Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

Глава 2
В которой воспеваются добродетели чтения, а великий студиозус Коля Глущенко пробирается зимней ночью по городу в одной майке и синих трусах.

В этот год в квартире Алеся Хидляра случилось варфоломеевское нашествие моли. Хотя было непонятно, что она ела, одно не требовало доказательств, а именно, что с едой у моли всё нормально, не то, что у него. Моль порхала по кухне, сидела на шторах, умирала от старости в пыльной люстре, ползала по сладким домостроевским тапкам, усердствовала в еде. Ей было хорошо жить рядом с ним, летать мимо ванны и вообще идти с ним в ногу.

Он же читал книгу Гильвезиуса Альмапило «Мечта о Вельветовом Счастье без границ» – книгу о беспрерывности меняющих друг друга в прискорбной истории человечества Харистианских, марксистских и иных бреднях. Книгу о неслучившейся добродетели. Книгу книжных книг. Инкунабулу. Гильвезиус Альмапило был новатором. Человеком нужного дела. Это было довольно трудно отрицать, тем более, что к моменту триумфа учения Гильвезиус умер от чесотки.

«Кто он такой, лидер нового времени, – спрашивал сам себя великий Гильвезиус, – кто этот герой, этот небесный плейбой, которого мы ждём, как манну небесную? Лицемер ли он, или праведник с посохом истинным? Это явно не дед Пихто и не бабка с католической метлой и водяным пистолетом! Пидор какой-то! Нет! Совсем напротив! Совсем наоборот! Ведь лидерство носит ситуативный характер. Итак, черты лидера 21 века. Он – 1) Глобальный Стратег-Одиночка, 2) Слепой Профессор-Расстрига, 3) Безгрешный Политик-Самоучка, 4) Неведомый ВождьНарода, учитывающий не только рыночные, но и внерыночные факторы изменчивого мира, 4) Клёвый Новатор с бешеной Харизмой, 5) …арь-Одиночка, 6) Сучок».

Всё! Хорошо! Вольно! Разойдись!

Другая книга, носившая причудливое и захватывающее название «Рептилии Петербурга» вошла в его душу с другой стороны – кулинарной. Это была гурманская книга, написанная в XIX веке настоящим трансильванским вампиром, увлечённым своим уникальным призванием. Его звали Крапф Дрейкула и был он магистром ложи. Там он и написал занменитую книгу, обошедшую мир. Читать её было одно удовольствие, и Алесь не раз отмечал это, пролистывая довольно плотные страницы, измазанные чем-то коричневым, прежде чем закрыть это бесценное сокровище. Такого количества прекрасных рисунков и гравюр он не видел ни в одной книге. Третий объект чтения – роман Шварца Блэка «Описанная Торба» пришлось отложить до лучших времён – он был не в жилу. Там шестьсот страниц было посвящено выгодной женитьбе и тому, каким образом сохранить гигиену в пустыне.

 
Поросёнок поёт на рассвете.
Гогогочет петух на заре.
Улыбаются малые дети,
Словно мухи в сыром янтаре.
 

«Мистер Галахия! Многим женщинам кажется, что они ищут свободы. Это заблуждение! На самом деле они мечтают о цепях. Это и без меня известно! Кстати, мистер Галахия, вы, кажется, заказывали лечебные банки в нашей мормонской лавке? Заказывал, но несколько лет назад! Солонина! Что? Я тогда чёрный как заслонка в печи, корпел на своём участке, взращивая горох родины. Нет! Мы должны культивировать в себе дух самоуважения и национальной гордости! Нет! Но это из разных книг! Что? Почём мне знать! Нет! Ханыги!».

А ещё он тогда заснул.

И он видит сон: звучат колокола родины. Летят на сильных крыльях белые юные птицы над прекрасными, сказочными долинами. Храбрая молодёжь! Умелые руки, добрые сердца, чистые души! Здравствуйте! Вам принадлежит будущее! Я вижу вас и приветствую! Здравствуйте!

Народ работает в полях, убирает пшеницу. Корабли идут по заливу, осенённому солнцем. Старый матрос стоит на носу корабля с гармошкой в руках и улыбается кому-то во весь рот. Мажорные усищи! А потом верные друзья бойскауты путешествуют по земному шару, волшебным образом преодолевая бескрайние пространства, то на воздушной гондоле, то на санях, то пешком, и поют ликующую песню о верной дружбе и возрождении своего народа. Сквозь водоросли рвётся к солнцу золотая подводная лодка. Осьминог исполняет военный танец, быстро перебирая ножками. Барракуды с бабочками дуют в длинные трубы, одни коньки-горбунки гарцуют без устали, гарцуют без устали. Все полны радости жизни. И песня их такая же! И дома раскачиваются вместе с ними. Качаются их подводные дома на длинных лианах. Это ты, моя счастливая родина! Это Африка! Это сафари! Хорошо-то как! И просыпаться не хочется, потому что знаешь, куда сейчас попадёшь!

Бац! Кажется уже попали! Что это? Бугор с травой по правому краю. Покосившийся бункер. Чахлые ёлки с обломанными верхами, лужа прямо по фарватеру. Что это? Это Фиглелэнд! Мы дома! Глуши якоря!

Здесь всегда так! Копили-копили, а тут, ба, матушка заступница, милая супница, Великая Октябрьская Социалистическая Революция свершилася. Елдык! Тыц! Тыц! Тыц! Въехал милый Ленин на броневичке в Финляндский Вокальный Зал, сюртучок бросил передком на руки товарищу Троцкому, ротик открыл и пошёл поливать. Поливает, поливает, а общий смысл сказанного от товарищей ускользнул.

«Энто значится, что, товагищи, земля, копи и гудники – теперь все ваши, а вашим денежкам, вкладам и пенсиям полный авансированный каюк пришёл и посему, мол, забудьте, товагищи, о них навсегда! Бегите гудники, пока дают! Бегите банки! Бегите почту и телегьяф! Гьязь бегите, смегды! Клешни гасставляйте! Дегьмо! Бугжуйское дегьмо!»

Мы и не знали тогда, что у Ленина в ту пору псевдоним был – «товарищ Корнишонов». И по паспорту, въезжая из-за границы он Корнишоном был. Тогда было такое время, что без бдительности – полная лафа, то есть хана! В этот день Конишон им сказал главное, от чего они обалдели вовсе.

И все побеждали по улицам радостные с красными флажками в жрецах, а домой вернулись в совершенно расстроенных чувствах и слезах. Потому как надо спарывать царапанные железнодорожные пуговицы и красные звёздочки нашивать на замасленные обшлага. А видно, что дело плохо. И еды не предвидится лет десять, если не больше того. А может, и навсегда шлагбаум! Пока звёздочки отовсюду нашивали и с глупой, недальновидной женой с пеной у рта спорили о судьбе бабушкиной оттоманки, случилась казуистическая гражданская война и оттоманка вместе с буфетом и домом дотла сгорела в огне основного народного бедствия, оставив в наследственное владение семейств дедушкину шинель Пти Ву 46 размера и эмалированный туалетный горшок дяядюшки без крышки. А потом призвали в «Коминтерн» писать интеррационалистские бумажки в злобе дня.

«Ёханые японские „Ентифашисты“! Факино семя! – сказал сам себе Алесь, – Сколько угодно боритесь с „Фашизмом“, только не смейте мешать нам верить в скорое возрождение, божественный удел нашего бедного славянского народа и в скорую погибель наших подлых врагов! В будущем мы уважительно отнесёмся к вашему черномазому „Ентифашизму“ и поставим его сгнившее к тому времени чучело в „Музее Несчастий Славянского Народа“. Рядом с ночным горшком Ленина и засушенной, как цветок, головкой Розы Люксенбург… А куда я дел пиписку Каутского, кстати? Надо токмо сдать в музеум!»

Так сказал себе Алесь Хидляр. Так он сказал.

И подумал:

«Интересно всё же, – подумал он головой, – чем тотальное уничтожение мирного германского народа в городах с американских самолётов лучше тотального уничтожения реев в лагерях? Это одно и то же с точки зрения истины, но не одно и то же с точки зрения победителей? Бедный немецкий народ! Сколько несчастий и несправедливостей ему суждено было вынести, сколько лжи его заставят проглотить в будущем».

И добавил:

«Дело не в том, чтобы бороться с черномазыми, а дело в том, чтобы устанавливать в нашем Государстве такой нерушимо-твёрдый порядок, который бы ни в какой форме не позволял разным вёртким сообществам (всегда склонным в своих интересах искать разные лазейки в законах) проявлять свои худшие свойства».

В это же самое время Коля Глущенко, обитавший в 38 комнате общежития политехнического Университета пропил всё. Комната осталась голой. Она и раньше не отличалась богатством обстановки, но тут приобрела космический вид. Люстра исчезла. Ни стула, ни приёмника в ней уже не было, штор и лампы на столе не наблюдалось. Шкаф был пуст. Пропив всё и потеряв надежду на скорый социальный реванш, Коля ночью пошёл сдавать бутылки – две огромные сетки бутылок из-под водки. Судьбе было угодно, чтобы его сразу забрали в бобик милиционеры. Они караулили Колю прямо у входа в общежитие, и когда Коля вывалился из двери наружу с сетками бутылок, тут сразу же его и взяли. Коля попытался сопротивляться, но сам себе помешал, потому что выпустить авоськи из рук не пожелал, чем мешал сам себе. Его затолкали в бобик и надавали пинков по жопе. Сняли штаны. Побили. Бумажку какую-то Коля подписал ещё в машине. Потом тёмными улицами привезли в допр на улице Чайковского, где как говорят, Чайковского родила в прошлом веке мать-проститутка. Сквозь зарешёченное окно Коля видел жуткие картины города: тьму и масляную грязь на дорогах, а также ощущал гибельность правосудия и правопорядка: бобик подъезжает к трезвяку, заезжает во двор, вываливает людей на асфальт и уезжает за новой партией арестованных граждан. Те упираются, верещат и взывают. Страшноватая картина конституции и гражданского права. Ух! Хоть не смотри на это! Колей потихоньку овладел ужас, а опьянение улетучилось. Потом Колю за каким-то… снова затолкали в одних трусах в бобик и закрыли на замок и щеколду. Коля мёрз в бобике, как собака двадцать минут. О нём давно забыли и, протрезвев, он стал скулить не по-человечьи. Но никто не пришёл к нему. Никто не откликнулся. Тогда в ветоши он нашёл гвоздь и стал бесцельно колупать бронь-стекло и вязаную титановую решётку. Сбежал он спустя час каким-то чудом – протиснулся сквозь что-то, встал в лужу машинного масла, которая натекла из подбитого в бою бобика, свалился наземь, привстал на одно колено, матюкнувшись, порывисто бросился во тьму. А потом босиком, без штанов, в одной летней майке и семейных трусах, зимней ночью, через весь город шёл гусиным шагом по лунному снегу до самого своего дому, выделяя изо рта обильный банный пар и богатую нецензурную брань. Он шёл в свою общагу, в свою алму-матерь, и когда снова увидел облупленные стены её и надпись сбоку от входа «Коллегия адвокатов «Ляполин, Пиндюрин и Чмош», испытал умиление нешуточное. Он улыбнулся во весь рот и хрипло сказал в пространство: «Ну, хули вы, …, стойло? Колю? Не-а! Не возьмёшь! Ни за… собачий! Я вам не бобик!»

Да… Он пришёл, как солдат с фронта, в свой родной дом, в своё общежитие. Он встретил своих товарищей, Незнайку, Пилюлькина и неизвестного братана с порезанной щекой, в фойе и сказал, что предан ими, ничтожными людьми, Незнайкой и Пилюлькиным, суками, падлами, блядьми и просто очень, очень плохими студентами, никогда им ничего не простит, и запомнит это на всю жизнь, потому что нет ни в ком сочувствия. Сказав наболевшее в телеграфном стиле, Коля качнулся и тотчас же, как был – в трусах и боцманской майке, потерял сознание от остаточного алкоголя и близости основного человеческого тепла. И на диво удачно упал в некие руки, нёсшие полотенце в туалет.

На этом Коля Глущенко, появившийся здесь как эксклюзивный фантом, белыми ангелами уносится ввысь по лестнице и навсегда покидает наше бравое повествование.

Прощай, верный сын Фиглелэнда! Да святится имя твоё! Да обрящется! Да низринутся враги твои – менты таковые! Да приструнятся!

Всё! Амин!

Глава 3
В которой снова много всяких странных, случайных персонажей читают романы «Эйфуя и Никуёк» и «Анус Кифареда».

– А Наконечников куда смотрел?

Итак, вслед за прочей культурной элитой деятель местной протокультуры Зеп Кошмариков уже готовился вместе со своим кривым протазаном ворваться в наше бодрое повествование, как был пресечён в подъезде по просьбе Афтора группой неведомых и недобрых хулиганов в кожухах. Не бойтесь, несмотря на крайнюю агрессивность подростков, десять минут выбивавших его серое пальто ногами в бутсах, он в целом остался жив, и даже выписался из больницы на третьи сутки, ближе к пасхе. Костыли по боку! Святые Дни, господа! Не всем, Кошмариков везёт в нашей стране, не всем!

Вот и у Афтора роман «Анус Кифареда» не задался… То ли язык подвёл, по ли план подгулял, то ли напора не хватило. В этом деле даже не талант важен, а напор и выносливость. Придётся писать плутовскую всякую всячину про средневековую Испанию, мать её! Название? Тут всё просто – «Эйфуя и Никуёк». Ужасы инквизиции, бродячие клоуны, там, таверны всякие под палящим мавританским солнцем, Франко в Мадриде, полусонные девочки-подростки на шарах, загадошный Гойя в Кастилье, кастаньеты, чётки, Альгамбра на заре, мавры, тысяча поцелуев в пышный зад весталки, изгнание торговцев из Пофигейроса, опять мавры, тысячи мавров в гике, мать их, чу, король Карлос Двенадцатый с маслёнкой… изгнание мавров в Фигейрос при попустительстве графа Оливейры… Инфанта Маргарита… кто там… какой-то хер… или это Фердинанд Шишнадцатый, мать его? Всё это полить изрядным количеством острого совремённого политического кетчупа и тогда можно подавать с заячьми орешками при свете первых звёзд, мать их!

Второе. Учебник «Имиджеведение и Лейблознание», затеянный с пылу-жару в прошлом году также дал дубаря. Тут уж надо честно сказать, не хватило знаний.

 
На острове Пасхи
Жили жрецы
И делали пасхи
При помощи краски,
Мешка и трубы.
Пустынно вокруг было.
Лишь океан
Как барабан
Ритмично стучал в облинялые ставни
Остро-ровитян.
Саргон, Шаррукин, Хорсабад, Мушарапи,
Аршук, Гамаюк,
Священный отец, облечённый как яппи,
И маленький Мук,
Весь день гарцевавший на пойманном крабе,
Глюк-блюк,
Пытались извлечь из больших астролябий
Божественный звук.
На острове Пасхи
Веленьем судьбы
Жили жрецы
Без надежды и ласки
И делали пасхи
При помощи краски,
Мешка и трубы.
 

Глава Дополнительная к третьей.

Являющаяся извлечением из личного дневника Алеся Хидляра, в которой он делает удивительные признания.

«В больших и бедных городах всегда обретается всякая партизанская шушера, которой по ночам не спится, и которая балончиками свои взгляды на стенах запечатлевает. Вот тут неподалёку на набережной просто Клондайк был для такой агитации и пропаганды. А потом, когда набережной не стало – решётки все зимой украли на металлолом, камни скинули в воду, асфальт разбили ковшами экскаватеров – все попритихли – что же теперь делать? Куда течь?

А ничего! Думайте головой! Что делать?

Уроды! Я не хочу больше быть бараном! Я – охотник! Я не хочу быть больше партизаном! Надоело мне быть партизаном! Я хочу быть эсэсовцем и всех иметь! Мир будет наш!»

Глава 4
Завораживающая история Фрэнка о, Дидла, по кличке Рыжая Борода.

Вернёмся на несколько веков назад. Только что построен Лувр. В американских колониях испанцы продолжают качать золото. Лина Подколодная принесла жертву своему Богу, и наконец показала всем долгожданные стигматы на ногах.

В то время, когда Ричард Грязное Вымя вместе со своею дружной, многочисленной, разнузданной разбойничьей кликой, дерзко вторгался в пределы Приблатнёнской Антиохии, ища там затерявшиеся ранее раннеХаристианские святыни:

1) Святой Киннегсбергский Грааль,

2) Потёрный Семисвечник Мара

3) Тайнуая Схимора Трута,

Низенький англиканский монах Фрэнк о, Дидл-Мали, по кличке Рыжая Борода, пройдоха, каких свет не видывал, зажав в потной подмышке редчайшую римскую инкунабулу, какую он только что бросил читать – «Краткую Историю Проминскуитета», замер под развесистым монастырским эвкалиптом и неотрывно следил за нестерпимо сверкающей в солнечных лучах сине-зелёной мухой, вида Dozinus Argus, находящейся в положении риз приблизительно на шестом месяце и прихотливо, зигзагами проползающей наискосок от мутной форточки до сияющего шпингалета, по нечистой оконной раме вышеозначенного святого места. Муха была молода и спокойна, ибо, во-первых, была молода, во-вторых – спокойна и молода, а в третьих – совершенно не видела неподвижного, как мумия, праздного наблюдателя (ох и прошмандяй ты, Фрэнк!), а остатки монашьего повидла, равномерно размазанного пьяной братией по вековому стеклу окна, манили и привлекали её внимание, обоняние и вкус гораздо сильнее, больше, повелительнее любого Харистианского магнита, называемого «Свойским Первопричинным Ивангилием», лежащим сейчас неподалёку, на кафедральном столе, ближе к краю. Если мухе нужен мёд, то монахам нужно Ивангилие. Если мушиный мёд должен быть сладок, то Ивангилие желает быть мудрым. Если муха сможет осилить Ивангилие, то монахи свой хлеб съели не напрасно. Скажи он мухе в этот миг: «Муха! Милая, добрая муха! Прекрати! Не позорься! За тобой Господь наблюдает в сию минуту! Не смейся над его укоризненным взором! Не надо так! Устыдись! Замолчи и умолкни! Не жужжи! Ты же будущая мать! Ты же из хорошей семьи! Ты же Харистова дочь!», она бы не обратили на эти огненные слова никакого внимания. Но если для мухи в этот момент главным было королевское яблочное повидло, щедро набросанное щедрой рукой божьего человека на шершавое монастырское стекло, то для рыжебородого, донельзя преданного небесам Фрэнка о, Дидла, главными в жизни были всё-таки тщетные мирские ценности.

«О Святые Деньги! – твердил он, закидывая голову к осиянному небу, – О, Монеты и Купюры! О золотые Слитки в крупных банках и мелких меняльных конторках! О старушечьи клады и пиратские сундуки! Увижу ли вас в руцех своих? Загребу ли? Или всегда буду бродить в стеклянных садах мира с пустыми карманами, аки странник? Я ведь не Улисс! Мне нужен покой! Покой и вера в надёжность моего существования! О Семейное Столовое Серебро – успокоитель страстей человеческих! Коснусь ли тебя? О Ложки, о вилки! О часы и кулоны! Ваши заменители в года инфляции ценностей – Чеки и Купоны! Для большинства людей Ваша святость безусловна! Вы – источник истинного наслаждения и безусловного Афторитета в разношёрстном человеческом обществе! Я верю в вас! Приидите ко мне в минуту скорби и сомнения! Не томите душу мою, для вожделение! Вы…»

И точно, в этот самый момент О, Дидл думал о том, где ему взять денег на побег из дремучей святой обители, осточертевшей ему за годы добровольного заключения в такой степени, что это трудно описать в человеческих словах. Хотя мужественная «Краткая История Проминскуитета» постоянно спасала его от сумасшествия и самоубийства, «Августейшая Толмудовская Библея» толкала его к ним. Сначала к самоубийству, и только потом к сумасшествию. Вчера отец Святой Фока наконец гортанно предупредил Фрэнка, что «Краткая История Проминскуитета», как богоборческая и развратная книга будет завтра изъята по общему решению братии и несомненно, в этом нет никаких сомнений, уничтожена.

«Черви – главный инструмент рыхления и вспашки наших лёссово-подзолистых почв» – книга, публично прочитанная нашим монахам, является богоборческой, грязной инсинуацией, и также подлежит искоренению! – писалось в монашеском доносе, – Гордыня поглощает сердца наших некоторых братьев, уводя их с пути истинного на путь неправый! Монахам надоел брат, стремящийся к греху и личному преуспеянию впереди общей Харистовой тележки… Монахи больше не могут взирать на нарушение устава и прочих установлений… Монашеская братия полагает, что все равны в равенстве своём и равными быть должны! Монахи больше не могут терпеть белую ворону в святом Божьем Доме! Монахам треба чистота помыслов и прозрачность желаний, а не гордыня и тайный, злой умысел! Монахи раздражены и жужжат, как пчёлы, выгоняющие из летка трутней на мороз! Роятся. А почему? Ты по..?

Это был удар ниже рясы.

Шварк! Шмяк! О-у!

Грядущее изъятие «Проминскуитета» было актом абсолютного нонсенсологического недоверия. Было последней каплей мирского дёгтя в бескрайнем море сладкого библейского мёда. Было полным фарисейским фуфлом на фоне помпезного мирозданческого величия. Надо было срочнейшим образом менять диспозицию. Дислокацию. Слоган. Позу. В шахматах такой бред исконно называется Балтийской Партией. А как здесь кормили?! Как? Масло дефлорированное «Элегия»!.. Эрзац-хлеб Хигинса с добавлением хвои и поташа… И это всё? Всё??? Тьфу на вас всех! Святоши …ные! Убью!

Они изъяли лучшую его книгу и долго молча топтали её в притворе, выкликивая боевые лозунги в духе раннего Харизтианства. Его рушник они сломали и бросили в топку. Его криницу отправили в окно. А когда не удалось её выбросить, наблевали в неё. А он сидел у себя в келье, тихий и сосредоточенный, как Комусито Хукосюки, молился за их тёмные, заблудшие души и плакал, как Карамазов в Брёхове.

А потом он и сочинил:

 
«И мстить, и мстить, и мстить, и мстить, и мстить,
И мстить, и мстить, и мстить, и мстить навеки,
И мстить, и мстить, и мстить, и может быть
Божественность проснётся в человеке.
Господь велик!
В его руках веник!»
 

И ещё присочинил, с правильными ударениями:

 
«Присяга? Десять слов ценою в пуд!
Здесь за неё полушки не дадут!»
 

Итак… Получив от судьбы такие вводные, Фрэнк о, Дидл задумается на секунду, как лучше сбежать из этой ненавистной Харистианской юдоли, всё более напоминающей ему преисподнюю, и притом не просто банально сбежать, проявив малодушие и трусость, а сбежать амбивалентно, сбежать победоносно, сбежать метафизически, сбежать, прихватив с собой хоть что-нибудь ценное, фундаментальное, основательное. То, с чем можно дальше жить. Икону какую-нибудь, потир, кадило, лампу, звонок… То есть запомнить и отмстить. Отмстить и насмеяться! Он заметил калорифер в прихожей, и калорифер был стар, но хорош!

Впрочем, судя по запаху, тонко исходившему из раскочегаренного калорифера, в нём хранились не калории, а кал.

«Мистер Калорифер! Он будет рано или поздно моим! Будет!» – сказал про себя великолепный Фрэнк о, Дидл, закусив злую, мстительную губку, – Будет! И Господь таки сделает этот ничейный мирской калорифер моим! И иконки от меня не уйдут! Вот та, с какой-то неясной мордой особенно хороша! Аминь! Пусть будет так! Да свершится речёное единожды! Да разверзнется и да прострётся! Да возвысится! Да…»

Кажется, у вороны в зобу дыханье спёрло, не правда ли?

Нет! Не так! Святые слова! Святая простота! Saint Felisity!

О как часто мы смотрим в будущее с надеждой, полагая завтрашний день началом новой, прекрасной жизни.

 
Храните деньги в лифе,
Не зная, почему!
Коль это калорифер,
То где же кал к нему?
 

Калорифер – так калорифер! Соберись духом! Надо терпеть!

Он скоро попытается его сделать. Трудолюбивая пчела не задумается о смысле восстановления сот, ибо раздумье свойственно людям, а не пчёлам. А он – трудолюбивейшая изо всех пчёлок!

А где жест победы – согнутая в локте рука и выставленный долу палец?

Будет!

Но сначала он вознамерится газетой «Флэш Факинг Обзервер» сразить алчную муху, сладкоежку грё… нную, но у него это не получится. Муха боковым зрением, третьим глазом, чуткой спиною своей почувствует, распознает наивный маневр доброго, наивного святого и вовремя на быстрых крыльях умчится в сторону закоптелого, залитого каким-то спермацетом канделябра.

«Жрать и блудить! – скажет он сам себе, – Только это вы все умеете! Только это! Ох! Люди и мухи! Жрать и блудить! К тому ли зовёт нас Господь? К тому ли Он зовёт нас?»

Но не будет ему ответа.

Как звали эту муху?

Юдифью?

Марчеллой?

Милианией?

Туной?

Мириам?

Федрой?

Мадам Бовари?

Альбертом?

Была ли она хорошим человеком? Обладала ли силой, аурой, харизмой, интеллектом? Верила ли она в Бога? Самоудовлетворялась ли? Признавала ли общечеловеческие ценности? Верила ли в демократию и стойкий либерализм? Доносила ли на врагов отчизны? Самоусовершенствовалась ли? Этого мы не знаем. Загадки, одни загадки. Пока сы многого не знаем! Природа трудно открывает свои основные секреты! «И опыт, сын ошибок трудных, и гений – параксизмов друг!» Где она жила? Что она думала о Фрэнке о, Дидле, нашем приятеле, гордом Мцыри нашего времени, об этом нам тоже ничего не известно? И слава богу! Но своим стремительным появлением в его жизни она сыграла столь весомую роль в судьбе несгибаемого Фрэнка о, Дидла, что было бы невежливо и неразумно не знать всех её мирских имён. Но как же, как же её всё-таки звали?

Прозерпиной?

Юдифью?

Марией?

Тамарой?

Диной?

Мерилин?

Дафной?

Маргарет?

Таисией?

Флорой?

Туной?

Фауной?

Дульцинеей?

Венерой?

Ноной?

Серной?

Спидой?

Клептоманией?

Йоко?

Беном?

Кто знает! Кто знает!

Сегодня – здесь, завтра – там.

А только что она летала над другой улицей скучного средневекового города.

Аврейский бомонд царил здесь. В 12 веке в этом неприметном для глаз путешественников местечке знаменитыми алхимиками Давидом Тореро Анусином и Аврааном Кегельбаном и был на спор выдуман древний язык идрит, славящийся своей «стройностью, красотой и отменной доходчивостью», как сообщил в «Вестнике Нанука» знаменитый критик Педро Заплатонский. Эти двое, Давид Тореро и Абрам Кегельбан два года спустя снова отличились и сочинили в две руки и «Фингер Тарнеголим» и древний «Танахот Бастардиот» вместе с прочими историческими сочинениями своего величайшего народца.

В это время страной правили толпы сомнительных в расовом смысле людишек, принося населению унижение и смерть.

Однако, Фрэнк о, Дидл не является основным персонажем нашей книги, точно так же, как Добрый Давид Тореро или славный Ричард Грязное Вымя, потрясатель Обетованной, двуяйцовый зиждитель, и они все мгновенно и сейчас же покинут её страницы, подталкиваемые к выходу нашим острым красноармейским протазаном.

Кавалергарды, век не долог…

Брысь!

Фьюить!

Фа!

А настоящим героем её является богоизбранный, перепоясанный пулемётными лентами, белокурый, как бестия, чудный нюрнбергский столяр Алесь Хидляр, выбросивший сакральные назарейские табуретки на помойку и призвавший народ к чудовищному национальному бунту. Вот и он своей собственной персоной! Этот подвиг сохранится в веках! Здравствуйте! Наше вам, с кисточкой! Что же вы застряли с засадой? Надо бы поспешить!

Не отвечает. Молчит. Не отвечает, потому что думает. О чём же думает этот неведомый миру просветитель и бунтовщик?

А вот о чём:

«Я знал женщину, у которой было великое, доброе сердце и рабский низменный, похожий на коммунальную квартиру, ум. В силу трудной судьбы и постоянных поисков собственного „Я“ она не ведала, какой должна быть правильная жизнь и потому приветствовала все её искажённые, испорченные, дикие формы, кроме форм нормальных, которых не могла знать, потому что их не было вокруг. Так ей было безопаснее жить в этом приснопамятном государстве. Так она и воспитывала своего ребёнка, с одной стороны пытаясь развить его таланты, а с другой – сделать так, чтобы он ничем от других не отличался. Она была часто обижена, но никого никогда ни в чём не обвиняла, даже тогда, когда виновники были. Она была бесхитростна, но порой по-женски хитра. Прискорбное зрелище! Эти рабы! О, эти рабы! Жалкие, добрые рабы, не желающие защищать своё природное право! Пока не будет у нас снова своей земли под ногами, ничего у нас не будет!» – сказал он себе.

Он не знал, как относиться к таким людям, жалеть ли их, или отбросить, как чужих, ибо они никогда не будут защищать правду.

«Больше я не хочу говорить о том энергетическом вампире, который полностью вышиб мой высший, мировой энергетический разум в бескрайнее космическое пространство.

Оказалось, что мировые черепахи не только дольше всех людей на свете живут, но ещё и обладают другими волшебными свойствами, неповторимыми в живых существах иного профиля. Удали у черепахи мозг, оказывается, она, спаси господи, ещё несколько дней будет питаться, то есть кушать, что ей там положено, шевелить ножками и ручками, и вообще полную имитацию жизни показывать. И как будто не замечает, что у неё головы нет! Это явление называется мимикрией! Жаль, я просмотрел эту передачу невнимательно и не понял, а в таком состоянии они сношаться не могут? Вот что нужно было бы наверняка выяснить и прояснить. А в Бразилии в прекрасной реке Лимпопо, дай-то им Бог, плавают крестоцветные черепахи-людоеды, и раскраска их, прошу заметить, яркая и боевая. Они гоняются за людьми, пасущими коз, и кусают их острыми зубами. Это важно!» – сказало всезнающее столичное радиво лживым, гнусавым голосом.

«Ради денег люди не могут делать так, как они могли бы делать для Бога… или… для своего Фюра – сказал про себя Алесь, – Уменярас тутгодаскоромнесемнацать чтожеделать мнетогдачем заниматься? По телевизору сегодня нас опять опыляли «антирационалистическим дихлофосом», то да сё, замшелую хронику с придыханиями этих бездарных витий шестидесятых годов показывали, пальчиком помахивали перед нашим носом. Принялись «воспитывать», бессовестные пидоры! Это при нашем-то ужасном уделе? Мы должны теперь жалеть тех, чьи отцы были нашими палачами! Наглюги! Ха! Чтобы остановить эту обнаглевшую при нашем попустительстве заразу, нужны осиновые пули и серебряные колья. Что же делать? Профессор Манутолис, специалист по зрелому вампиризму и барабашкам, ко мне! Комон! Вериз ё факинг бастардз блуд меч?

Прошу вас отвечать!

Вип Бронски, Хоакин Мандула, Тан Обвигну – три богатыря на мировой плющихе, плющили Нью-Йоркские бычки маленькими матросскими ботиночками. Как будто присягнули делать только это! Как будто ничему другому не учились. Их в который раз показывают по телевизору в качестве поэтического пособия по толерантности и смирению. Ба! Я в восторге!

Что же делать?

Ответ прозрачен, как Кастильский Ключ! Открою забегаловку с названием «Три коклеты» и буду перманентно «наживаться» желудочным дебитом, как советовал мерзкий ветеран в поезде! И кредит положу в гроб! Или как издатель выпущу суперклассный дефолиант «Знаменитые Брэнды Анталии», всех ущучу, – прошептал про себя Алесь Хидляр, задумчивый молодой человек, начинавший запоздало седеть, – Вояка, а туда же… «наживаться»! На штурмовике летал, гниль человеческая! Ордена – мордена! Герой! А теперь «наживаться»! Тьфу! Скоты! Видеть не могу! Патриоты птиц-гермафродитов! Фа! Фа!»

Ночью к нему пришёл невидимый Бог и сказал всепроникающим, зрелым голосом: «Ты живёшь не так! Я дал тебе всё – и талант, и волю, и здоровье, и счастливое детство с игрушками и любящими родителями, а ты что с этим сделал? Как ты распорядился сокровищем, попавшим в твои руки? Просрал всё? Ты живёшь не так! Что ты сделал с тем, что я дал тебе так, по доброте своей? Посмотри, среди кого ты живёшь!»

Бога видно не было, но это был Он.

Потрясённый, Алесь ходил целый день по городу на быстрых ногах, так как ему хотелось снова иметь повторную личную аудиенцию самого Господа Бога.

Об этом позже можно было бы рассказать подружке и вообще.

Но новая аудиенция откладывалась. Новых поразительных видений не было. Лестница на небо не была найдена. Мироточение иссякло. Крмление хлебами вызывало улыбку и скоро прекратилось. Димитрий был убит.