогда Народным Универмагом, а теперь невесть что, и потом выйдем к Дому Народной Армии. Дом Армии ныне только носит такое название, на самом деле в нём уже никакой Армией не пахнет, а внутри стоят игральные автоматы и копошатся тёмные личности. В комнатах размещается тьма торговых точек, в которых можно купить всевозможные чудеса китайской промышленности и парфюмерии.

Напротив Дома Армии расположено низкорослое здание из стекла и бетона – это знаменитый «Робин Бобин», где собирается тасующаяся молодёжь.

В десять часов утра ясный, как Веспер, у «Робина-Бобина» появляется знаменитый гинеколог Борис Смотров. Он смотрит ясными, умными глазами на вывеску продуктовой лавки, потом переводит взор на остатки древнего плаката, призывавшего хранить свои кровные денежки в сберкассе. Плакат висит здесь с начала шестидесятых годов, и пережил и сбережения, и их хозяев. Смотреть больше некуда. Напротив находится механический техникум, которыхй хочет выселить прочь верующая божья епархия. Для того, чтобы утвердиться в своём праве, она вытребовала у властей право повесить на стену огромную мемориальную дощечку с радами святых мужей, какие когда-либо топтали эту славную землю. Сейчас Борис пройдётся по улице парадным маршем, брезгливо пожуёт губами, свернёт и исчезнет в узком Паракосмокемгольском проулке. Куда он девается после, совсем неизвестно. Говорят, что он становится прозрачен.

А нам надо бы, надо было бы знать, куда деваются такие хорошие люди?

Зато потом появляются другие восковые персоны. Эта часть города населена исключительно творческими личностями.

Их творчество неведомо миру, но импозантно. Их слушает мировой космус. Они на виду.

Интересно, если спарить одну творческую личность с другой, всегда ли при этом природа отдыхает?

Глава 41
Чтой-то уж слишком куцынькая.

Ту в повествовании должно появиться слово «альков» и… свадьба, действительно имевшая место на Большой Дворянской. Но у нас их не будет. Бежим отсюдова!

Глава 42
Робин-Бобин

В тот день обстановка около «Робина-Бобина» была особенно напряжённой. Толпа озабоченных млекососов уже заполнила все места и, несмотря на дикий ветер на балконе, гомонила под уютным тентом в партере. Играла столичная фанера. Руководитель женского хора бронзовый Мирамоль Пидерницкий в подъятом высоко червлёном парике со своего постамента философски поглядывал то на мерзких, вертлявых подростков, то на чёрные мотоциклы бритых романтиков с большой дороги, гордо громоздившиеся на мостовой, то на медную, пока ещё не украденную балалайку у своих виртуальных ног. Художник Валера, всё утро и весь день тщетно дожидавшийся хоть одной барышни, пожелавшей бы запечатлеться на его картинке, угрюмо смотрел на проспект, по которому редко проносились дымчатые трофейные машины.

Обратная перспектива улицы была скучна и однообразна.

Около замшелого стола, вернее двух как прежде сгрудилась толпа шахматистов, разыгрывая Питерскую партию.

На углу скамейки почивал небольшого роста человек в бейсбольной кепке (чуть не сказал – «бите». Ему было лет под семьдесят. Его звали дядя Саша. Старик всегда, каждый божий день был под газом и его высохшее морщинистое лицо всё время, когда он не дремал на скамейке, привалясь к дверному косяку, как сказал бы поэт, кривилось резиновыми прикольными гримасами. Как я заметил, он почти не играл в шахматы, чаще просто сидел за столом, однако кипешу создавал своим скверным характером много. Редко можно было увидеть его мирно пасущим коз или играющим на флейте, очень часто – мерзко скандалящим и матерящимся на всю округу. Если кто-то выводил его из себя он хватал всё, что попадалось под руку и норовил метнуть в обидчика.

– Чтоб тебе приснилось две проститутки! – убеждённо проорал он сейчас дохлому интеллигенту Пурикину, который тоже ошивался около шахматной скамейки и тем раздражал сумасшедшего старикана. При этом он жестикулировал и дёргался всем телом.

На его пожелание увидеть во сне проституток среагировал только один человек – стоматолог Игорь Сергеевич. Он поднял голову и близоруко посмотрел на говорившего долгим взором.

Стоматолог зарабатывал много, но быстренько спускал всё заработанное дрелью за шахматной доской. Играли не по рубчику, нет! Гораздо больше! Это в старые времена по рубчику играли! А теперь отнюдь не по рубчику!

– А хариус в Дымянке ловится? – невесть отчего спросил мутный человек своего запыленного соседа.

– По чёрному! Просто по чёрному! На говно клюёт! – бодро ответил сосед и передвинул коня на f6. Петербургская партия! Плохо отработанный вариант Крапедловского. Этюд Липша. Не очем говорить! Всё в лапах белых!

Высохший бейсболист поднял теперь голову и упал на скамейку. Недавно он напился так, что до ночи не сумел оторваться от скамьи, а когда прямо перед ним стали с рёвом рваться свадебные петарды, с криком «Кипешь! Кипешь!» испуганно закрыл голову руками и упал на скамейку, как теперь. Ему хотелось в детство к маме и он затаился, как мог.

– Мистер Пулеркант! Мистер Пулеркант!

– Ну что ещё?

– Давайте тогда отпиарим все спецслужбы!

– Как отпиарим?

– По полной программе!

– Во все дырки, штоль?

– В некотором роде!

– Может быть вместо того, Чтобы рассуждать о таких расплывчатых и сложных предметах, как философия жанра, следует засунуть себе палец в жопу? Вам понятна логика моих рассуждений?

– Вполне!

– И что же?

– Я руководим ею!

– Да! Несомненно, вместо того, чтобы рассуждать о таком расплывчатых и сложных предметах, как философия, следует просто засунуть себе палец в жопу и отрешиться таким образом от непродуктивных дум? Мне понятна общая логика моих рассуждений! Вполне понятна, пока бесперспективняк! А ведь мы добрели меж тем почти до вершины Эвереста!

– Ладно! Вы знаете Маркиша?

– Знаю! Выпивоха и сволочь!

– Ну да! А ваш Тукитукич не пройдоха и сволочь?

– Да нет, на наших глазах он превратился в великого человека! А ведь я ещё помню его маленьким розовощёким, большегубым малышом, бегающим по лужкам в мокрых голубых штанишках на подтяжках! Как умилительны гении в мокрых штанишках на подтяжках! Рамтотютюшка ты моя гоблинная! Хочешь похалявить?

– Он читал проституткам лекцию о нравственности.

– Большой оригинал!

– Это ещё не всё! У него есть лабрадор! Очень музыкальный! Тукитукич пишет для него либретто!

– Лабрадоры – хорошие собаки! Они работают в МЧС и извлекают засыпанных из завалов.

– По-моему МЧС если и извлекает что-то, то только средства из бюджета. Сообщите гражданам, сколько они тратят на извлечение одного тела из завала, и все проголосуют против разгребания завалов!

– Вот вы многое поняли! Поэтому советую вам начинать читать проституткам лекцию о нравственности!

Тут-то весьма кстати к нашему разговору из-за угла и вынырнул знаменитый, очень, очень известный мэтр местного афоризма и крылатой фразы Абрахам Ильич Тукитукич. Это о нём рассуждали две безлицые персоны в венецианских масках и чёрными веерами около мучных лиц.

Тукитукич был счастливый владелец частного физического лица. Недавно он встречался с иностранным шпионом, который прикидывался коррес пондентом, и вот какой разговор у них произошёл:

– У вас прекрасны горот! – сказал иностранный гость.

– Да, ничего! – важно провозгласил в ответ Тукитукич, – Но есть одно «но»…

– Какой ше? – удивился гость.

– Пусть это будет моей тайной! – развил свои инсинуации Тукитукич, – Городу всего 400 лет. Это совсем юный город! Поэтому у него естественно есть свои «но»! И этих «но» немало!

– Какий ше? – снова спросил иностранец, заинтересовав-шись.

– Здесь нет музея холокоста! -взвизгнул, как морская свинья на сковородке, Тукитукич.

– О – вздыбил брежневские брови иностранец, – Какк потриотишно! Йя воеваль в лейбштандат! Спасся чьюдом! Вьязьма! Салез в скворешник! Там сидель!

На этом разговор закончился и более в течение ста с лишним лет не возобновлялся.

Теперь Тукитукич шёл вдоль стены, наклонившись и почти прижимаясь к кирпичам, соблазнительно вращая обширной сионской задницей.

В Викторианской Англии обычный нищий на панели около Виндзорского Замка зарабатывал в день два пенни, что по своей покупательной способности было в восем раз больше заработка Тукитукича. Тукитукич был прискорбно беден, но его бедность компенсировалась его неискоренимой весёлостью.

Сегодня он был не в духе. Сегодня, вопреки гороскопу, пророчившему «удачу и великий прорыв в делах и сексе», у него совсем развалились ботинки. Башмаки, купленные на рынке аж за 130 рублей и явно сделанные из какой-то химической дряни в Поднебесном Китае – в мастерской при Великой Китайской Стене, служили ровно астрономический месяц, а потом лопнули, как сеньоры-помидоры по команде, сразу по всем сварным пластмассовым швам. И так огорчился он такой прискорбной глобализации и либерализму, что представить невозможно. Он испытал галлюцинацию и впал в тоску. Такое явление довольно часто случается на нашей великой родине, где люди почти никогда не осведомлены, кто делал товар, из чего делал и с какими намерениями. Тогда они как дети убеждаются в чужой нечистоплотности, и убедившись в ней, плачут горько и безутешно, проклиная худшие стороны человечества.

А ведь он боролся с фашизмом и всячески помогал либеральной демократиии в её происках против коварных арабов и их хвалёного терроризма.

– Вы настоящий ворейский Дон-Кихот! У вас блестящее будущее! – убедительно сказала ему давеча пучеглазая суседка Сара Макгир, думая всучить завалявшийся, но подобающий комплиментик брату по кочующему племени.

От приятной и нечастой неожиданности он даже как бы подпрыгнул. Экий раблезианский реприманд! Что греха таить, в жизни человека по большей части очень мало приятного, когда от дряни не отобьёшься, а приятная фраза карман, конечно не греет, но сердце теплит!

По телевизору в передаче «Неделя в аду» незадолго до выхода в свет трепался ведущий Самор Поздер. Тукитукич просмотрел передачу всю, от заставки до титров и был стопроцентно согласен с актуальнейшей тематикой, поднятой ведущим Поздером: угрозе фашизма и наказания фашистов за грехи и как бы злодеяния. Перед ним мелькали умные глаза телеведущего, но попытка поймать его глаза всё не удавалась!

Подобно великому учёному Менделееву, который не токмо делал фанерные чемоданы, но и открыл некую классификацию природных элементов, Тукитукич, надо сказать, коллекционировал изображения женских грудей и других половых органонов. Количество типов, надыбанных им в ходе собирательства было необычайно велико. Обнародуй он свои коллекции, мир содрогнулся бы от благодарности за столь нужные научные изыскания. И сейчас, когда Поздер костерил проклятых Деменюков, которым к тому времени было уже за сто лет, Тукитукич удовлетворённо и благодарно за предоставленную судьбой возможность побороться с фашизмом на равных, перелистывал альбом с фотографиями патриотичных женщин.

Меж тем Поздер всё жарче и определёнее костерил шпиона Деменюка и призывал к страшному суду над фашистами и большевиками, над русскими и немецкими преступниками. А к суду над сионистами, чудовищные злодеяния которых уже были известны всему миру, он почему-то не призывал. Сионисты у него очень деликатно оказались за кадром и не попали на скамью подсудимых. Кишка ли у него была тонка призвать к суду над сионистами, какая-то другая причина – бог знает, да только неизменным остаётся факт – Поздер фашистов раскованно брал за грудки, русских гладил по головке, как наивных дурачков, а сионистов – этих родных братьев всяких фашистов и деверей националистов не трогал и мизинчиком! Это называлось у него наверно «еврейской релевантностью».

Как известно, разные народы по разному оценивают одни и те же предметы, проявляя порой поразительное разнообразие в своих пристрастиях и оценках. На западе уважение к кошкам, пидерастам и анареям называется «релевантностью». В мусульманском мире те же вещи не приветствуются, и спроси у мусульманина, как он относится к кошке или анарею, мы могли бы иной раз услышать до неприличия краткий, ёмкий и образный ответ, в отдельных стратах общества такой ответ иногда называется «отлуп-с»! Хотя русские люди по поводу кошек и анареев часто не имеют чётко выраженного мнения, на эти предметы в массе горожан преобладает критический и незабвенный взгляд. Более определённа при этом позиция деревни относительно пидерастов и церковников. Тайная тень сомнения всегда сопровождала кошек, пидерастов и анареев на непростых путях истории и права. Педерасты, кошки и анареи не сформировали ещё чёткого общественного мнения в мире относительно себя. Не все до сих пор согласны, что анареи, кошки и пидерасты – дело рук божьих, некоторые считают, что это совсем другое.

Что мешает формированию позитивного взгляда на пидерастов, кошек и анареев среди неаселения? Мешает отсутствие воспитания и серьёзной разъяснительной работы в массах, мешает косность и бюрократизм, проявляемые повсеместно, мешает прискорбное мещанское равнодушие.

Тукитукич был так расстроен и озлоблен потерей правого ботинка и наступлением коричневой чумы, что решил с сегодняшнего дня дать бой нараставшему фашизму. Он давно собирался сделать это противостояние кредом своей жизни. Бороться с фашизмом предполагалось, как всегда в смутные времена, методом негласного сотрудничества с органами госбезопасности и, учитывая международную ситуёвину и невосполнимую потерю башмака, Тукитукич на такое стрёмное сотрудничество согласился с полпинка. В былые времена он бы даже подумать не мог о такой форме сотрудничества с государством, но в нынешние… Всё меняется в мире, и ничто не вечно под луной! Он не знал ни имени, ни фамилии зашитого товарища, которому должен был нести мёд информации и между тем даже как бы посомневался, прежде чем стать антифашистом с большой буковки.

В тот год Тукитукич развил в городе невиданную антифашистскую деятельность. В небольшом парчке неподалёку от Дома Офицеров он постоянно появлялся около тихих шахматистов и гневными тирадами против Гитлера провоцировал их почти неистощимое многотерпение. На праздник победы он жарко заспорил с престарелым ветераном, увешанном наградами и своими доводами доспорился до того, что ветеран припомнил величественную нацию Тукитукича в прямых и честных выражениях. Совершенно понятно, что не в хвалебном ключе упомянул ветеран величественную нацию борца с фашизмом Адюльта Тукитукича, а сказал ему правду матку прямо в очко, как подобает ветерану страшной войны. И Тукитукич словил тезис ветерашки, так сходу раскраснелся и обозвал его также фашистом. А потом на минуту исчез. Все вздохнули с облегчением, потому что тирады Тукитукича всем изрядно поднадоели, и никто их слушать более не хотел. Сколько ж можно терпеть барьбу с фашизмом приличному человеку? Ну минут пять-десять, но ни больше! Однако не прошло и минуты, как Тукитукич появился в сопровождении милиционера и с указующим кривым пальцем и криком: «Вот он! Он оскорблял мою нацию! Взять его!» попытался привести в действие законы маленькой картонной империи. Закон назывался «О защите национальных чувств и верований» и Тукитукич знал его наизусть, как псалтирь. Его люди, люди Тукитукича тщательно пролоббировали этот несусветный закон, и был он посвящён их покою и несомненному их праву жить, как жилось, и воровать, как кралось. Увидев увешанного железяками ветерана, милиционер насупился, как девочка-медалистка, искоса посмотрел на картину и незаметно удалился, ничего в общем-то не сказав. Тукитукич и его мысленно обозвал фашистом, что было недалеко от истины. Потому что все честные люди в нашей стране по своей сути фашисты, ибо преданы честности, а все остальные – соответственно демократы, либерасты и ёханые релевантисты. Или релеваншисты – это как уж вам угодно!

Отец Тукитукича служил во время Второй Мировой Войны в расстрельной бригаде Смерша. Он по-своему любил солдат и часто обращался к ним со страстными речами такого типа: «Солдаты! Вы песчинки великой войны и я призываю вас стать той скалой, о которую разобьётся жестокий враг – изверг рода человеческого -Германский Фашизм!!»

Вот так и никак иначе!

Он так пучил при этом глаза, что солдатам хотелось, чтобы они вылезли из орбит.

В то время, когда старый Тукитукич раз за разом трепался невесть о чём, фанатичный немецкий вождь, по своим личным свойствам – не чета хитрожопому Тукитукичу, из последних сил пытался противостоять наседавшему большевицкому нашествию.

Так как солдатский контингент Тукитукича ввиду огромных потерь песка менялся полностью почти каждый день, никто не знал, что его «Речь к солдатам» не претерпевала никаких изменений в течении почти пяти лет. Чем он очень гордился.

Всё время в этой речуге были и жестокий враг, и песчинки, и пожелание врагу разбиться вдребезги, и неизбежные в таком контексте ругательства в зависимости от настроения и аудитории. Впрочем, произнося речь в солдатской среде, Тукитукич иногда мог позволить себе открыто заменить вышеуказанные слова словами нецензурными, а один раз заменил нецензурными вообще все слова.

Солдатам было отпущено пожить ещё максимум неделю, какая разница была, что им говорить!

Старый Тукитукич вращался в то время в своей среде -среде кучерявых комиссаров, политпросветработников, нечеловечески носатых начальников санитарных поездов, в общем всей этой дэвид-копперфильдовской шлоеб..и, на которую автору, честно говря, даже неприятно тратить слова.

Тукитукич любил своего папашу, но старался держаться от него на расстоянии. Во-первых тот был коммунист, а ввиду особой неприязни Тукитукича к коммунизму, сформировавшейся под воздействием каждодневного прослушивания очень остроумных передачек «Иззабугорного Глоса» и «Картавой Слободы», наличие отца коммуниста при этом как бы бросало на него тень, а во-вторых нрава тот был и в самом деле нелёгкого. В общем, причины для отдаления от папаши были, были, что говорить!

В юности Тукитукич был чрезвычайно продвинутым человеком. Мало того, что он в двенадцать лет знал слово «фривольный», мало того, что он откуда-то почерпнул и другие слова типа «карма», «Тенериф», «фрустрация», «Содомия», «Хорунжий» что вкупе с неумирающим ни в одном поколении словом «гомосексуализм» давало ему неплохие шансы на прдвижении по служебной лестнице.

Сочетания слов также давали богатые возможности, предоставив Тукитукичу скорую славу записного остроумца и интеллектуала.

Чего только стоили «Гомосексуальная содомия» или «Фривольный кармический хорунжий»? Воображение сразу дорисоввывало свежие тукитукичевы образы, вызывая если не улыбку, то повышенный интерес. А что, «Фрустрация на Тенерифе» – плохое название для небольшого, но красивого рассказа или фильма во французском духе? Не надо спорить, путь Тукитукич избрал совершенно правильный, надо бы только подкрепить крепость ума хождением на службу хотя бы через день – и всё бы было нормально.

Но он не хотел идти по служебной лестнице, предпочтя ей призрачные миражи искусства. Как сладко было даже думать о том времени, когда все его земляки в очередной раз побегут на работу, в то время, как он, Тукитукич, как богемный ангел свободы предастсяабсолютной, прекрасной изнеженности и полному, открытому безделью.

В молодости Тукитукич женился на юной особе, которую звали Нина Ворожейко. Он хорошо помнил безумные разговоры, которые вёл в то время со своими приятелями. Времена были весёлые, но по общему мнению страшные. Икры на прилавках не было, работать надо было много, получать за это мало, разве не страшны все времена, когда нужно невесть сколько работать ради невесть чего?