Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

– Ёрш тебе в задницу! Берёшь ли ты эту козу в жёны? – спрашивал его насмешник драматург Нил Соббаккин, – Или?

– Что или? – возгнусил в ответ славный Тукитукич, – Юморист недобитый!.Надоели вы все со своими дурацкими шутками!

– То-то же!

– Берунах! А если не беру? Что тогда?

– Тогда другие возьмут!

– Тогда ладненько! Беру! В прошлый раз хуже выгорело!

В угаре первых чувств она казалась такой хорошенькой, как никто. Её красило то обстоятельство, что она нигде никогда не работала и не испытывала к производительной деятельности никакой тяги. В этом она была похожа на самого Тукитукича, что вызывало в гении приятное томление. Скрываясь от долговой полиции, она переменила фамилию и стала Машей Кискиной. Через месяц она родила девочку, которую назвали по взаимному согласию Манон.

Вторую девочку он назвал Мультимедия, а сына, рождённого после близняшек, через восемь лет, они вдвоём назвали таки по-другому, а именно Драпонт. Потом дети были розданы дальним родственникам, и исчезли из поля видения Тукитукича, что вызвало у него вздох облегчения.

Потом любовь закончилась, и начались семейные раздоры, обычные в подобной ситуации и ведущие к небывалому разрыву. Тукитукич указующим пальцем попросил Машу покинуть родимый чертог, обосновав это Велением Провидения и Волей Господней. Однако Маша Кискина даже под тяжестью Провидения не желала уходить от любимого человека без своей доли имущества.

– Нет!! – сказала она, – Прости меня, любимый, – Но нет!!! Я не могу уйти так, по-английски! Мы не в Англии!

Имущество было небольшое, но ценное, и Маша сделала всё от себя зависящее, чтобы правильно разделить, как она говорила, «взаимно накопленное добро». Может быть, она даже называла накопленное добро «нажитым». Добро, хоть, по словам Маши и «копилось взаимно», но на самом деле принадлежало целиком Тукитукичевым родителям, славным рэволюционерам-бомбистам и экспроприаторам из местечка Малая Жмиринка. После страшной битвы, раскроившей почти всю мебель и уничтожившей вековые запасы тёплой одежды, Маша ушла.

Даже суд долго не мог прийти к консенсусу по рассматриваемому делу и всё время вердикт откладывал. В конце концов, в результате Машиной справедливости Тукитукичу досталась довольно приличная кучка денег, на которую он тут же купил большую стиральную машину и маленькую газовую плиту, а Маше перешла нечистая Тукитукичева квартира, дача и кое-что по мелочам.

Давний предок Тукитукича, как оказалось, был одним из героических сидельцев в славной крепости Мосада, и единственным кудрявым челаэком, кто уцелел после героического самоубийства осаждённых. Не будем освежать эту мутную историю, всяк, кому это нужно, в конце концов, может это сделать сам, обратившись к историку Абсурду Мокейскому, который о «Заплечном Танахе», а следовательно и героической осаде Мосады знал всё. Впрочем, есть ещё один труд: «Ворейская война в комиксах» -ничем не хуже.

Славный предок-мосадовец много веков назад залез в каменную выгребную яму с полой тростинкой во рту, нырнул в дерьмо, и не покидал его в течение почти трёх суток, заныривал вглубь человеческой жижи при каждом появлении римского солдата-голдубария. Так он существовал, осуществляя дыхательный процесс через спасительную трубочку. Еды и питья здесь тоже было навалом. А потом ночью вылез и съе… от греха подальше. Тукитукич знал об этом великом подвиге сионского предка, и это знание наполняло его сердце историческим оптимизмом и стойким бытовым мужеством.

Когда в детстве ему напоминали о молочных пенках, он столь страшно злился, что старался сразу же вдарить обидчика в щёку.

Тукитукич был в душе поэтом. Мы имеем в виду не только его младенческие, не столь совершенные, как хотелось бы, стихи, но нечто другое.

 
«Она была преступно молода,
Безумно хороша и совершенна,
И в ней была высокая душа
И очень гармоничные движенья»,
 

– писал он в семнадцатилетнем возрасте. Возраст ушёл в прошлое вместе с поползновениями обнаруживать в женщине божественные черты. Но поэзия, как это ни странно, оставалась, не теряя напора и свежести.

 
…Её … – она трепещет,
Играет … …,
Святой нектар из… хлещет,
Ах, боже, боже, боже мой!..
 

В этих стихах явственно проступает молодая душа Александра Сергеевича Пушкина, полная смеха, света и свежего антиклерикального пафоса.

Тогда, раскочегаренный бесами тщеславия, он стал писать поэму «Пантеон Баркова», где уж дал вольному языку полную свободу. Подобно тому, как от трёх томов великого сочинения Юлиана «АнтиХаристианин» остались только несколько фраз, самых безобидных, самых плёвых, так и от «Пантеона Баркова» остались несколько четверостиший, самых бездарных:

 
Вампиров по следам Ребекки
С надеждой томною помчал
Туда, где гнили человеки
И бились волны о причал.
Он долго жил мечтой высокой,
Лелеял нежный идеал,
Теперь же, прячась за осокой,
Его лишь ужас обуял…
 
 
…Кирпич свалился на головку.
Клариса в голос вопиёт.
Вотще зовёт к себе золовку
И валерьянку кружкой пьёт…
 
 
…Графиня Дурди полетела
В своей кибитке во весь дух.
Её измученное тело
Хотело, да, всё новых мук.
Сегодня жрец её отдраил,
Гусара два, архимандрит,
И прокурор свечу ей вставил,
Как часто Пиплия твердит.
Тут циркачи слона подводят.
Кларисса крошка тут как тут,
Слонина как Клариссе всодит.
И… шпанских медиков зовут.
И чудом спасена Кларисса,
Отпав от тяжкого слона,
Она уже… Маркиза,
При свете первых звёзд видна.
Профессор Монти в телогрейке
Кларису за руку берёт,
И в назиданье Зулейке
Её прилюдно он…
О, как силён закон е… ся,
Е… других, …мым быть
И этим чудом наслаждаться,
Короче – верить и любить!
Любовь! Какое это чудо!
Как утверждал Сперанский, я
Сие оспаривать не буду,
Не зная, в общем, ни…
 

«Мафуссалиада», такая же похобная, но не лишённая изящества, последовала за ней…

Почувствовав сходство, его друг поэт Пётр Коматозов с открытой иронией сказал ему: «Ну, ты Саша Полюшкин – настоящий поэт!», что также возвысило самомнение Тукитукича.

В юности Тукитукич писал стихи тайные, в которых потом никогда не признавался:

 
Коли в пост бы ты постился,
А в говенье пил бы ром,
То наверно б не родился
Малярийным комаром.
Коли б в Пасху красил яйца,
Обрезался к Хануке,
Не имел бы вид страдальца,
Чёрный волос на пупке.
 

Действительно, ему почему-то было столь стыдно этих стихов, что он спрятал их в коробку с древними мамиными бигудями. Или бигудьми, как приличные остро образованные люди говорят.

А кстати, слово «бигуди» таки склоняется, или с ним так же, как с «кофе» – масса проблем? Кофе сейчас, кстати, снова среднего рода. Отменили большевистский волюнтаризм по отношению к этому слову! А то в юности мне всю голову пробили, утверждая, что кофе – мужчина. Должно же быть хоть какое-то единообразие!

 
Вот и вы не знаете!
Из-за острова на стрежень
Дядя Стёпа наезжал
И ему, блин, … моржовый
Буратино показал.
 

Ночью ему приснилось, что какой-то мерзкий, скользский и крайне невоспитанный пижон в кальсонах забрался по водосточной трубе к нему на балкон, влез через фортку в его квартиру, долго выглядывал из-за грядушки кровати, облизывался вампирически, потом обыскал карманы пижамы и вывернул все ящики стола в поисках последних афоризмов. Он таки нашёл молодческий, ранний стишок Тукитукича, свершённый в духе земляка, выдающегося сочинителя Осипа Эмильевича Мандельштама и использовал его в качестве самокрутки, скотина:

 
Римарилла.
 
 
Бутылкою с тягучим кьянти
Проломлена седая голова…
Его неловко изваял Браманте
В проломе Санта Фьоре в виде льва…
Италия! Да где ж твои сыны?
Изрублены? В изгнании полдневном?
Иль, женским телом вмиг ослеплены
Сражаются под окнами царевны?
Понтифик рад иль, может, возмущён…
Подняв ко лбу сухую руку,
Он проклинает эту суку…
Гарибальдийцы видят сон.
Полдневный зной ползёт на Рим.
Закрыты окна, створки тесны.
За ними, каждому известно,
Никто Всевышним не храним!
Но ты, кровосмеситель правил,
Мой добрый доктор Осьминог,
Ловил ты фишку словно Павел,
Но долго вынести не мог…
 

Когда каменный гость прочитал стихи, он сразу же запалил их в темноте от лупы, негаданно оказавшейся у него в чёрных кастильских руках.

«Что за игры такие, малышка Обердот?»

Хозяин во сне беззвучно кричал, но ничего поделать не мог. В финале кошмара наглый ходок снял с себя штаны-шаровары и тихо сказал:

«Голуба Эйнман! Брудь грить гудем? Нет? То есть грудь брить будем? Да?»

И исчез.

А появилась тень Тукитукича без него самого, и самое ужасное, тоже стала читать стихи этим непередаваемо-педерастически-столичным тембром, от которого бабы в шестидесятые годы имели оргазм.

 
Я не буду скитаться по свету,
Я не буду дрочить задарма!
Что же делать большому поэту,
У которого столько ума?
 

– брызгала слюнями Тень Тукитукича, пока её не накрыл розовый абажурный свет.

Это было более, чем страшно.

Далее начались полные провалы.

Потом, уже проснувшись, Тукитукич придирчиво посмотрел на себя в зеркало и ради тренировки около сорока раз попытался произнести слова: «Грудь брить будем». У него получилось два и те – условно.

Однако сон продолжился. Ему снилось, что грозными руками героя-мстителя он вяжет к высохшему столбу свою нежную подругу Адель, вяжет телеграфными проводами прямо посреди громокипящей и зверинопляшущей Пикадилли Сёркус, где опять случился пожар, и тётя Фая тушит его руками и ногами, шипя, хрипя и волхвуя, так же, как делала в школе:

 
Файя! Файя!
Веа, мисис Дайа?
Люк овазэя!
Ноайкантсивеа!
Апзетаун!
Нон, мисис Браун!
 

Центры мирового разврата и столпотворения. Гамбург ганзейский и Английский Риппербан, мать его. Гавань. Там всё происходит в гавани! Даже распятие! Даже соитие!

– Милый, что ты делаешь со мной? – вопрошала жестяным голосом пышнотелая Адель, мультипликационно вывернув комиксную головёнку.

– Что я делаю? Что я делаю? Жир сжигаю!!! Как мне указал великий Витаэль!!! – рявкнул он, чиркнул по серной поверхности и поднёс к любимой огромную пылающую как пожар шведскую спичку. Загудело, зарыдало потревоженное небо, разбрасывая зелёных навозных жучек. В голове у него рвануло так, что теперь он по-настоящему проснулся.

Ему вспомнилась, как в грозные годы застоя он пытался присоседиться к неласковой тоталитарной системе и рассылал в сатирические журналы острые политические стихи, которые ему тут же высылали взад:

 
«Мир стоит на краю катастрофы.
По окраинам бродит война
И снуют Уолл-Стритские дрофы
В тщетных поисках злого пшена»
 

«Всё неплохо, – писал неизвестный рецензент в ответ, – но почему у вас пшено «злое», непонятно! Акулы Уолл-стрита ищут наше, советское пшено, а оно не может быть «злым» по определению!.. Наше пшено должно быть добрым! Оно не может быть иным! Таковы правила игры! Да и дрофы тут совсем неуместны, я бы сказал! Дрофы, уважаемый товарищ Тукитукич, это – своеобразные, огромные курицы, которые вымерли в шестнадцатом веке на Галапагосских островах из-за своего чересчур доброго нрава, потому что их стреляли на обед американские и английские колонизаторы! Но ведь мы не дрофы и не можем ими быть по определению! Может быть, орлы? Вы же прекрасно знаете, что мы хоть и мирные люди, но наш бронепоезд никогда не покинет запасного пути! Пожалуйста, замените дроф – на акул или гиен!

С наилучшими пожеланиями

Имярек Антильский»

Тогда Тукитукич изрядно помучился, меняя дроф на гиен и акул, при этом чертыхался страшно, но к его чести, окончательный вариант в редакцию слать не стал. А потом всё же послал окончательный вариант:

 
«Мир стоит на краю перемены!
Отступать коммунистам нельзя!
И снуют по Нью-Йорку гиены,
И акулы снуют, голося!»
 

«Уже лучше, чем было, – ответил неизвестный рецензент Имярек, – но, поймите меня правильно, спешу поставить вас в известность, что акулы не могут голосить! Во рту у акулы, ка показываю новейшие исследования, язык находится в положении, когда связная речь в принципе невозможна. Хотя сам образ зубатой акулы, немой и страшной, неплох, как символ растленного запада! Также из стихотворения не совсем ясна классовая сущность гиен, и чем они занимаются в Нью-Йорке, просто так шастают? Этого мало! Займите гиен чем-нибудь осмысленным! Желательно, чтобы они не просто шастали, но и за кем-нибудь бегали в чаянье покусать!.. Например у них было желание покусать коммуниста Кэрикинга! Может быть, также необходимо ввести в стихотворение маленького красного ёжика, Я вам уже говорил, как символ пробуждающегося колониального мира, противостоящего городу Желтого Дьявола. Вставьте Ёжика, как символ надежды и возрождения нового мира! Вы сами прекрасно с этим справитесь! Надо доводить всё до конца, до полного совершенства – в этом соль великого творчества! Ждём ваших новых творений! Пишите!»

«Король мультипайтонов Дэйл Чумарока! О! Бонус Трэк собственной персоной! Коррумпированный столпник. Андалузер Фома Терпигорин. О, если бы Господь, в порыве милосердия и предреченной своей доброты, Господь, создавший эту землю и небеса, о, если бы Господь от..здил этих сук, я бы славил его каждодневно, славил воистину искренне и не пожелал бы никогда добра ближнего, жены его, хаты его, и иного запретного плода его, нах! О, если бы эти подлые мрази были повержены высшей дланью по справедливости, я бы сохранил память об этом дне в пантеоне моей памяти, как о лучшем дне жизни, я бы знал…» – благовествовал опупевший от мирских бедствий Тукитукич.

Он и с гиенами разобрался и акул по косточкам разложил, и ёжика этого черезжопного как-то умело, бочком воткнул в стихотворение, всё могла бы быть очень хорошо, да беда пришла, откуда не ждалась…

К тому времени, как дописывался туманный ёжик, правивший в то время престарелый генсек Бруно как-то незаметно состарился, потихоньку впал с полный старческий маразм, в результате чего сначала писал дурацкие книги о мокроштаном детстве и фронтовой юности, а потом, никого не поставив в известность, затеял несколько очень спорных инициатив по разоружению и разрядке, (они – любители словечек, ха, всё это «детантом» называли!) наконец запетлял по Старой Европе, всех встреченных там президентов перецеловал в рот и шею, столкнулся в варьете с королевой Англии – столетней старушенцией, её тоже взасос запечатлел, вслед за чем в ходе турне молниеносно навестил президента Джорджа Куча в Кемп-Дэвиде, где подписал кучу бумаг, смысла которых уже совершенно не понимал. Бенц! И насталась разрядка детанта, сначала казавшаяся чудом.

Так начиналась борьба за мир, грозившая быть до того жестокой, что не останется камня на камне.

А наша страна к изумлению аксакалов холодной войны внезапно и ненадолго взасос задружила со своим непримиримым классовым врагом. Бичевание гиен и воспевание красных ежиков на время категорически отменили, хотя намекнули, что скорее всего без акул и ежей не обойдёмся. Теперь стали рисовать Куча и Бруно стоящими рядом и выпускающими из одной клетки кротких, белых голубей. Это было жестоким, но своевременным уроком гордому Тукитукичу, и он его воспринял должным образом. Всё сделай вовремя – гласил этот урок – и знай, что всё в мире меняется.

Тяжёлое было время! Непростое!

В это время Тукитукич увлёкся формальным словобразованием и даже выдумал новые слова, отображавшие его интерес к высокой литературе: «Словоблудица», «Говнословица» и «Клизмоворд». Так назывались основные циклы новой книги, вызревавший в горниле его горячечной головы.

Однако его послевоенный роман «Золотой Гвидон», на который он возлагал столь известные надежды, прошёл совсем незамеченным, и не стал-таки главным гвидоном мира. Постановка «Весёлого Рогоносца», на которую возлагались такие же сногсшибательные надежды, также с треском провалилась в Колобатьеве. По логике надо было приступать к мемуарам.

В тот год, когда «Семь Симеонов» в порыве к лучшей жизни замочили стюардессу и спалили самолёт, а САШ открыли линию на приём определённого вида нацменов в свои ряды, Тукитукич решил: «Нет, всё! Это терпеть более невозможно! Режим зарвался! Он не-де-мок-ра-ти-чен, он то-та-ли-та-рен, полон антисемитизма и фашизма, он, он… Я хочу быть его гробовщиком! Я здесь один, но и в одиночестве я стою триста спартанцев! Дух нельзя победить! Я хочу забить последний гвоздь в это исчадие цивилизации!»

Утром сего дня, находясь, как обычно, в злобноватом настроении, совершенно неожиданно для себя Тукитукич открыл, как изумительно, как божественно мочиться в умывальник. Ощущение было такое сильное, что удовлетворительная дрожь дважды пробежала по Тукитукичеву загривку. Золотая струя звенела, словно серебряный колокольчик в католической тиаре, называемой во Франции Понтиконской, и изобретатель забавы весело рассмеялся, представив себя оболганным императором Калигулой, мрачно блудящим со средиземноморскими весталками на озёрной барке «Императон».

Было ли его открытие первичным, первым ли на самом деле он мочился в умывальник, или какая-то бедовая голова обошла его в этом – бог знает? Мировые идеи носятся в воздухе, и эта явно не была исключением.

«Несомненно, все великие люди Земли – Авраам, Линкольн, Плуск, Че, Платон, Цезарь, Ньютон, Неподкупный Марат, Сандро Ботичелли, Рокфеллер, Эдмон Дантес, мать Тереза, Степан Силыч, Лена – все они мочились в умывальник!» – подумал он, по-декадентски выгнувшись и могучей силой воли выдавливая из себя последние трудовые капли, и задумавшись, – А может быть, и дрочили так!»

– А! А! А! – звучало из его верных уст.

А потом он представил себе мать Терезу, наблюдающую за ним из окна Французского госпиталя, и увидев это, улыбнулся, ибо сам себе вдруг показался не хуже такой матери.

Иногда он удивлялся своему интеллекту, а сейчас попросту изумился. Всё прояснилось вокруг, стало хрустальным, родным. Он уже не видел ни грязи, ни царившего вокруг беспорядка и наглости их существования, пред ним расстилалась бескрайняя дорога к райской жизни, жизни, где буратино рвёт яблоки, а железный Дровосек помогает абы кому.

«Мне не надо обращаться за знаниями к авторитетам этого продажного мира! Они все лгут! Они недоговаривают главного!»

«Надо пойти в полное кино! На премьеру блокбаста!» – решил он, – А может быть самому написать сценариум и снять филм на потраву этих чёртовых подонков!»

Тукитукич преклонялся перед всеми искусствами, впереди которых, несомненно, стояло кино, столь обласканное классиками и марксизма и ленинизма. Штрогейм, Вилли Поцкин, Коза Витольдов, Броненосец Потёмкин, Ленни Риффеншталь. Вот, пожалуй, и всё, что он знал. Негусто. Однако Ленин и тут сильно наследил своими пятидесятитомными цитатами, что сильно умалило миссию Тукитукича.

Одно время он фотографировал подаренной мыльницей сводчатые подвалы, сломаные электрические шкафы, кривые паровые трубы, сделанные такими же кривыми руками, облезлые мусорные централы, словно созданные как декорации к фильмам ужасов, разобранные до винтика разбойничьи паровозы, бомжей у вокзала, до чёртиков схожих с гонимыми пиратами, к которым уже нельзя было подобрать человеческих эпитетов, ещё бог весть что. И полученные таким образом фотографии вклеивал и вклеивал в альбом, названный по произволению судьбы «Загадочные объекты моей миленькой Родины». Родина становилась всё милее, а объекты вокруг всё слаще и загадочнее. Воочию он увидел таинственный город, разрушенные его жителями почти до основания. И это было так интересно, так ново наблюдать! Не менее интересно, чем рождение мира!

Потом увлечение прошло. Видимо он старел.

Хотя за свою долгую он почти нигде не работал, пенсия, которую ему дали в финале жизни, была хорошая, но маленькая, едва заметная на фоне обоев. К сожалению, не заслужил он другой хождениями по заводу и в чушке. К сожалению, не заслужил. Правда, работал он там мало, незаметно и, прямо скажем, без огонька. А другие тоже, ничего особенного не заслужили! Как и он!

В молодости он, как водится, попытался не без помощи церкви «Опущенцев Харизмусовых» слинять отсюда в Великую Средиземную Обрезанию, поближе к «своим». Однако на деле оказалось, что «свои» ещё гаже чужих, оказалось, что это государство буквально кишит стукачами, проходимцами и прочими отвратительными двуногими гнидами, и обескураженному Тукитукичу пришлось спешно ретироваться из ненавистной Обрезании, как говорится, «не солоно хлебамши», с вытянутой от общих переживаний несчастной физиогномией. К сожалению, его родители, как это всегда было принято в семьях Тукитукичей, обкарнали его детородные органы ещё в детстве, и в Обрезании, свирепой карманной стране, славившейся своими знаменитыми публичными обрядами и мандаринами, он в этом смысле был совершенно неинтересен, ибо удивить кого-то укороченным детородным органом он не мог. Здесь в древнем Фалоанусе, супер-городе у Средиземного моря, городе, напоенном россказнями местных сумасшедших и библейскими баснями предков, городе, где наряду с жуткими глиняными черепками, настоящими стоящими святынями не пахло, а нужно было усердно работать, работать, как деревянной папе карле, на макаронной фабрике или на фабрике Шоколада и Пряников» Факинэлит», что нашему герою было интуитивно противопоказано. Производственный, грязный и тяжёлый труд Тукитукич презирал и стеснялся его с раннего детства и навсегда. Если на родине ещё можно было кое-как компостировать нормальным гражданам мозги бездарными стишками, цитатами из Плутарха и иными прозаическими баснями, рассказывать анекдоты с кафедр образовательных учреждений, то за границей это было просто невозможно по определению. Там деньги доставались нудно и тяжело. Там нужны были низколобые пахари, рабочие на кондитерской фабрике «Элит», а не сомнительные пророки.

Здесь якобы чтили древние книги и своего национального героя Мордухая Атаджюса, который на чешских мотороллерах, (хвала богам!) коньках и самокатах, а также досках для сёрфинга некогда совершил сумасшедший, дерзкий налёт на соседнюю Репейсию, даже некоторым образом победил врага, чем заложил основы обороноспособности своего манюсенького, невменяемо наглого, гаденького, мерзкого, донельзя хищного гисударствия Серуль.

Китайские иероглифы задом наперёд, как всё на новой родине, давались с неимоверным трудом. За полгода занятий Тукитукич выучил четырнадцать слов. Из них лучшими были три: «1– маколет (лавка), 2– тарнеголь (петух), 3– гистадрут (профсоюз)». Всё! Вариант «Блю тарнеголим олим», опробованный на врагах, был не в счёт.

Гистадрут не помог, в маколет не приняли, теудат дзеут пришлось сдать на границе таможенникам. Земляки отвернули ртутные глаза от своего верного тов (хорошего) братана.

«Факин бэд халав!» – сказали они.

Колокольные удары судьбы следовали один за другим, не оставляя надежд на примирение. Ждать от жизни хорошего становилось трудновато. Философия желудок не насыщала. Еда давалась с трудом. Деньги не любили его и стремились избавиться от такого хозяина.

«Деньги к деньгам!» – с надеждой сказала как-то нищенка, и последняя сотня улетела в форточку.

Большинство людей живёт как планктон, поэтому их так любят есть киты. Планктон же питается Харистианством, марксизмом, голливудом и прочими анарейскими снадобьями. Тукитукич про это знал, но вида не казал. Печаль овладела сердцем героя. Смирение проникло в печень и селезня. Горечь рвала горло. Хотелось разорвать майку с Микки Маусом на груди.

В Фиглелэнда был Степан Разин. В Турции не могли обойтись без великого Ататюрка. А тут, в Великой Обрезании, нужен был один Мордухай Атаджюс! Герой! Харизматическая личность! Тень Бога! Светочь! Народный герой Обрезании! Нормальным людям здесь места не предвиделось, поэтому компенсировать ущербность простофиль должны были полубоги аи лапифы! Он, Тукитукич здесь был не нужен! Литература здесь нужна была ещё менее, чем в гибнущем Фиглелэнде! Литература обсчеству не нужна! Искусство не нужно! До чего же дошёл мир?! О, этот мир, полный необъяснимого диссонанса и несправедливости! О, крайняя несправедливость жизни! О смущённые сердца его друзей и конкурентов и их выпотрошенные души! Люди! Я не люблю вас! Мудрые мысли им не нужны! Музыка сердца не нужна! Моцарт! Сальери! Бычковский! Все не нужны??? Кино, величайшее из искусств не нужно! Искусства не нужны??? Чаплин! Штрогейм, нах! Луис Корвалол! Ленин! Ничего не нужно! Стукачи нужны! Филёры! Бастарды нужны! Дерьмо! Шайзе!

И подтверждений этого была масса…

Ему вспоминалось объявление по исрульскому телевидению. «Если у вас есть кошка, пострадавшая от фашистов или находившаяся на оккупированной территории, а также хучь какая справочка тех времён по сему поводу, например по поводу прививки вашей кошки, обращайтесь в наш офис, Херофак стрит, 13, адвокат Кири Голдберг – немецкие деньги мы вам гарантируем! Целуем вас, братья!»

К сожаленью день рожденья только раз в году, а ни один изего ближайших родичей с немцами не сталкивался.

Он как-то случайно зашёл в какой-то музей. Да, что музей, так, не музей – одно название, фуфло пухлое, какой-то подвал с несколькими картинками без рам и ещё чёрт знает чем. Сарай!

А картинки, картинки, что за картинки! Виды Изреельской долины при первой луне и эскизы костюмов неведомого спектакля. Мазня в стиле жизни.

В углу сарая высилась огромная куча перепутанной в лоск лески, и древний старик со слезящимися глазами и трясущимися руками – наверняка участник намисания священных книг в уродском тюрбане делал какие-то гнусные манипуляции – вроде бы даже пытался распутать леску. Дед, как оказалось при ближайшем досмотре, был сделан из папье-маше и приводился в действие серебристым моторчиком и двумя передаточными механизмами.

«Инсталляция, ети их мать!» – вскричал внутрений Тукитукич, – последователи Марка Шагала разлетелись по свету. Кричи караул!

В пятидесятые годы такие фигурки стояли в витринах молочных магазинов, поднося стаканы к разинутым ртам.

Была тут и обычная для тамошних музеев инсталляция из окурков и пней. Пни были с лампочками. Несколько вышивок крестиком по туалетной бумаге.

Ещё стоял гнилой разбитый со ржавыми пятнами «Лимузин», явно со свалки, расписанный итальянской мозаикой – рыбками какими-то несусветными, жучками, паучками, вырезками из доисторических журналов, потретами Марлен Дитрих -боже мой, …ня какая-то! Это и было искусство по-обрезански! Все эти бинты, расписанные фломастером, прищепки, прицепленные к уху манекена, набитая пластмассовыми кроликами стеклянная собака. В музее никого не было, а у входа лежала бухгалтерская книга для пожеланий и жалоб. Книга представляла собой самый красивый экспонат музея. На книге сидел чёрный пластмассовый каракурт, пришпиленный скрепкой.

Осмысление двухметровой картины «Карл Маркс раздумывает над созданием первого тома «Капитала», явно вывезенной из ареала обитания, заняло не больше года, но потом было прервано валом событий из личной жизни Тукитукича.

Взяв ручку, Тукитукич написал в гроссбухе:

 
«В синагоге заседанье
Двух враждебных комитетов,
Населивших это зданье
От забора – до обеда.
В полночь кончилось закланье
Двух сверчков, клопа и деда,
Заседанье, заседанье
От забора – до обеда!»
 

И ушёл.

«Тукитукич! Гении здесь не нужны! Здесь нужно работать!» – сказал последний его начальник и надсмотрщик, пронзая угольными глазами, – Вы уволены! Идите на ху.!»

Смеяться по этому поводу уже не было сил.

Теперь ему была ведома нежность системы свободного предпринимательства. Он понял, что то, за что он так боролся в годы застоя, в душе понося социализм, теперь оборачивается против него всей монетарной системой империализма

В тот день он охладел к империализму, который некогда обожал и разлюбил сионизм..

Тогда-то он и написал резкую антиолигархическую книгу «Последний Миноритарий», в которой сардоническим катком прошёлся по экономическим кровопийцам, впрочем, не решившись и не имея никаких возможностей выпустить её в свет.

С новой родины пришлось бежать быстро, в страшном раздражении, с пустыми карманами и растрёпанной гривой. Уходить пришлось ночью, по заимкам и болотам, пугая куликов и дроф классическим профилем и воздыханиями.

Он не сразу вернулся на родину, а долго прозябал в Европе, которую ненавидел из-за скрытой симпатии Европы к ненавидимому им фашизму. Устроенное им в Гамбурге «Кладбище Домашних Животных» особой популярностью у завитых обладательниц шпицев и мальтенраумов не пользовалось, хотя преподносилось Тукитукичем «имеющим феноменальный успех и невиданную популярность в массах».

Первыми были триумфальные похороны любимого кота криминального авторитета Дона Базилео (Павлося Крукшенка) – Кота Базилео, погибшего во время поджога и последовашего пожара мраморных пропилей особняка. Потом удалось похоронить только одну болонку со странной фамилией Дора Фью, двух безымянных чао-чао, умерших в один день от любви и трёхцветную кошку Ночку, чьи похороны были оплачены девочкой из приюта. Кладбище закрылось под звуки похоронного марша, нёсшегося изо рта санитарного инспектора.

Похоронный инспектор долго разглядывал неизвестного иудейского святого, помещённого в чёрную рамку висевшего прямо над головой Тукитукича и потом спросил:

– Лэнин?

– Да, Ленни! Ленни Рифеншталь! – ответил Тукитукич, уже начиная собирать манатки, – и зная тупость немцев, ещё раз забил гвоздь, – Ес, Ленни!

– О Кут! Они роственик? – спросил дотошный инспектор Шмундт, широко улыбаясь, – Неушель?.

Я-Я! – ответил Тукитукич примирительно, – Я-я! Лэнни Лэнин!

– Bestoloch! – сказал сакс всё так же радостно улыбаясь и обратившись всем своим мясистым носом к Тукитукичу, – Юр Fuking Bestoloch!

Не расслыша толком, Тукитукич принял сказанное за комплимент, и внутренне расцвёл. Он подумал, что важный англичанин представляется ему, и хочет, чтобы Тукитукич знал его фамилию.

«Бывший вешгр наверно… какой-то Аркин Бестолош! Венгр наверно! Ну и фамилии у чортовых англичан! Они совсем сошли с ума! Женятся на восточных женщинах! В Лондоне одни негры! С ума посходили, падлы! Крэзимэнс!

И выпроводил сначала мерзкую улыбку, а потом и самого немецкого сакса.

Следующая страница жизни Тукитукича была вообще черна. На память о славных днях бродяжничества в Кур-Шавеле у него осталась пожелтевшая газетёнка на французском языке со статьёй «Русский онанист из Кур-Шавеля». Он хранил важные публикации, посвящённые своему творчеству, В особой папке хранил. Так заграничка поприветствовала своего самого главного блудного сына.

Ну, уж если Тукитукичу не понравилась заграница, то уж в своём государстве Тукитукич был уж точно доволен далеко не всем. Многим он был недоволен. Очень многим! Почти всем!

Во-первых, он был недоволен сильно возросшим национализмом здешнего населения. Население, раньше баюкавшее великие ценности интернационализма, сначала потихоньку от них отворачивалось, а потом и вовсе наклало на них! Когда он уезжал, всё было тихо, как на кладбище, когда приехал, город был оклеен национальной агитацией разного толка и накала, начиная от сообщений, кто есть кто в этой долбаной стране, и до требований убрать того-то и того-то отсюдова за то, что тот является представителем такого-то беканного народа и враждебной партии. Выражены эти сообщения, просьбы и требования были в достаточно остроумной и грубой форме. Почти на каждом доме была римская свастика, выполненная в технике ала-прима.