Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

Глава 25
В которой без особого подбора воспроизводятся некоторые разрозненные заметки Алеся Хидляра из его дневника.

«Мало быть великим умом и знать, как преобразовать мир. Надо умудриться воплотить свои великие мысли в великие дела и обойти козни миллионов непонимающих и врагов. Таков был Зиглинг. Ахой!»

«Ивен Пластилинов. Кто он? Отдельный оригинальный человек или общественный фантом?»

«Богоизбранным» себя любит называть лишь всякое отребье».

«Долог голод, жажда ада,

Молот молод, сна не надо!»

«В аквариуме плавал большой сом, временно прикинувшийся мертвецом. Видимо, он уже понял жизнь, относился к ней философски».

«Анарейское правление пользы моей стране не принесло! Горе – да!»

Глава 26
История Земли

В минуте хотьбы от места действия в красной корпусе Основного Университета в то же самое время профессор Мякишев проводит лекцию из своего излюбленного курса «Истории Земли».

Мы слышим его глубокий, взволнованный голос, воспевающий нашу голубую планету, и как оказывается, при этом видим его мысли.

Его мысли почему-то посвящены совершенно другому предмету, – молодым девушкам.

«-…В Индии и Африке роль, подобную древним красным песчанникам северных частей Атлантического океана играют гондванские пласты…

«…Распластать! На гондванском пласте всех этих тёлок распластать, мать их! Точно – рас-пла-стать! Ласково поддеть вон ту, крашеную, белую крысу и вдуть ей, так вдуть, чтобы стогны обвалились и геркулановы столпы обрушились! Чтобы… Чтобы… Хорошо!…Хорошо! Так! Так!..»

…принадлежащие к пермской и триасовой системам… Эклектические особенности каменистых пород Прикамья, основанные в триасовый период составляют основу введения…

«…Сначала ввести! Потом вывести! Потом снова ввести! А та кажется из третьей группы! Вот лошадь! Крупная, собака! Вот бы её шмякнуть… Снизу! Сверху! Так и сяк! Я снизу, а эта курица – сверху, к примеру!»

…Дэ-с! Продолжаем-с!.. С этими же признаками, записывайте, внеокеанического происхождения встречаются они в Столовых горах Южной Африки, на Мадагаскаре, в Индии, и разумеется в Афсралии… Гондванские пласты тянутся около моря и обрываются…

«…Где же они обрываются? А? Все сорвать, всё оборвать с неё, всё, всё и… вдуть так, чтобы… и…и…»

…у его берега, подобно красным песчаникам Атлантического океана и пресноводным известнякам конца третичного периода… Записали? Прямо на песчаннике! Хорошо! …периода на островах Эгейского моря. Да! Эгейского моря. Тэк-с!..»

«А потом загнать вон ту, кажется её Натальей зовут, Наташкой, в Эгейское море по пояс и… и вдуть ей, чтобы она сразу же по гречески заговорила, как дельфийская сивилла! Верлибрами чтоб заговорила! Вот так: «Ой! Ой! Ой!»

Мякишев странно восхищён многими студентками и не без оснований находит их стать очень привлекательной для себя.

«Как они хороши в любви, во время длительного соития!! – в результате своих наблюдений и не без оснований решает он.

– …Если мы спросим, где располагались берега того пресноводного озера, где отлагались гондванские пласты, столь привлекающие наше внимание, то далжны будем предположить, что некогда огромный материк, гм… тянулся от Индии до Южной Африки и захватил Мадагаскар, он носит название Гондваны…

«-На, девочка! На! Голубка моя, как я тебя люблю! Не больно так? Больно? Хорошо!»

Ему внезапно вспоминается один чудный анекдот, рассказанный ему профессором Кляпским – его постоянным шахматным партнёром. Приехав во Францию, некий человек поселился в гостинице, думает вечером отдохнуть от дел праведных, а ему все время мешает какой-то проходимец в соседнем номере с одним и тем же истошным и не прекращающимся криком «Жевупримадамомар!». Всё у него «Жевупримадамомар!», да «Жевупримадамомар!»! Мужик довольно долго терпит такое надругательство над собой, потом ему это начинает надоедать. В конце концов ему так надоело это «Жевупримадамомар!», что он вскочил и постучал в стену с криком «Прекратите шуметь! Прекратите говорить глупости! Прекратите!» Тут же является человек из соседнего номера. «Земляк! Земеля, хоть ты помоги! – говорит он, извиняясь, – Как мне сказать этой чёртовой французской кукле, чтобы она раком встала?»

Вспомнив изумительный анекдот, профессор Мякишев на секунду замирает, как перепутавший эпохи птеродактиль и несколько секунд, не произнеся ни слова, мечтательно смотрит в потолок. Потом он несколько секунд мило улыбается. Все студенты понимают, какие величественные виды Гондваны проходят в этот миг сквозь голову Александра Яковлевича. Какие тирасовые артефакты проносятся по его хрупким нейронам. Какие девственные леса в это время шумят в его голове, охраняя покой прамуравьедов и панцирных сумчатых свиней. И это в то время как он уже мысленно овладел всеми видимыми взору студентками.

«…Девонские отложения развиты в Европе наиболее полно в Рейнской Девонской области, которая занимает пространство в несколько сот квадратных миль по обеим сторонам Рейна и продолжаются отсюда в Бельгию и Северную Францию. В пределах Гурмании Таунус, Хунсрюк, Хохвальд, Соонсвальд, Идарвальд, Эйфель, Вестервальд, Зауерланд и Высокий Венн или целиком сложены из осадков девонской системы или состоят главным образом из них; продолжаясь на западе и переходя в пределы Франции и Бельгии, последние принимают большое участие в строении Альп…»

Профессор снова замирает, как кот над ничейной сметаной.

– Так!.. На чём мы остановились? А! Да!.. Мадагаскар, Индия и Южная Африка представляя настоящие сбросовые выступы, позволяют судить о свойствах тех огромных масс суши, которые образуют теперь дно Индийского океана и которые… которые… и о которых вы узнает на будущей лекции, будучи спасены звонком! А вы говорите «сбросовые выступы сбросовые выступы».

«– Сбросит с себя всё, всё и на неё! Хороша! Нет, ужасно хороша! Конфетка!» – тайно резюмирует он на прощанье со студенчеством.

Часть третья
Кто обидел ветерана?

Глава 1
Представляющая из себя сплошное лирическое отступление.

Пой, соловей, пой! Развесели нас, вечная птаха! Успокой наши усталые сердца! Как Я горюю от всех своих ошибок и оттого, что ничего изменить не могу! Ничего Я не могу сделать со своей жизнью и жизнью моей несчастной страны, ничего!

Пой, соловей, пой! Вспомни о юности моей, ушедшей навсегда! Вспомни о временах нашего величия и гордости! Пой, соловей, пой! Вспоминай дни весёлые дней иных, невозвратимых уже никогда! Пой, соловей, пой!

Бедная птаха моя!

Глава 2
Длинная оправдательная сентенция Автора по поводу вольности в названиях вольного города Нежнотрахова, переходящая в белугу.

Мой читатель! Заметил ли ты, сколь легко, сколь даже легкомысленно обращается Автор с названием великого города, описанного здесь? Города строителя и труженика, города – героя! Города, родившего его! То одно имя ему дал походя, не глядя, то другое, и таскает Автор эти дурацкие названия по страницам, как кошка бантик, насмехается над святынями, как может, то назовёт город Нежнотраховым, то Забуёвым, то Нежнотраховым, то Жлобиным, то Гамноевым, то Степной Крепостью, а то невесть как ещё, ни на одном названии остановиться не хочет, и где такие названия откопал? тьфу, а что ещё придумает – неизвестно. И вправду название даёт всё какие-то мерзкие, грубые, непристойные… Вах-вах-вах! Такие названия не пристало давать любимому городу, чтобы он спокойно спал. И видел сны. Наоборот нужно хранить покой родного города, баюкать его, лелеять край свой! Бдеть! Мог ведь Автор назвать свой родной город ну хотя бы Сладкой Земляничкой, Осмёркиной Полянкой, каким-нибудь Петромиловым, Ласкопавловском, БлагоХаристовым, Харистодаровым, Кресточудовым, Хрустазвоновым-Задонским, Пустохвальском Речным, Харистохвалынском Оптиным, Тихохмировым, Ладноскроевым, Церквостроевым, Милосердореченском, Мировориным, Дружбиным, Кроваткиным, Харистостроевым, Исмусовым, Харистозаветовым, Харистомарьиным, ЗвонкоХаристовым или ещё как-то по-другому назвать? Неважно как! Но главное – приятно назвать, мило! Мог бы! А почему же не назвал? Почему? Что это такое? Что за глумление над святынями народа и государства, что за святотатство такое? Не пора ли уж остановиться? Одуматься? Понять? Вникнуть? Пора уж, мол, переходить от детских ползунков и подгузников к пузитивному мышлению, господа, пора! Народ хочет мира и спокойствия, а не свары и поношения! Народ хочет благости и божьей милости! Триста лет мой народ был беден, потому что вместо того, чтобы работать и быть приличным – всё Бога искал, ба, не нашёл, обиделся, кусался, успокоился, и вот теперь ещё один яростный приступ преступного богоискательства. Психическая атака церковных мышей на бастионы истины! Все козлы теперь в церкву пошли, среди дня Бога ищут с фонариками, (гдесь ты, Боза? Идесь ты?), а есть ли в первых рядах прозелитов и столпников сам Автор? Где он? Нет его! Ау! Где он ошивается? Не в баре ли святой Евы Попкорнской? Во францисканском борделе? Не так ли? Нет, точно там! Почему его нет в церкви святых Флоры и Фауны? Почему? Почему он прячется от прямых вопросов и взглядов верующих интеллигентов в дебри тавтологии и атеистической демагогии? Почему?

Нет ответа. Молчит Автор. Безмолвствует вселенная. Немотствует космус и особенно тиха сейчас планета III-A-JEWS-666-прим, на которой мы находимся сейчас, называя Землёй. Только на Солнце гигантским членом встал тысячевёрстный ядерный протуберанец, изогнулся оргазмически и метнул в сторону Земли триллионы посланцев своих – ядерных микрочастиц. Долетят ли они до Земли? Убьют ли этих скотов? Спеленают ли ноосферу?

А могло быть совсем не так! Могло быть по-другому! Могли быть другие истории – светлые, чистые, непревзойдённые!

Лучше бы описал невиданные удовольствия ресторана «Сто Озёр», где уже с первыми фонарями начинается удивительная вакханалия, никем до сих пор достойно не описанная, а милые девушки-аля-птино уже крутят чудесными животами между боевитых столов. Хой-я! Хой-я! Тримортран! Это знаменитые местные данс-дивы, которых всегда выкликают по объявлениям в газетах – жемчужины женской половины Нежнотрахова.

Их зовут:

Жасмин,

Ипра,

Соня,

Этуаль,

Вола,

Кира,

Ассоль,

Малу,

Киргуду

И

Фа.

Ой-ой-ой! Так за мно-ой! На крыльях мечты! На загривке ветра! Туда, где поют паруса!

Нет, мой милый читатель, не пора!

 
Здесь когда-то жил народ,
А теперь поганый сброд
Расселился по стране
И теперь здесь всё в говне!
 

Нет, не пора нам! Не пора!

Как ни назови наш милый город, он останется таким же, каким был всегда и ничего его не исправит! Только взрыв большого ядерного фугаса килотонн на сто его исправит. Вы уж мне поверьте! Рвануть ядерную бомбу посредине этого безобразия и затем можно сразу приступать к перестройке города. Генплан сделать, макет… А название можно дать другое, я не спорю! Красивое какое-нть название дать! И всё останется точно таким же, как было. Ничего не изменится! Я ведь почему ему разные имена даю… Потому! Мне просто прикольно каждый раз жить как бы в другом городе, хотя я понимаю, где живу… Просто прикольно!

Ну, вы сами послушайте разговоры местных интеллектуалов! Послушайте, что они глаголят! У вас уши засохнут! Что Фуфлыжкина, что Рапсодов – одно и тоже и речи их как будто вынуты из бабушкиного сундука, где они лежали в пыли сто лет и все пропахли нафталином.

– Нет, сударыня, нет, рано вы списываете красоту со счетов! Ей ещё предстоит спасать мир! Зря вы так!

– Ну да! Ваша хвалёная красота будет спасать мир до второго пришествия! И не спасёт ни …!

Ну, слышали?

 
Если мухе нужен мёд,
Папе – Ивангилие.
Отчего? Кто поймёт?
Наш товарищ Берия!
 

Так за мно – о – о-о-о-о-оо-оооооой! Германны! Ахой! Хенде Хох! Хура-а-а-а-а-аааа!

Глава 3
О том, кто кого мочит в Фиглелэнда.

Да, ещё! Вы знаете, как белоэмигрантская пресса радовалась, когда белые красных мочили!? Не то слово – радовалась, просто обпукалась и обспускалась от радости! Чего же они тогда не радовались, когда Зиглинг тех же красных мочил? Чем он батьки Махно хуже? Ить? Для меня никакой разницы, а для этой публички, оказывается, есть! Мол, там – внешний враг с клыками и родине – полный здец, а тут – милые внутренние разборочки, не ваше дело! Сами разберёмся! О как! Козлы тут живут и сволочи! И даже Зиглинг, уж на что был человек с серьёзным мировоззрением и жизненным опытом, их не просветит! Ни за что не просветит! Тёмные они! Тьма земли, говоря библейским языком. Они ничего никогда не знали, не знают и не хотят знать! Тёмные, дикие люди! Дети равнин и плоскогорий! Что о них базарить попусту?

Глава 4
Первая Фюрская речь Алеся Хидляра.

«…Вы – мой народ и вместе нам идти к свету! В этом мире Вам надо быть хищными и весёлыми, как пантеры в светлом весеннем лесу. И не надо Вам есть отравленную пищу с рук сладкоязыких Харистианских проповедников, ибо сладок сыр в их мышеловке, а прутья её жёстоки, ложь их велика, протяжённа, а удел ваш после них просто ужасен… Вы не видели, что с вами сотворяли они! Вы не должны быть больше рабами, какими были всегда, потому что велика стойкость раба под плёткой, а палач и надсмотрщик от этого становится только хуже… Я покажу вам путь к победе и счастью, и дорога наша будет трудной и великой. Не по земле она! Вы будете свободными воинами, готовыми с оружием в руках жить только ради своего блага на своей земле! И уважать будете только себя и своё племя! И никого больше, как раньше, не будете слушать, кроме Меня и братьев моих! И книги чужие ВЫ сожжёте все до одной огнём неугосимым, ибо велик был Вам вред от них, а пользы – никакой! Только ваш Славянский Народ отныне служит мне и от меня идёт!» – сказал ясный чудесный голос во всех домах и был услышан повсюду.

Глава 5
В которой мы благополучно узнаём о существовании антикакогото блока «Голуб и Мивка», где говорят о многом и главном!

Недаром говорят, что лучшее пиво – водка.

Эдмон Педофилов и Фирс Гацкий – лучшие прошмантологи антикакогото блока «Голуб и Мивка» на сей раз шумно оттягвались в маленькой бильярдной на углу улицы Глеба Кутикова, когда в залу ворвался совсем опупевший от неприязненных отношений с женщиной-женой маньяк Антонио Маружи. Как всегда он был со своим маленьким финским огнемётиком по имени Зевс-3. Жена опять достала его своим поведением. Рот его был отверст, как дупло, а глаза горели непримиримым, мстительным огнём. Весь мир был виноват в проступке жены. Нет, правда, он никого не собирался убивать, а просто хотел этих гадов попугать. Просто пугнуть по-хорошему! Но антифашисты так испугались объявшего их пламени, что помимо того, что не додумались помочиться друг на друга, чтобы сбить пламя, так ещё и все быстро поумирали в корчах.

Князь Рогатин, однако, магическим образом испарился из горевшей жарким пламенем бани и не понёс заслуженного наказания.

А до этого прискорбного инцидента вышеозначенные товарищи Педофилов и Гацкий несколько минут мирно беседовали на темы воспитания подрастающего поколения молодёжи и даже сказали вслух такие мудрые слова и мысли:

– Здесь никогда ничего хорошего не будет! Это земля страданий! Был Менделеев, делал хорошие чемоданы, а как умер, и Менделева нет, и чемоданов нет, не то, там, чтобы там… Вы, Пётр Анисимович – настоящий подвижник секса! Вы – человек будущего! Далёкого будущего! Мало кто понимает, какая вы величина! Глыба! Будущее ещё взрастит когорты таких же как вы матёрых расчеловечищ! Там все будут такие! Смышлёные! Умелые! Сильные! Быстрые на расправу! Вы – человеческий огонь времен! Вы – Соль земли! Или сор! Как вам угодно!

– Да ну что вы? Не надо так о живых! Я ещё очень живой! – скромно ответил хвалимый.

– Нет! Нет! Не спорьте со мною! Представьте, что вы – настоящий подвижник секса!

– Я? Я?

– Ну да вы!

– Представил! И что?

– И то! Это перевернёт вашу серую, мышиную жизнь, наполнит её содержанием и новыми, яркими красками! Смыслом наполнит! Содержанием!

– И что?

– И то! Вот скажите мне, скажите мне, вы – адвокат?

– Я сутенёр, если позволите!

– Ну вот! У вас крутая карьера! Всё сложилось как нельзя лучше! А вот скажите мне, а вы, его сосед, кто вы?

– Я не психопат! Я – психиатр!

– Вот так сразу всё и прояснилась! Как страшно жить! И что хорошего было в вашей жизни в последние двадцать лет? Было ли там хорошее? Кстати, психопатлы – тоже люди!

– Это они виноваты! Рационалисты! Они! Они изъяли и потом коварно уничтожили мою личную коллекцию порнографических фотографий – лучшее в Европе собрание! Какие там были девочки! Фенол-формальдегид, а не девочки! Красавицы! Комсомолки! Фенол-фталеин в шоколаде! Ворвались ночью сквозь окно! Раскурёжили! Вывалили всё на пол! Потоптали всё! Всё погибло! Уникальные артефакты жизни поэтов Маяковского, Есенина, Инессы Аргольц, Лили Брик погибли! Трусы Маяковского! Помяты и разорваны в районе гульфика, резинка отсутствует напрочь! Потерян вид!!! Бюстгальтер Лили! Невосполнимая утрата! Изверги! В окно выбросили вместе с ксероксом и стульями половичок Марии Антуанетты и пилку для ногтей Поналуэля Амундсена! Лучше бы старуху процентщицу повесили на помочах или детский садик взорвали! Героскопы! Огонь в их квёлые задницы! Пли!

Тут их и накрыл святочный огнемётик симпатичного маньяка Маружи.

– А – ааааа – аа-а-аа-а-а-а-ааааааааааааааааааа – ааааа-а! – крикнули испытуемые, – Ааааааааааааааааа-а!

В это время знаменитый НежнотраховЪский денатуратор Бацкин отпробовал в молочном заводе вкус новой партии продукта» Антивон», и остался им очень доволен. Вкус был перманентный, ожидаемый и по техническим условиям почти такой, нежный. Он знал, что новый продукт сохранит свои вкусовые и питательные свойства почти две недели, а потом по неизвестным причинам, как это было всегда и во всём, потеряет и то, и другое.

А на улице, в миллионный раз люди собирали пивные банки с такой непреклонностью и верой, с какой бабтисы не собирали Пиплии в Боливию.

Глава 6
В которой продолжаются исторические экскурсы, затеянные Автором.

«…Тут весьма некстати случилось страшное – при таинственных, вызывавших смутные подозрения и брожение в массах обстоятельствах погибла прекрасная Леди Диана – защитница угнетённых, прекрасная, мудрая, и ввиду общего траура работа на многих слободских заводах на несколько недель остановилась вовсе. Оплакивая прекрасную, добрую леди Диану, персонал пил без просыпу, радуясь малейшей возможности выразить свою исконную человечность. На похороны леди Дианы профсоюз лудильщиков собрал довольно крупную сумму денег и она, как говаривали, была через два месяца отослана а Англию с посыльным человекам честнейшим чиновником Иваном Говнюком, который в Англии так загрустил, что назад с обещанным рассказом о нравах таинственного острова не вернулся.

Потом террористы взорвали небоскрёбы в Нью-Йорке, и в Нежнотрахове сто тысяч человек продолживших траур умерло от белой горячки…»

Глава 7
Жизнь на окраинах Нежнотрахова

Да-с! Чиновник выходит на пенсию с премией от своего профсоюза, гимназист поступает в вуз, откуда его через год отчисляют за неуспеваемость, девушка женится на отлично одетом проходимце и всю жизнь до развода ругается с ним. Это жизнь, прекрасная в своём роде! Единственная такая! Неповторимая!

На втором этаже вопреки всеобщему мнению, что он давно умер, жил славный прозелит Глеб Вытворякин. Вот уже который год он медленно спивался в свой пещерной юдоли. Из зелёной бутыли толстого стекла лил он своё красное вино в квадратные стаканы. Вздымал их. Его жена, с которой он расстался со скандалом на Харистианской почве и из-за денег лет десять назад, была не из тех женщин, какие хватаются за мужа с криком «отдохни, дорогой, ты устал!». Она была из тех женщин, какие кричат в ухо: «Осёл! Где лом? Дубина! Почему ты не в подвале, осёл? Кретин! Почему ты не на крыше? Кретин! Подлая ослиная свинья! Двуногий свинский осёл! Грязная тупая рванина! Тупая свиная ослятина! Чорт волоколамский! Ты нашёл чёрный ящик, хряпло? А? Чертяка! Где??!! Ты не знаешь? В Тихом океане! Осёл! Осёл маргинальный! Мракобесов сын! Грязный одноухий тирольский осёл! Шляпа стоеросовая! Мама мне говорила, кого я беру в мужья! Чака Зулу! Убирайся в свою комнату! Убирайся! Мельтешня поганая! Джо Кукер!»

Обижая мужа, она не знала и не хотела знать, что существо, наделённое от рождения неслабым понтийским фаллосом и греческой оранжевой бородой, в своей основе имеет божественное, неземное, магическое происхождение и поэтому его обижать всё равно, даже если очень хочется, нельзя.

Когда он неожиданно разбогател на акциях общества «Вагиоля», когда-то в нагрузку выданных на работе, то ушёл прочь с постылого двора, хлопнув сварной казённой калитой. Тот, кто работал всю жизнь на чужого дядю, даже если этот дядя был взасос любимым государством, разбогатев, никогда больше к дяде не вернётся, ибо помнит всё. Пробираясь по коридору со старым фибровым чемоданом, он увидел её изумлённое, и как будто от того помолодевшее лицо. У него были другие глаза, глаза затравленного животного, он заменил их на глаза наглого, обольстительного богатея. Узнав об неожиданной экономической несправедливой метаморфозе мужа, жена попыталась повлечься вслед за ним вместе со своей бедностью и словарным запасом. Тогда он вручил охраннику новой норы тяпкину инструкцию: «Стеречь зорко!» и в придачу ржавый антивандальный лом Барандина.

«Увидишь её, сразу бей в темя! В нокаут! Мочи! Я после разберусь! – рекомендовал он при этом, – Проклятая п…!»

Она отстала только тогда, когда ей исполнилось тридцать три года, на тридцать третьей попытке тридцать третьего месяца.

В том же дворе жили тридцать три священные кошки, разведённые сумасшедшими женщинами для услаждения глаз и духа. Женщин не любили крупные человеческие самцы, и в отместку женщины любили кошек.

Кошек звали:

Вера,

Надежда,

Любовь,

Масда,

Фира,

Бакса,

Кися,

Кисюня,

Шкурка,

Хвостика,

Ушкан,

Бэзил,

Маруся,

Телеграмма,

Таис,

Заросль,

Мата,

Кира,

Даная,

Крепость,

Мотор,

Туз,

Ротор,

Мат,

Ферзь,

Кимвал,

Колбаса,

Бас,

Троица,

Шара,

Мария,

Астрагон,

Тибо,

Мосол

И маленький весёлый котёнок именем Фалл Пальмирский.

А кошек было больше!

Как в Индии – коровы, у нас священными животными с недавних пор стали бродячие коты. Их более не разрешалось ни есть, ни отлавливать для ритуального жжения в обувных коробках.

Их слабым бытом занимались несколько чокнутых алмазных женщин, имена которых история не должна донести.

Нет, они пока не кормили кошек грудью, нет. Они кормили кошек пацовыми волоколамскими ёгурдами, приторными парижскими трюфелями, заточенной под вкусы гурманов осетриной и на сладкое – карминным карстовым мумиём. Они воспитывали в кошках лучшие человеческие свойства, такие как стойкость, верность, честность, устойчивость, показывали им пальчиками фотографии цветоносных исфаханских павлинов, расчёсывали хвосты драгоценными черепаховыми гребнями, как невестам и даже благодаря высокопоставленным родственникам пытались пристроить в губернскую управу на должности делопроизводителей, первопечатников и нотариусов, что им периодически почти удавалось. Кошки работали библиотекарями и руководили филиалами серьёзных банков, демонстрируя недюжинную сноровку, служили секретарями. Скоро они освоили немудрёный человеческий язык и писклявыми голосами рассказывали басни. Кошки хоть громадных планов переустройства жизни не строили, и перспективу исторического развития видели тускловато, но при том, не владея руками, и взяток совершенно не брали, а потому были много предпочтительнее хищных гнилоурских профессионалов-чиновников.

Кошки стали упитанны и громадны, как горы. Они прекратили уступать дорогу одиноким гражданам, шедшим с работы и нежились днём и ночью в сильном гнилоурском сиянии. Солнце теперь вообще не уходило с неба, и круглые сутки грело матёрую землю. Когда кукурузные початки съёжились и засохли, кошки ушли в прохладные подвалы и пели там громкие, крысиные гимны.

О, как они любили свою родину! Как доверялись ей!

Вокруг уже не осталось ни веры, ни надежды, ни любви, только железные решётки и бессмертные священные укокошки, о которых мы только что отважно упомянули.

Было ещё несколько священнослужителей, умудрившихся выучить к совершеннолетию наизусть имя святителя Исмуса Хариста и две молитвы – «На родимчик святой» и «Полевая Отходная 76-го Драгунского полка». Они ценили высокий рейтинг никогда не существовавшего человека и поклонялись ему и его тени неземным, почтительнейшим образом. Потом у них появилась молельня с парадным поясным потретом Исмуса Хариста, благодаря художнику взиравшего на кошек даже более благосклонно, чем на людей.

Умерли люди-бомжи, исчезли съеденные голуби, а кошачьи создания только получили шанс на жизнь, которым не преминули воспользоваться.

Так Гамлет прогибался пред блуждающей тенью своего отца, сжимая мстительные кулаки и направляя в пространство именной цейссовский видоискатель. Были визитёры. Несколько вороватых наций, веками скитающиеся и шляющиеся по миру.

Потом появились монголы на конях и с гиком штурмовали Великую Тынную Стену. Однако монгольский полководец Сбодунай Седьмой, приведший войско в этот далёкий край и увидевший снега посреди лета, поразился такому неслыханному климатическому феномену и скоро подался поближе к Европе, где снегов не было, но были дороги и приличная еда. Уходя, он предварительно поджог город, который так и не успел полюбить.

Его сын Хуломор Третий также успешно штурмовал борщёвскую крепость и также поджог Чужовку.

Нагрянувшие много позднее Шах-ин-шах Ирана Реза Пехлеви, визирь Абдулла Насрал Второй испытывали щекочущее любопытство от открывшейся пред ними загадочной территории, где люди тихи и преданы внутренней цензуре. Абдулла Насрал Впорол и Реза местных музеев не посещали, а всё интересовались гнилоурской нефтью и бочковым карстовым мумиём, с которыми были вечные проблемы.

Дора Блюменталь, к тому времени крючконосая старуха, была одна из оных верных кошачьих защитниц. Она была в прошлые времена знатной местечковой революционеркой, однажды ворвалась в каббинет губернатора и с криком: «Детям шахтёров есть нечего!» кинула в губернатора завёрнутым в крафт ребёнком. А с 1919 года Дора Блюменталь ходила в кожаном чехле с револьвером на молодой толстой, горячей, белой ляжке. Почти каждое событие её жизни тяжело переживалось ею. Она тяжело пережила покушение на генерал-губернатора Ртищева в 1905 году и своё участие в нём. Она долго и тяжело ждала его вместе с подругой Машей Вазелиновой в мезонине, сжав худой, изящной рукой такенную бомбу и наблюдала за улицей сквозь тяжёлое, засиженное насекомыми полу-разбитое стекло, где толкались у навеса потные, прыщавые, упадочные интеллигенты и подлые мещане.

– Слушайте, а где Роман Солнцепёкин? – нежно спросила Маша Вазелинова, краснея, – Он ведь обещался поучаствовать в нашей акции? Где он? Он нужен нам!

– Не знаю! – ответила Дора сухо, – Да и не нужен он совсем! Самец! Кретин необученный!

На этом разговор завершился, и на чердаке надолго воцарилась гробовая тишина.

Завидев вдали улицы Харистую кожаную коляску, в кою было запряжено две пегие мур-кобылы, Дора своим острейшим молодым зрением увидела торчавшую из окна брички руку губернатора в перчатке, и сразу, скользнув лакированными коготками по сумочке, с возгласом «йя – а-ах!» что было силы метнула в люкарну тяжёлую бомбёшку, завёрнутую в мешковину. Уши её были при этом красны. Ей было стыдно и тяжело своего поступка. Губернатор был красивый. Он ей нравился. Но она ничего не могла поделать со своим классовым мироощущением. Бомба полетела положенной параболической траекторией, медленно вращаясь вокруг своей оси. Грянуло внизу, ахнуло, ветром пороховым пахнуло, грянули на сопках Манджурии молошные бидоны, раздались свирепые крики самой молошницы Праскевы с правой стороны, вопли квёлых интеллигентов – с левой, крики невесть кого сзади и спереди, ангелы визжали сверху, белое облако граяло, разлетаясь по углице. Запахло разобранной печкой и сразу Доре и Маше захотелось очистительно и свято чихать. Бомбистка Дора Блютенталь сдержала себя и из мезонина резво, как курсистка, сбежала по крутой лестнице вниз, потом обогнула дымящееся колесо и первой подскочила к потерпевшим, якобы с тем, чтобы оказать помощь. Увидев оторванную руку в чёрной лайковой перчатке, ещё минуту назад принадлежавшую злейшему врагу партии и народа, а заодно её тайному любовнику, она тут же упала в очистительный обморок. Слава богу, Маша Вазелинова оттащила её в какешный бельведер до появления свистковой полиции. В результате инцидента Дора не только на время отошла от паралитической борьбы, но что гораздо важнее, больше не переносила вида телятины. С тех пор никогда она никогда не готовила телятины, предоставляя это занятие другим клёвым радикал-сионисткам.

Таким образом, она тяжело пережила гибель губернатора.

Женитьбу она пережила тоже очень тяжело, и едва выйдя замуж, вялого чубарого шплинта Зюзю Косоевского сплавила в лесное хозяйство бортничать, егерничать и браконьерить. Браконьерил он хорошобортничал некудышне, но зато быстро спился.

Тяжело дались ей революционные годы и работа в Лександровском Ревтрибунале.

Роды трёх детей от разных мужей все были на редкость тяжёлыми. Она тяжело пережила и феноменальное по мощи тевтонское нашествие, ибо часть её обширного семейства тогда постреляли, как куропаток, а недобитая часть в просрации рассеялась по перемышленским камышам и там долго промышляла карминным мумиём да модной тогда тритоньей кожей. Ей самой тогда пришлось бежать быстрее горней лани от скорого арийского возмездия и скрываться в партизанском отряде, коим командовал бывший бравый парикмахер Патипа Обноскин.

«Мы обноскинцы! Мы непобедимы!» – говорила Дора гордо, жилисто сжимая рукой доисторический бердан.

В партизанском отряде остро ненавидели глупых и спесивых захватчиков. Они были такие глупые и спесивые, такие доверчивые, что над ними можно было только смеяться! Они верили однажды сказанному слову, делали то, что обещали. Для партизан захватчики были сущей напастью, благодаря острой, сильной организации и единству арийских душ. Единственным их слабым местом, как и у всего хорошего, было то, что немцев было мало. Они все поголовно были штучного изготовления.

Для остального населения нашествие захватчиков было неосознанным великим счастьем, ибо благодаря огню и быстрым танковым штрекам врага просторы родины наконец-то избавились хотя бы от части инородцев, заполонивших все хлебные места, а в городах и весях наконец-то настала пора переселять людей из вековых земляных и кремниевых мазанок в нормальные хрущовые полудома. Не будь в Фиглелэнда больших войн, здесь все всегда бы жили в ветхих кроманьонских лачужках, пили бы колодезную воду из черепов и ругались бы древним богатырским матом. В нашем городе ведь к приходу Тевтолийцев были целые кварталы жилищ, сотворённых из бивней мамонта и твёрдого в обработке моржиного (или по-другому маржинального) уса. Хотя не бывает худа без добра, Дора Блюменталь не осмысляла Тевтолийцев явным историческим благом и боролась с ними стоически, до победы, до полной контузии черепа и таза, после которых она стала абсолютно бесплодной, никому не нужной, отчего рассталась с мужем и уже всю оставшуюся жизнь сначала работала в НИИКАРО уборщицей, а потом в эпоху безвременья, оплыв, свихнувшись и охромев, в финале во дворе разводила племенных дворовых кошек. По всеобщему мнению она была дон Кихотом в юбке, и где только ни попадя, размахивала шпагой, всюду атаковала мельницы и при любой возможности не чуралась козырнуть своей сомнительной честностью.