Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

Глава 42
Что происходит, если перевести взор левее?

Переведём взор на тринадцать градусов восточнее долготы и севернее широты и посмотрим, что творится там.

А там ещё двое разностильных людей припали к бордюрным камешкам, и кажется, уже готовы обменяться мнениями по острым ближневосточным проблемам, терзающим их пропитые души.

– Саднит, болит моя рана,

Не видать в тумане ни зги

Знать, у старого барабана

Полетели на… колки… – с надрывом говорит один.

– Харашо! – говорит другой наивно, сбрасывая с себя оцепенение, – Харошыи стихи! Важныи!

– А вот ты, вот ты, Борис, – говорит один типок постным голосом, изображая из себя наивного Харистианина с рыбой в душе, – вот скажи скажи мне, хотел бы ты жить жить в мире, разрываемом многими многими противоречиями противоречиями, в мире, где кипит кипит жестокая, нечеловеческая борьба борьба людей и диких необразованных животных животных между собой собой, идёт неосмысленное злоупотрепотребление хороших вещей, женщин и напитков или или в мире, где правит всемогущий Бог, в мире, где царит полная гармония гармония и грозный лев кормит грудью невинного мышонка под счастливой сенью пышного платана на фоне ангелов и счастливых шахматных снов шахматных снов? Где где бы ты хотел жить жить?

– Пошёл на …! …бал! – кратко и степенно отвечает другой, солидный с потным лбом, внимательно выслушав многообещающую тираду. Вероятно, высказанный мессидж остался безответным, не дошёл.

Глава 43
Полностью поэтическая.

 
Старик и Кошка.
 
 
Однажды Старик, почесавшись немножко,
Побрёл в свою чащу беду вековать.
За ним увязалась Паршивая Кошка,
Хуля свою родину: " … … мать!»
На старце одежда – сплошная рванина…
Что видно тому, кто стоит на горе?
Куда ни посмотришь – дурная картина,
Хорошая мина при вшивой игре.
От всех эти двое весьма отличались:
Шесть ног, причиндалы и две бороды,
Со скоростью света изгнанники мчались
От сильной коррекции – жуткой беды.
За ними сомненья кровавые гнались…
И злые собаки искали следы…
Но их не нашли, ведь следы их кончались
Средь тёмного леса, у самой воды…
Когда за советом к Замшелому Гному
Гонявшие Кошку пришли среди скал,
То Гном заорал: «Слава! Слава Газпрому!
Я зелени столько на нём накачал!
Я буду вовеки слагать ему оды!
Красивее фишки, товарищи, нет!
Правительства знают и знают народы,
Надёжней Газпрома у нас… лишь Балет!
И… космос!..
Вы помните, милый, насколько красиво,
Знакомая с детства нам станция «Мир»,
Пор небу фигуру свою прочертила,
Чтоб кануть навеки, как плавленый сыр?
Газпром – наши Гайки и Песни! На свете
Нет лучшего вклада всегда и сейчас…
Когда же обрящетесь, будьте как дети,
А деньги… вложите… в надёжный матрас!
Откройте (вы слепы!) прозревшие вежды,
И совесть свою вопросите на миг,
Где Кошка, любившая родину нежно?
Где Родина, блин? Где упорный Старик?
И если у вас за рабочей заставой
Есть куши и кэши, …мать,
То знайте тогда, что парнишка кудрявый
За Родину с кривдой ушёл воевать!
 
 
Их видели Лохи в далёком Нью-Йорке…
Далече скитальцев судьба завела:
Старик собирал у «Макдональдса» корки,
А Кошка на «Форексе» лохов драла…
 

Чу…»

Глава 44
Визиты мафии

 
Сама сомика словила,
Сама слопала слона,
Сама сою посадила
Близ большого колуна.
 

Хорошие стихи! Это я их сочинил по поводу дня рождения республики, нашего основного праздника, который чудесным образом каждый раз совпадает с днём рождения Президента.

Итак…

Не следующий год, более грибной и хлебный, чем остальные, в Нежнотрахове по следам арабского шейха приехал главарь сицилийской мафии Орасио Мурэна, крепкий, ладно сбитый немолодой человек с манерами гувернёра и животом беременного слона. Он долго беседовал с губернатором города, и, судя по тому, что в следующем году наш город наводнили едкие синтетические наркотики, визит не был напрасным.

Встреча новоявленного отца сицилийкой мафии с губернатором Фахлиным проходила в Розовом Зале мэрии, украшенном цветочными гирляндами и панцирями гигантских прозелитических черепах и устриц. На стене висел герб Нежнотрахова с обычной изображённой на нём перевёрнутой кастрюлей и вилкой, воткнутой в тело поверженного многоголового змея.

Вдали под полотняным тентом играл оркестр, направляемый рыжей гориллой.

– Когда я был совсем маленьким мальчиком, – после недолгого молчания вымолвил эмоциональный Орасио Паджеро Мурэна, присаживаясь к столу мягко, как пантера, – мой отец, да, мой отец, ныне покоящийся в сырой земле Гренады, однажды сказал мне: «Вот ниппель, сынок! Видишь, ниппель? Это резиновый ниппель! Это хороший ниппель! Один из лучших ниппелей отчизны! Хорошо натянешь его, и всё у тебя будет хорошо! А не сумеешь, не сможешь натянуть, тогда всё будет очень плохо, тогда ты, как настоящий мужчина пеняй только на себя и да будет то, что будет! Всяк – хозяин своей судьбы!»

– И вы тоже натянули свой ниппель, мистер Мурэна? – дипломатично осведомился губернатор.

– Да! Я натянул! Нет в мире людей, которые натягивали бы свой ниппель так, как это делал я! Отец заболел и вскорости умер от кранцевой водянки, заболевания, неожиданно вторгшееся в пределы Фиглелэнда и имевшее такие ужасные последствия для нашего коневодства. По смерти отец оставил мне в наследство небольшое, но очень уютное имение на краю Корсики; имение, состоявшее из огромного каменного дома с прекрасным видом на море, более двумястами акров прекрасной пахотной земли на севере, холма с виноградной плантацией на востоке, а также старый колониальный велосипед (над которым я часто плакал от умиления, как ребёнок), несколько деревянных гребёнок, и вдобавок – четыре миллиона настоящих американских долларов, валюты страны, которую я с детства ненавижу до колик в животе. Мерзкая зелень, как ты меня достала! Тогда всё изменилось! Теперь у меня всегда есть свой ниппель! Надёжный нипель! Неплохой!

– Хороший нипель – полдела! – сказал губернатор и замолчал, как бы раздумывая над словами умного человека, – Но нужен ещё насос! И тачка!

– Да! Насос остро необходим! – подтвердила мурена, – С тех пор, господин губернатор, я натягиваю этот нипель с упорством и верой, которые не могут поколебать ни люди, ни мировые катаклизмы! В руках и сердце моём нет усталости и скорби! Истинно говорю вам, господин губернатор, сила моя велика! Руки мои, как грабли! Но насос без нипеля – ничто!

– Да… – мечтательно сказал губернатор и повернулся к гостю медным самоварным лицом, на котором горели антарктические белки, – Так сколько же? И когда?..

Глава 45
Короткая.

 
«Вассал п..сал —
Народ восстал.
Ему фингал,
А нам мангал».
 

«В моей стране ни у кого нет законной могилы, ни у императора, ни у раба. Мёртвые сраму не имут, хотя смердят страшно».

И свинга побольше!

***

«Иногда мы можем быть в горе и печали, но при этом нас никогда не должно покидать чувство исторического оптимизма. И при этом в наши сердца должно стучать не только добро и милосердие, но и справедливая злопамятность, даже месть, когда это необходимо».

Киник Мор.

***

«Попытка продать мне изрядно подгнивший калокост, как это было в недавние времена, больше не пройдёт! И своим детям завещаю вечно помнить, что они покупают и у кого! Чтоб близко к лавкам обманщиков не подходили! И близко!»

Алхимик Нацирлах.

***

«Когда это отвратительное ближневосточное псевдо-государство будет стёрто арабами с лица земли, мы должны позаботиться о том, чтобы толпы беженцев из этой страны не пересекли границы моей родины в попытке снова найти здесь приют. Они здесь нам не нужны! Мы не отстойник для проходимцев с двойным гражданством в кармане! Пусть чешут в свою сраную Америку, куда угодно, только не к нам!»

***

«Хоть ты и Лёва, а живёшь …!»

***

«Итак, рано или поздно в мире победит учение, полное исторического оптимизма – Вера в Свой Народ и его Величие! Это единственно верное учение. Мой славянский народ будет скоро возрождён чудесным образом, и только Провидение будет знать Всё. Наши враги будут повержены, изгнанны и растоптаны. Книги врагов будут сожжены в кострах. У нас будет Новая Вера, обязательная для всех. И века предательства и произвола буду преданы Нами вечному проклятию вместе с теми, кто Нас попирал и убивал, как рабов и червей».

Гебриэл Моттли.

***

 
Выбегает Айболит
С веником и клизмой
И тихонько говорит:
«Слава Коммунизму!»
 

«Если бы Бог смилостивился над моей бедной страной и мановением руки убрал из неё всех этих отвратительных пришельцев, какие не просто живут на нашей земле, но и вознамерились ею вечно обладать, разве плохо бы было Нам, тем, кому здесь всё должно принадлежать по природному праву?»

Мельмот Скиталец

***

Эта женщина со спины была похожа на его мать, причёской, глухим польским голосом, всегда трогавшим его, длинной тонкой шеей, и он полюбил её всем сердцем, жалея её, оплакивая её тяжёлую, горемычную жизнь, гибель мужа на стройке, мыканье по стране, но скоро понял, что повторения не будет. Она была груба и ограничена.

Они расстались без сожаления.

Около железной собаки, трогая свою немудрую портретную продукцию, стояли странные потные художники, обозревая окрестности в поисках сумасшедших ценителей живописи.

А через Большую Дворянскую улицу, мимо замшелого крылечка с табличкой «Лаболатория Самодвижущихся Экстремальных Механизмов», невесть как затесавшейся в это царство гуляк, по направлению к проезжей части, медленно, как черепаха, утратив ориентиры, на карачках, не смея встать на человечьи ноги двигался очнувшийся от запойного синдрома, похожий на обезьяну бывший инженер геодезии Василий Петрович Окша, смеша партизанскими ужимками несерьёзных молодых девиц. Доползя до проезжей части, он уже готовился преодолеть ревящую машинами реку, но как будто раздумал и заснул около колеса «Мерседеса» тяжёлым краснодонским сном.

Да-с!

Интересное было времечко, дедуля! Заводы уже загодя везде закрылись «с грохотом и перфекцией», как говорила невеста, а во всех подвалах домов угнездились ворейские клубы по интересам. Там шёл активный отмыв криминальных денег и законные афёры.

Городом правили в две руки товарищи Халявченко и Немудруев, только что выпущенные под подписку из разных областных тюрем. Они были столь единодушно избраны избирателями, (ибо палёной водки не жалели, а в речах говорили об основном просто и доходчиво за жизнь), что центральная власть потерялась в догадках. Немудрова вскорости пристрелили в тёмном проулке Молодых Дарований, а Халявченко сошёл с ума, исповедался у жреца Андофия, и в итоге стал сочинять назидательные басни, которые были столь же длинны и претенциозны, как творений какого-нть Капниста иль Тредьяковского.

«Почитай Капниста,

У него говнисто!» – писали свежие студентки на уличных заборах.

В порыве жажды славы он взял псевдоним Лекисандр Непушкин, но псевдоним провалился, и славы не вышло никакой. Однако новоявленный поэт Непушкин сдаваться не намеревался и даже кое-что предпринимал – сбежал из психлечебницы и стал пулемётом посылать поздравительные телеграммы болезному донельзя президенту Ёлкину.

«Поздравляю шунтированием тчк слава Фиглелэнда тчк жду визита и денег тчк».

Глава 46
О Муму.

Всё смешалось в голове у Муму – и Облонский, и Шура, и Герасим, и кости.

А тут ешсчо пьянитса-плезидент стал на калачках раком ползать и на балабанах наяливать, балабанить, как мартовский заитц, бум-бум-дум, думая этим победным боем полазить много повидавcую Евлопу и мил. Было на что посмотлеть! Живые куланты с хвостом! Алкаш милый селцу!

Герасим же был глух, как сибирский тетерев, жил безвылазно в Москве на содержании у старой барыни Пелагеи Ильиничны Трендычихиной, известной в округе своими жестокими разборками с крестьянами и утончённым французским развратом, а потому сшил себе из витой потерной канипопеи походную ливрею на манер особо попсовых нарядов графа Льва Николаевича Толстого, который был великий народный модник и просветитлитель, однако, манер графа так и не надыбав, оттопыривать мизинец не научился, крутого ума не перенял, сменил прикид, пукать за столом и в обществе не прекратил, а томительных романов не писал вовсе, потому что теперь презирал всякую бумажную «писанину этих бородатых козлищ», как он выражался относительно отечественных гениев-писателей. В общем, спасибо хоть за это! Когда весеннее вдохновение раздувало его грудь, он просто брался за топор и дрова, и рубил, рубил, рубил с таким ожесточением, как будто колушматил врагов. В результате в конфликте с собственной любящей женой он полностью ссучился и ушёл и от жены, и от барыни жить на станцию Замогильная Тишина у будки обходчика Пети Смитикина, доброго алкоголика, не любившего его за гордыню, утренний храп и позорную метлу в углу.

Там он многое понял, но было уже поздно. Алкоголь упорно разъедал его печень и убивал большой общеевропейский мозг. Ему было невесело, потому что он и Муму в печали приканал. «Предал свою Муму! – думал он, посматривая в голубое высокое небо, – Убил! И это – Я! Я? Я не узнаю себя! И главное, как я мог на надгробье такое написать?

 
«Ужасно он её любил
И без неё не мог,
И потому её убил,
А сам попал в острог.
Он отсидел там тридцать лет
Средь кочек и канав,
А сам твердил упорно: «Нет!
Я был, конечно, прав!
Я как никто её любил
И без неё не мог!
И потому её убил,
Как ту дворнягу – жрец!»
 
 
Внимания! Внимания! Говорит Гурмания!
Сегодня под мостом
Поймали Сталина с хвостом
И дочкой Кагановича
Василия Петровича.
 

Эрика! Эрика!

Малышка! Я не знал! Всё так запущено! Так страшно жить!

Алюминиевый завод накрылся медным тазом, а медный завод – алюминиевым.

Принц Чукача прожил полную, как чаша, жизнь, и умер под музыку Вагнера, помните тот неповторимый кусок из «Конца Нибелундов»?

Тира-ти-та-ти-та-то. Помните? А-на-ни-на…

А я не помню!

Помощник Губернатора Дивно сказал, что у него в области во многих местах столбы держатся на электрических проводах! Похвалил свою контору, молодец! Архаровец при креслице! А у меня штаны в годы реформ, знаешь, на чём держались? Не знаешь? На твоём, сучок, честном слове и ржавом большевистском шурупе! И не удержались! Спасибо за всё, падло! За всё!

Ганс обучил Герду выращиванию рослой датской конопли в маминых цветочных горшочках. А она не отблагодарила. Женщина обманула и обнесла чашей. Молчание – золото.

Вообще же в этом году, несмотря на холодную зиму, конопля дала ранние и дружные всходы, удивительные для всех, кто интересовался львиным сельским хозяйством, и потому очередной дачный сезон начался споро. В нежный руках отпетых общественных элементов, причудливые лепестки захлёбывались в волнах любви, извергаемых на них.

«Магический пятилистник. Грозная поступь символов» – размышляли отпетые элементы, думали.

Нет слов.

Обвинение с группы подростков, якобы закидавших народных депутатов тухлыми яйцами, с подростков теперь снято. Яйца, которыми они закидали депутатов, были никакие не тухлые, а самые что ни на есть свежайшие, диабетические, фабрики «Гроссбафер», II категории. Цимес! Мед! Компот!

«Яйца, поставленные на рынок хозяйства «Гроссбафер» на протяжении трёх столетий славятся крепкой, толстой шкуркой, большими, чем у прочих яиц, размерами, отменным вкусом и повышенным содержанием железа в белке. Правда, они очень питательны и вкусны, дети любят яйца хозяйства «Гроссфабер»! Нет, правда! Ням-ням!

«Ням-ням, кандырей! Налетай поскорей!»

«Зародыши яйца – с точечными включениями, с позвоночками и подкрылышными чешуйками».

«Пальчики облизал».

«Вот и их делапуты полюбили! Через задницу! Всё через задницу! – думал он, – В этой стране не заскучаешь! Не дадут! Критины! Именно критины, а не кретины!»

«А кому сейчас легко!?»

«Я тогда не мог. Я тогда, как рыба об пол, бился, чая мотоциклет купить в льготную пролетарскую рассрочку. Двадцать восемь процентов годовых – бесплатный кредит – грабиловка! А дураки всё продолжают клевать на эту рекламу! Тазики и стиральные машины в рассрочку скупать! И я хосю, мама, такую стуську! На, сука, на, получи! Ты так хотела? Так? Три раза хаха! Хорошо жить дуракам не запретишь! Папа мой уже там не сидел! Да! Это так непросто – жить хорошо!».

Алесю Хидляру тоже, как и всем, оказалось нелегко.

«Суки! На украденные у нас сбережения купите себе в сексшопе целый полк надувных офицеров, которые будут защищать ваш преступный многоголовый режим гораздо лучше меня! … вас всех в… Я же ни-ни вас защищать! Дудки! Суки ряженые под патриотов! Гробаноиды е…! Марчелы! Гандоны варяжские!»

И показал небу сильно усреднённый палец.

Когда он вернулся, настроение было такое приподнятое, что поправить его мог только Пушкин. У нас Пушкина и мать Терезу всегда выносят, когда полный …здец настаёт, дьявол их задери, мать-родина в опасности, банковская система в очередной раз икнула и теперь полностью разрушена, экономика разворована на куски; и надо найти героев для её скорейшего спасения. Все обосрались, пьяные в камышах лежат среди зарослей браконьерской сетки, никто врага не гонит, полный..дец, что делать? Само собой – звать Пушкина! Он не подведёт! Последний диктатор, когда Тевтолийцы поимели изрядно его поганый режим, сразу слезу пустил и пошёл вместе с жрецами народ подымать чучелами матери Терезы и Александра Сергеевича Пушкина. И поднял таки! Народ даже в атаку шёл со словами и гиком: «Трусоват был Ваня бедный…» и «У Лукоморья дуб зелёный…»

Тевтолийцы этого больше всего страшились. Когда на тебя прёт пьяный мужик или матрос какой со словами «трусоват был ваня бедный» или «У Лукоморья дуб зелёный», тут уже Фрицам не до шуток, дело плохо. Надо давать дергача!

Однако в дальнейшем Пушкин был так затёрт, зачитан, засален и захвален, что браться за него не хотелось даже за очень большую плату.

Вспомнилось из классика только это, исполняемое с таким первобытным надрывом, что трудно передать:

 
Калифорнийский Виски.
Он пьёт огромной кружкой виски,
Кладёт свой взгляд на образа,
И часто по его пиписке
Скупая катится слеза.
Пусть мыши трудятся, работа
Их – словно факел на песке,
А в мышеловке капли пота
На вкусном мамином сырке!
Дерзайте, юные, дерзайте!
Ломайте горы на куски!
Ведь так же – кровью на базальте
Вотще рождаются стихи!
 

«Спасибо! Спасибо!» – он откланивался, изумительно откланивался, всё время повторяя своё «Спасибо-спасибо!» Скромник! Все вы скромники!

Как они это умеют, лжецы! Всю жизнь просидели в конторках и плели там свою ядовитую паутину! Сухопутные пиявки! Вау!

Хорошо-то как! Хороша!

Неплохо для начала. Татата-татата, ттатитатита-татата, татитато-татитатита-татитатитатитато! Блестящее владение формой! Автор вытянул ноэль, как бурлак баржу, но в последний момент побросал всё и пошёл пьянствовать. А вообще хорошо! В духе пятидесятых! С громкой концовкой, нах! Судьба рабочего человека в жестоком бушующем море капиталистического мира. Нью-Йорк – город контрастов! Это надо показать, высветить, облюбовать. Как любой поэт, он гордился этим «воще». И название придумал такое, что закачаешься! «Калифорнийский Виски». Красиво и обличительно. Негр, навсегда обманутый злыми белыми людьми, бредёт по Риппербану, тьфу, по Гарлему, его любимая, наркоманка и общественный деятель с плотно сжатыми губами, полицейский в колониальном шлеме, (как все мы в детстве мечтали о таком!) отнимающий у негритоса последний, оплаканный чёрными слезами гамбургер с тёплой текилой, медицинская каталка на закуску – всё это было там.

Musika Sfer. Ya-ya! О eti volshebnle skripki! Ya! Ya!

Хотя не очень.

На безвестной странице открыл он книгу Пришкина и издали косым глазом прочитал заголовок «Тит и личность».

И не поверил своим глазам.

«Неужели же этот великий сельский натуралист писал о Риме?» – мелькнула страшная, нестерпимая мысль, – Неужели? Неужели и тут Рим тронут нечистыми руками… э… дилетантов? Не может быть! А если случилось? Что тогда? Как страшно жить! Что же будет? Как это могло быть? Живя в этой бардачной стране, как можно иметь превратное мнение о Риме? Это всё равно, как если сумасшедший из Бедлама начнёт рассуждать о Боге с прачками! Вот беда! Зачем?»

И, однако, там не было крамолы, не было, потому что на самом деле было написано «Тип и личность». Ненадолго отойдя от болот и осин, водрузив на нос кругленькие, хиповые очочки, великий сельский натуралист Михаил Пришкин, подхихикивая, претенциозно писал о делах интеллигенских, гундел, зудел, пыхтел и остервело топтался в валенках по сухому валежнику родины.

И тогда всё отлегло и стало на свои привычные места.

И вспомнились кинематографические профессора 30-х годов, натуральные придурки и пидоры. Вся эта …братия в козлиных бородках и очках-монокль. Причём все, как на подбор, во главе с особо неприятным Павловым – изобретателем пыток для собак и мышей. Их снимали в качестве посмешища с их петушиными голосками.

«Профессор Докучаев, а не скажете ли вы нам, батенька, почему наука от народа отстала?»

Тот в ответ возбуждается с полоборота и начинает бегать вокруг обидчика и своими теориями сыпать. Как хочется ему доказать всем нечто основное, нетленное, рассеять скверну и утвердить повсюду высокую мораль.

Ёханный Бабай! Психушка на двух ногах!

В этой стране можно писать только о травках-муравках и облаках, всё остальное в таком виде, что плакать хотца. Всё, что здесь делали люди, требует вековой доработки и совершенствования в плавильном тигле уголовного права.

Нет, природа всё-таки даёт фору! Но пред кем? Пред кем – вот вопрос!

Алесь Хидляр отодвинул сомнитальную книженцию вместе с мутными очками Пришвина и посмотрел в бледный потолок. Радость, столь долго обходившая его сердце, наконец-то нашла его.

«Рим нетронут нечистыми руками! Слава Богам! Валгалла! Дубы устояли пред делами нечестивых! Правда – твоя, господи! Что я пред глазом твоим?»

С думой об Иване Телегине Алесь Хидляр долго смотрел в неотрывное окно, не отдавая отчёта в своих мыслях.

«Хорошо как! Дымятся стройные трубы, золотится дым. Это наш город! Мы здесь живём вопреки всему! Хороший город! Наш город! А в городе Аутинске сегодня опять на помочах повесили антифашиста… Безжалостные… Какие-то „Бригады Мстителей Белой Рясы“! Вау! Говорят, корчился этот миленький человече зело сильно! Злые люди! Сколько их под небесами! Лучше бы кошек по дворам ночами дусили! Сколько их развели – уму непостижимо!»

Тогда и родились знаменитые строки:

 
Поэзия! Источник всех побед!
К одной тебе лечу я в гике бранном
На стыке века беден мой обед…
Непостоянен!
Поэзия! Я твой любимый сын!
Навеки угнездясь в приделе постоянном,
Я ем лазурь небес, карнизов пью кармин,
Пребуду пьяным!
 

И лёг спать.

«В течение десяти-пятнадцати лет мы должны иметь настоящую, сильную рационалистическую партию и готовится к созданию мононационального славянского государства. Незаконная собственность должна быть изъята у преступных элементов. Чиновники нынешней Фиглелэнда независимо от занимаемых должностей, учитывая абсолютно преступный характер этого режима, все до единого должны быть заменены на постах и уволены без льгот. Символы государства сменены сразу же! Преступники, чья вина будет доказана в суде, должны быть в заключении! Занятие государственных должностей должно быть запрещено им на двадцать пять лет, и нарушение этого положения должно караться заключением. Хватит попустительствовать историческому произволу! Мы должны сначала решить, кто мы есть на самом деле – бессловестные рабы, уходящие в небытие, или нация хозяев мира, готовая ради свого блага на всё, и нет ничего такого, что мы не могли бы преступить ради своего блага! Теперь у нас есть право ради своего народа преступить через всё, даже через трупы врагов! Это право дал нам Бог! И никто у нас этого больше не отнимет!» – сказало проснувшееся рано утром радиво.

Он не ожидал такой овации от послушного радива, и опешил. И затомился от печали по своей прошедшей жизни. Жизни, в которой он всегда шёл по чужим заячьим следам.

«Ну их в..пу!» – подумал он.

В недавние времена до такого не могли бы додуматься даже доблестные клоуны Пенко Зафулич и Дынко-Брынко.

Красный. Синий. Голубой. Отгадайка, кто такой?

«Что-то случилось! – подумал он праведным мозжечком, – что-то сверзнулось в моей жизни! Неправедно развернулось. Но что? Что?»

Это был сон и ему долго снился широкий залив, полный доступной рыбы, удивительно огромной, живой и как оказалось, больше всего на свете любящей крюки без наживки.

«Как могло быть, что на таком мелководье так много такой прекрасной рыбы? – спрашивал он себя, – Ведь и рыбаков так много! А рыба так же хочет жить, как люди, только не может выразить жажду своей жизни!»

Последней он вытащил из воды гигантскую брилилантово-зелёную щуку, какую он потом гордо понёс от кромки берега к лежбищу на брезентовых ремнях. Такими ремнями какими упаковывают любую тару. Он понёс щуку, как несут фибровый чемодан на вокзал, дабы съехать с родины навсегда.

Весь вчерашний день столичный президент в телевизоре целый день награждал лилипутов-героев страны разными, придуманными им самим орденами, награждал, как он дерзко выразился, «Героев Фиглелэнда, лучших сынов Отчиздны!» – всех как на подбор гнусных типов, которые были при рассмотрении один мерзее другого. Это был настоящий паноптикум персонажей из фильма ужасов Яна Дельфа. Вампиры, карлики, ведьмы собрались в одном помещении и пытались предстать украшением семьи и государства. И ордена, акие развешивали на груди этих козлов были им под стать – гадость ещё та, какие-то вензеля, ракушки, чумовые святые в золочёных рамках. Картина была такова, как будто ожила картина Босха.

 
Картина Босха ожила.
Видения парят,
А карлы говорят слова,
В подвале строясь в ряд.
 

Говорят, президент, считавший себя офигенным дизайнером, сам их изваял из всякого говна, которое дома отыскал в шкафу у своей несчастной бабушки. Говорят, когда президент выдумывал орден «Святого Плёва» и «Медаль Ирвина-Истопника», он сам же и смеялся до колик от удовольствия.

А у награждённых – слёзы благодарности из всех глаз, и – руки враскоряку!

И герои были все как на подбор бездарны, как иссохшие пни повапленные. Как иссохшие столпы с иссохшими на них столпниками с иссохшими кучками внизу на иссохшей земле. Исссохшей земле, плавающей в иссохшем космонавозе иссохшей, иссохшей, иссохшей Вселенной! Когда-то они, возможно, что-то и гандобили, исссссссохшие уже, как индейцы в Долине Сссссмерти, но так давно, что сейчас в это довольно трудно поверить, так вссё исссссссссохло. Что вояки в персидских папахах, что светочи культуры – все оказалось одно. Надежда и слава Фиглелэнда в один голос сипилявила, гыркала, кланялась и приносила благодарности власть имущему личику. Как никто руку не поцеловал – бог весть!

Лица такие, что не описать. А надо ли?

«Чтобы вы все сдохли! – сказал Алесь, пристально вглядываясь в мятущуюся перед ним пиксельную мразь, – Сгиньте с семенем своим! Карломуды! Зверофаки!!»

Он отвернулся от телевизора, а когда посмотрел назад, тот выключился сам, не вынеся взгляда.

И не узнал, что, однако, принц Пердацкий, обуреваемый тоской по родине и вконец обуревший, лежал теперь мокрый в своей королевской постели, будуаре, койке, вызывая потоп на нижних этажах опочивальни, и переселение испуганных княжон во флигель Персефоны было не за горами.

Что происходит в мире?

Этот сюжет позднее подхватят босоногие братья францисканцы, сделав из него древко для своего замшелого католипсического знамени. В темноту ночи тогда устремится он, пока не будет низвергнут при Тиарской горе, которую битва окрасит в нестерпимо красный цвет.

Он нежный след оставил на воде —

Следы ушли, и нет его нигде.

Алесь жил в своём отчем городе долгую жизнь и каждую весну видел тяжкую смену безнадёжных поколений. Каждое новое поколение было как две капли мочи похоже на предыдущее глупостью, дикостью, подлостью и наглостью, но каждый раз уступало предыдущему в своих достоинствах.

Но они были совершенно счастливы, ибо не знали об этом.

И началось. Сначала звонил телефон. Т-р-р-р-р-р-р-рууууу!

– Скажите, товарищ, вы – слон?

– Нет, я слониха, и врать вам не буду, я по призванию – Вуду!

– Так, где же моя книга? – спросил он женщину, – а то я потом забуду спросить!

– Я держу её на видном месте, и думаю, вспомнишь ли ты о ея существовании? – ответила женщина-одалиска важно, как центральный диктор, получающий за это вкусные кремлёвые пайки.

– Вспомнил! Только ты её с этого места сними! Я не люблю, когда мои любимые женщины держат мои любимые книги в таких местах! Сними сейчас же!

– Не смешно! – сказала она, – На бирже – обвал! А вы акцентируестесь на подобных клофелиновых мелочах. Знаешь? Всё несётся вниз, как лавина! Нсчегно не ясно в этом мире! Всё находится в движении! И прогнозист Максим ибн Мариа Коркия, которому я верила, как родному, предрекает вообще судный день на отечественном фондовом рынке. Одни медведи книзу картину гнут, да так, что мне исподволь бывает страшно! Ничего хорошего впереди! Я закрываю лицо руками! Как страшно жить! Мне кажется иногда, что я выступаю в опере позади кулисы! Так нехорошо! Где быки?

– На мясобойне! Фыондовом, если точнее! Если вы не умеете играть, мадмуазель, держитесь от всего этого подальше! Держите щупальцы в амврозии! Прошлый раз вы, мадам, влупили кучу денег в «Супрынь», когда она наверху была и уже готовилась упасть. Кто ж так делает, бабушка, пред ликом Господа и Провидения? Что на вас напало? Срочно переквалифицируйтесь в управдомы и столпники! На фондовом рынке можно играть только тупо: подкараулил верняк, вызватил три процента маржи и отошёл, насупившись, как грустный мальчик-хорошист с барашковым воротником от хулиганов, с которыми мама общаться запретила. И держишь перед собой в бледных вытянутых ручонках свой сияющий выигрыш, так держишь, что даже ногти белые от напряжения. А когда они начинают после этого кричать тебе в ухо: «Ты чего отошёл? А? Выиграл там? Иди к нам играть! Ты что там делаешь? Иди играть в нашу хорошую игру! Чего ты там выиграл? Смотри, какая новая игра классная! Тут здорово!», то отвечать им баском: «Не буду я с вами играть! Вы плохие! Недобрые! Идите отсюда! Вы – бяки! Вы достойны матерных слов и народного поношения! Фу!»

И вспомнилася враз биржа, на… маржа!

Сметая стопы, начался тренд, и завалилось всё в мановение ока. В дыму пожара собирали отдельных уцелевших брокеров и честных биржевых спекуляторов.

– Салотоп Монахов!

– Я!

– Почему в интернете под другим именем?

– Я…

– Головка от… Анна Трофимовна Либидо!

– Я!

– Где ваши шорты?

– Мама мне…

– Мотня в… Артифакий Койтус, бывший Лонгин!

– Я!

– Почему скрываетесь?

– Но…

– В дерьме гуано! Джулиан Бесполов!

– Я!

– Фанфуриков и Антюков!

– Я-я! Ежовая свинья!

– Отставить иностранные языки! Замухнюк и Обналюк!

– Я-я!

– Я же сказал! Жестиболо!

– Я!

– Жестиболо, я говорю!

– Здесь! Присутствует!

– Хорошенький! Ювелир Паперже-мешок на душе!