Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

А потом появились негаданные гангстеры. Гангстеры были дубоваты, они выскакивали из чёрных Кадиллаков, как прыгуны, выстраивались рядами друг против друга, все в чёрных смокингах, с чёрными автоматами и усами, начинали, как по команде шпарить друг друга очередями. После приезжала катафалка и загружала трупы участников драмы.

Сон в лапу, как говорится.

А в голове проносились неуместные, случайные мысли.

Сидор Фуфло, Конь Буйносов и Сам Самыч Смирнодроченский, выплавившиеся из сгущённых воздусей, политику правительства поняли аккуратно. Они сидели в чащобе на шаткой большевицкой шкамейке, и грызли поочерёдно жаренные тыквенные шемечки.

– Вы в че-нть всё-даки веруете? – спросил Смирнодроченский Буйносова в нос, – Или как?

– Верую! В телефон! – ответил буйный атеист Буйносов, заходясь от спора и вывернув правую голову.

– Я так и знал! Я так и знал! – только и смог сказать Фуфло, загодя обхвативший голову руками, – Говорил ведь Прасолюку: стрелять надо больше таких! Стрелять! Коцать! Говорил же! А они жрециков коцали! Патроны переводили! Аншлюс полный! Дурдом!

– Не замай! Не замай, говорю! Убью, если замаешь!

На этом разговор и кончился вопреки ожиданиям.

А теперь мы переносимся волшебным образом совсем в другое место, координат которого у нас пока нет.

«Сегодня день одиннадцатое сентября стал праздником Мести и Воздаяния. Ещё один великий народный праздник. Граф Проказин, игрок и сутенёр во втором поколении, апостол уличного движения становится ввиду гибели богов в центр мира. Становится в позу. Намба фри! Визаут ю?»

«Если славянского народа в том виде, в котором мы мечтаем его видеть, к сожалению, после всей преступной истории уже не существует, мы должны его возродить искусственно. Народ этот возродиться только тогда, когда лучшие люди из его среды, презрев и опорочив навсегда и публично гнусную ересь Харизтианства и интернационализма, займутся его духом, изгонят из его ума всю отраву, которую поселили туда его враги за века лжи и преступлений и поведут его правильной дорогой! А те, кто не хочет видеть вообще славянских, рано или поздно узрят их величие из своей могилы! Такова воля провидения и мы должны её воплотить! Таков план господа на будущее».

«Чмошники! У них там просто династия! Династия вампиров! Валахия! Я торчу!» – говорят люди.

А потом появляется апостол Пайпс, подобный арею, выше самых х…х столпов.

Сначала апостол спел «Джамайку».

«Джамайка! Джамайка!» – пел он, как кластер, забираясь всё выше и выше.

Вид человека много говорит о его душе и наклонностях. А наклонности сильно свидетельствуют о состоянии кошелька. Он был весь в майке и трусах. Довольно нелепое и жалкое зрелище дли потомственного интеллектуала и гражданина. Ужасающая картина правильной судьбы. Но ещё страшнее была его воскресная школа «Свет Истинной Рыбы», где молчаливые, как птицы, наркотические люди терпеливо репетировали Кинико-Тарабарические псалмы Авессалома Ёрникова, победителя КТС – Клубов Туристической Песни. Они пришли в Новую Церковь с осознанными воровскими поползновениями, но украсть что-либо там было сложно и мало чего. Поэтому они шустро познали святость, стали исправляться и попивать.

 
В городе Гамноеве
Прорвало трубу,
Ту его, ату его,
Я больше не могу! – звенел голос Пайпса.
 

Там в клетках Новой Веры однозначно обретались двухголовые сперматозоиды-энтузиасты, хвостатые изобретатели-тритоны, изобретатели хвоста-головастики, трехглазые гомерические лозоходцы и доминантные спартанские лапифы. Они вылупились из голубых лаковых яиц и долго нежились в огненном песке родины. Иногда их выгуливали в тюремном дворе Приюта Святой Розы в сопровождении пингвина, павлина и страуса.

И случалась перекличка небес и земли.

– Граф Беритюхтин! – рыкнул голос Сида Вишуза из каменоломни.

– Я! – ответили ему.

– Головка от …! Не молчать! Почему молчишь? Кибальчиш! Где патроны? Тость… дозы?

– Я!

– Коллекционер Свистков!

– Я!

– Клоун Кикин!

– Я!

– Клон Кикин! Ко мне!

– Есть, сэр!

– Батман мандю?

– Есть!

– Растяжка?

– Есть!

– Где Чук и Гек?

– НЕ могу знать!

– Вот то-то же! В самовольной случке оне! Граф Гогиниешвилидзе!

– Я!

– Граф?..

– Я!

– Граф! Вы видите, как я сжимаю голову руками? Вы знаете, как я ненавижу две вещи…?

– Я! Никак нет! Какие?

– Я-я! Молчать! Не перебивать! Мазореи! Вы знаете, как я люблю истинного Бога!? Истинного Бога, к которому уже повернулось около пятидесяти пяти с четвертью процентов населения? Истинного Бога, которого не понимает никто. А вы знаете, как я ненавижу две вещи: фашистов и черномазых?

– Ну, знаем! Как не знать, батюшка! Как не знать! Не токмо вы один ненавидите эту мерзусть! Все ненавидють! Все! Ох, уж эти фашисты! Мерзусть! Ох, уж эти черномазые! Пра! Ниггеры чоль? Не-е-е! Не люблю я их! Тю!

– Вот то-то же оно! Знай же! Я тебе не эти!

– Так точно! Таперь знаю! Таперича всё проясняло в моей небольшой голове, головёнке, и раньше светило сияло, но было неловко табе! А ты с постной мордой молчала, вверяя надежды судьбе! Стих закончен! Всё решено! Решите ити?

– Не так точно, а яволь! Уставов ещё никто нигде не отменял, каварелгадр! Всё! Вольно! Как стоишь? Ити! Передай Арине Радионовне мои поклончики и вензель! У художников руки пахнут конопляным маслом. Она воспитывала меня в нордическом духе и завсегда кормила молоками кита. Я стал вундеркидом благодаря ей! Я посвятил ей «Чудное мгновенье», которое на поверку оказалось моим переводом из Бомбардже! Не знаешь? Молчать! Тогда удались! Малчать! Не забудешь? Малчать!

– Как можно? Такое дело! Важное! Субтильное! В шляпе принесу! Сьем конверт, еж ли что! Удавлюсь портянкой! Съем сколопендру!

– Хорошо! Гимназист! Я не хочу вашего кирдыка! Вы кто?

– Я! Граф Бубонов!

– О как? Чума, как тебе мой вензель? Бубонов? Руки вышивальщиц пахнут одеколонием!

– Да так… Важно! Супонь барская тоже невиданно хороша! И рында! И бубоньерка!

– Ба-а! Не ждал я таких слов! Не ждал! Ну ладно, ладно! Ступай с богом, Волканар!.. Ступай! Ты много работал сегодня на конюшне и устал! Я вижу – устал! Я вот чего говорю… Да… Я говорю… Я ненавижу две вещи – расистов и негров. А о анареях я вообще не хочу говорить! Тьфу! Такая гадость эти расисты и негры! А анареи? А жрецики! Тьфу, мерзость! Такая гадость! Они мне, по крайней мере, сейчас не милы! Я ненавижу две вещи: диктаторов и демократов! Да-с! Демокрадов и диктаторов! Я ненавижу две вещи! Ненавижу! Не-на-ви-жу! Вы мне верите? Я сброшу на вас рояль, если вы не верите в Бога!

– Знаю! Знаю! Я и сам горазд, барин! Никого не люблю теперя! Никого к себе не прижму! Никого этой тяжкой дверью на досуге не зашибу! Скурвился совсем! Усох! У меня матушка тоже вспыльчивая была, сурьёзная женщина, бывало, как на сносях в очередной раз, напьётся вся в дупель, мается целыми днями по сеням с рушником на ланитах, так не зная, что ей целыми днями делать, милого тятю всегда поколачивала скалкой! По грудям его лупцевала! Ата-та его! Ой! Атата! Ой! Ой! Ой! В вереске! Он так верещал, что издали, за много морских миль слышно было! Мозгов лишился! Никто не понимал, что творится в его душе, но все знали – случилася беда! Не шутка это! Не шутка!

– Знаю-знаю! Ты ишо тут? В шахматы будешь играть, раб?

– Не-а! Я в их не очень приспособлен! Лучше в очко! Или в бутылочку! В пристенок… Или в «Каверзу» можно! Как скажете, барин! Во что скажете, в то я и игрун!

– Ядро тебе в очко! В каверзу – праверзу! Европу – в..пу! Я в такое не играю! Сам играй, Ахиллесово семя! А курево у тебя тогда есть? Курить хотца! «Беломор» есть? «Лайка»? Не могу терпеть!

– Есть! Вот, барин, «Примка»! Сухонькая! Я сам её делаю! Из развесистых кустов мака и небольшого количества лыковой коры!

– Дык! Надо! Давай, раб!

А я всё рвно люблю её!

– Так сделай это!

– Мне недосуг!

– Ему не до сук! Ах, ты, чистоплюй поганый! Я только и делаю, что думаю о суках, об их ножках, грудках, спинках и филе! А ему не до сук, оказывается! Ах, ты проходимец! Ах ты, балбес! Чук!

– Я картины писать буду! Масляные! Талантливые и нужные картины! Разойдись!

– Полковник, что же вы так набычились? Подведите лучше курсор! Это же компьютер! Джон Отпетин! Это не трамвай и не телега! Будь как дитё и тебе обломится!

– Что-что!

– Курсор!

– Я и так знаю! Не учите меня жить впредь! Я никогда никого не подводил!

– Да подведите же вы курсор! Подведите!

– Куда? Я ничего не вижу! Кажется, я на время ослеп, как курица! Вы виноваты в моём несчастьи! Где вы?

Никто не ответил ему, а потом ответил, но не ему.

– Она всё время спрашивает меня: «Как ты коррелируешь свои поступки с судьбами родины? Способен ли ты поднять себя за волосы? Таков ли твой исторический выбор? Правильной ли дорогой ты шествуешь?»

– А ты?

– А что я? Что я? Она убивает меня этим словом, голову не даёт поднять от грунта! Я же алкоголик! Меня нельзя убивать словом «коррелировать»! Нельзя так издеваться над больным, ослабленным бедой человеком!

– О как горько! Как всё запущено! Как спутник!

Тут как назло раздался громкий стук, и все повернули головы по направлению к двери, уже наперёд зная, что сейчас к ним войдёт воинствующий воин Хариста, с чётками из винных бочек и плетью в виде языка.

– Это кто стучится в дверь? Необычный, страшный зверь? Или мелкая зверушка по прозванию мокрушка? Кто готов побеспокоить нас в такую бурю, полагая, что мы примем его достойнейшим образом? Не Зевс ли пожаловал к нам с копьём и щитом? – доносится единственный здравомысленный голос мистера Пайпса.

– Что ты ждёшь, Беспартошкин? Это враг! Ты слышишь, это – враг! Враг народа! Он не должен уйтиот возмездия и поимки! Мухтар-р-рррр! Куси! Куси его! – захотится неизвестный герой Зямин.

– Нет! Это кодинвестор Радибогин! – спокойно собщает Пайпс, – Он раньше был инвестором, а потом разорился на акциях «Основных Прачечных Гордона, ОПГ» и стал бомжем! А потом стал проповедовать Господа и нашёл свою нишку, чуть не сказал – фишку! Сегодня он сыт Харистианскими хлебами!

– Опять принесло этого подонка! Он словно чувствует, когда нужно появиться на сцене жизни! Как только на нашем столе появляется какая-нибудь пища, этот сраный кодинвестор, а по совместительству бомж тут как тут! Никак от него не отвертеться! Не уйти! Ну ладно, зови!

Былый Кодинвестор появился в плаще Тронквилизатора, тьфу, конквискодора и сразу же, даже не извинившись за непрошенный визит и не соизволив познакомиться с присутствующими, (а на хер ему это нужно?) с места в карьер стал обрабатывать паству замшелыми Харистовыми инсинуациями:

– Скажи, брат, скажи, ты чувствуешь, как благость Господня благость Господня приближается к тебе? Ты чувствуешь? Это не всем дано – почувствовать приближение Господа приближение Господа! Не всем!

Голос его то падал, как пудовая кувалда, то взлетал к потолку, как крикливая морская птица:

– Вас здесь несколько несколько, неважно сколько, и все вы погружаетесь в трясину безверия и похоти безверия и похоти! Никто без вашей просьбы не придёт спасать вас, и если случайным образом здесь появился я, то не было ли в этой непроизвольной случайности произволения небес, заинтересованных в вашем спасении? Спаситесь же! Я прошу вас! Не отвергайте руку, протянутую вам, утопающим во грехах! Истинная Сила вызволит вас из пучины самомнения и гордыни! Иначе будет совсем худо! Плохо будет вапм всем! Истинно говорю вам!

Из его рта уже шла благородная пена, так он переживал за несмышлёных своих чад и собратьев.

Кодинвестор отвечал ему, отвечал, как мог, со смирением и подобающей печалью:

– Я что-то чувствую, но не знаю, благость ли это или что другое! Что-то грозное приближается к нам. Нехорошее! Кто-то подкрадывается к нам, кто-то шепчется о своих планах! На самом деле я очень боюсь всего этого! Неясного! Таинственного! Приближающегося!

– Нет, не гуся! – рука инквизитора взнеслась почти к потолку, и чёрный палец, измазанной пастой из шариковой ручки, как будто отделился от проповедовавшего в собрании, – Не гуся! Если Это у тебя в заднице, тогда Это – благость, а если Это не в заднице, или по научному в nezadniche, то уж и не знаю, что сказать, настолько всё у вас тут запущено! Для того, чтобы понять Бога? нужна чувственная отрешённость! И потребность! А Вы все сосредоточены на греховном и бессмысленном накоплении земных благ, женщин, драгоценностей… Куда идёте вы? В геену огненную? Там вас уже ждут с вертелами и клизмами! Я говорю не в смысле ЭТО Сейчас Приближается, а вообще, приближается в смысле вселенском! Таким образом, в незаднице благость быть вообще не может, Я говорю, где она, ибо вся благость в заднице!

– А вся задница в благости, а незадница в чём?

– В переднице! Дурмил! Лучше бы Господь не дал тебе никакой головы, чем такую!

Вдали дон Бакьо Оливейра играл накаченными мышцами и радовал своей молодостью и свежестью чувствований. Он перекусывал с первой попытки стальную танковую арматуру и с ходу заглатывал графин с дымящейся царской водкой. Его появление в Нежнотрахове было загадочным, жизнь – невыносимой, а его исчезновение – крайне неожиданным. Он любил разных женщин, и они доверялись ему сразу же после первого взгляда.

И все разошлись по имениям вместе со своим мнением.

А по Большой Дворянской грохоча трофейными колёсами и петляя как заяц, проехал грузовик, вывозивший ветхое имущество Союза Гнилоурских писателей из приятнейшего особнячка на Малой Паникеевской, где писатели несколько десятилетий приятнейшим образом проводили время и досуг и за чаем обсуждали статьи в областной прессе, откуда их в конце концов попросили к чёртовой матери, предложив переселиться в Большую Пионерскую библиотеку на птичьи права. Грузовик прогрохотал мимо стройного молодого человека в серой вельветовой шляпе и свернул в боковую улицу, где и заглох несмотря на то, что никому не было до того дела.

Там в одноэтажном домике старой архитектуры заседал Никифор Проказников, дед которого то ли был большим проказником, то ли болел проказой, то ли совмещал всё вместе.

Но самым главным и интересным на этой улице был божий сын Ипполит Бабуинов, великой художник в прошлом, а теперь скряга, склочник и разорившийся в дым человек. Тут у него была мастерская от Союза Гнилоурских Художников, за которую он уже третий год ничего не платил правлению.

– Фильтруй базар, поцл! Не замай! – сказал он сейчас голосом архидиакона Фоки пьяному сотоварищу, фамилия которого была странным образом скульптор Фрол Гурманов. Фрол работал по гипсу и за недостатком работы лепил не столько скульптуру, сколько отливал в формы для интерьеров пубдомов и обкомов.

Они играли вдвоём, уже не понимая, кто больше просадит в Пик-Пок денег.

Бабуинов, как сын древнего аристократического рода, доигрался в автоматы до такой степени, что трахнул жетонщицу, которую люто ненавидел.

«Кофточка, волосики, ручки! Ненавижу! Ненавижу!» – говорил он о ней с перекошенным от злобы лицом. Как видит читатель, он ненавидел жетонщиц не меньше, чем Владимир Ильич ненавидел буржуазию. А она, жетонщица, всегда улыбалась ему во весь рот, радуясь, что не мешало ей при этом всякий раз, когда он платил, недодавть один-два жетона. Он страстно бросал в автомат сразу по пять жетонов, автоматиеский счёт знал, и поэтому воровство замечал сразу. Оно было ддико неприятно его тонкой душе. Его обворовывал автомат, обворовывала жетонщица, обворовывало родное государство. Слишком многие хотели жить на его счёт, на его горбу в рай залезть.

Её же, как всякую зрелую, красивую женщину, интересовали настоящие самцы и их изумительные инструменты. Рубиновые брильянты мира. Она их любили до слёз.

Это было видно без суфлёра.

«Я или Бабуинов!?»

– Альфред! Доминантный самец! – сказал он в первый раз, вытаскивая пачку денжищ и потому зная себе цену. Пошутил. И все увидели его денежное величие. И расслабились девушки, как будто увидав истинную святость, и потупились, ибо знали прелесть грядущую. И стал он швырять ассигнации, веря в их бесконечность.

– Да? – удивилась одна, размягчаясь, как воск, – Неужели? Вы на самом деле очень похожи на Мурзилку! Он такой добрый! – и добавила: «Пушистый мой! Вы наверно, очень хороший специалист? Я знаю! Хоть в чём-нибудь вы превосходите других мужчин! Мне почему-то так кажется! Вы великолепны! Я уверена в этом! Я очень… ценю… хороших… специалистов! Доминантных специалистов! Сильных, крупных специалистов! Специалистов с большими… талантами! Я помогу такому специалисту в главном! В основном! Я не подведу его!»

– Хороший! – хрипло сказал он, – осматривая это сладкое чудо природы всеохватным пиратским глазом, – Хороший! Не без того! Богиня! Богиня! Ты хочешь всё узнать? (И он рванул) Поедем в столицу! Я дам тебе работу мастара витражной живописи! Ты будешь ходить с шелках и есть с серебра!

– Но я не знаю, как делают витражи! – сказало она неуверенно трепеща от внутренней радости!

– Узнаешь! – сказал он, Я всему тебя научу! – Но если… но если… заразишь меня трепаком, убью!

Он это сказал так по-мужски, так брутально, что девичье сердце забилось от нежности и понимания.

– Нет, нет, я честная девушка! – вспылила она, уже готовая броситься к нему на штрокую грудь.

И бросилась через две недели, после загула в ресторане «Аркида».

«Я – твоя! Твоя!»

 
«Моя любовь! Я ваш склонённый раб!
В минуту грусти и печали
Вы не ответили, когда б
Меня улыбкой привечали!»
 

– хотелось сказать всему миру и ей, такой единственной и желанной сейчас.

«Не выдать ли мой новый шедевр за утерянную Цветаеву?» – подумал он краем головы.

Если бы всё так просто!

Однажды он проснулся, измятый, избитый, с переломанной рукой, отбитой ногой, перекошенной мордой, весь исцарапанный, как мартовский гуляка-кот. Когда он едва сел на кровать, то задался вопросом, что же случилось? И не нашёл ответа. Он ничего не помнил о произшедшем вчера. Память дала одни сбои. В снах царили пилигримы в капюшонах, но с кошачьими мордами, реальность немногим их превосходила. Что самое мерзкое, стали сниться тошнотворные анареи в ермолках и ватниках, пейнджабские отверженные, какие-то клубы КМС на привале с гитарами, сопкт на горизонте, его старый друган Пит Эрастов, почему-то на верблюде и с протазаном в загорелой руке, всякая другая дребедень. Тогда он написал заявление в милицию, где подчёркивал, что лишился денег по наущению врагов, а потом враги, ограбившие его, вдобавок зашили ему в беспамятстве бровь и щёку. Может быть, он и клонирован! Может быть, вшит чип.

Милиционеры спросил, не вшили ли в него, учитывая его состояние, ещё и Дейла, но он уже с трудом воспринимал их гнусные шутки. Они хотели сокрыть преступление. И он видит в этом заговор против него. Заговор Цивилиса, так сказать. Далеко идущий заговор.

От жетонщицы он потом узнал доподлинно, что ночью, находясь в зале игральных автоматов в невменяемом состоянии, на автопилоте, он вдруг страшно стремительно приподнялся с кресла, потом, ничего не соображая, сделал какое-то дикое круговое движение всем торсом, разогнался на слабых, полусогнутых ногах и разом, сосредоточившись на главном, со всего маха так ахнулся, так страшно обрушился всем телом и всем лицом в чёртов игральный автомат, что, окровавленный, тут же обвалился на пол без сознания. Автомат загудел, но рассчитанный выдержать взрыв сверхмощной атомной бомбы, не поддался. Не на таких был рассчитан автомат.

Потом влюблённая жетонщица нашла его у автомата в той же позе, в какой он обвалился на землю и нежно омыла его окровавленное лицо. А потом срочно вызвала скорую помощь. Скорая помощь, хоть и звалась скорой, приехала через четыре часа в грязых халатах, чертыхаясь и охая от возмущения. Однако по прошествию вренеи рассмотрела травмы пострадавшего, найдя их умеренными и терпимыми. Его, ничего не чувствующего, отвезли в больницу, где и зашили суровыми конскими нитками.

Он и до такого он дошёл! А были времена, когда на творческой даче Дома Рекламщиков, где рассекали лучшие силы гнилоурского дизайна, архитектуры и живописи, крашеные девушки робко спрашивали:

– Так вы и есть тот самый знаменитый Ипполит Бабуинов?

– Да, это я! – отвечал он, ощущая на себе лавры растущего ловеласа и хороший, ладно сидящий костюм из кремового бердешина.

– Вот вы какой, Ипполит Бабуинов, вот вы какой! – гомонили девушки, волнуясь и представляя себя героинями его сердца и его крепкие, уверенные руки на своей юной груди.

– Не надо так волноваться, – успокаивал их Ипполит, – при известном старании и сноровке любому возможно будет быстро освоить высокое искусство живописи в таком совершенстве, что вы сами потом будете удивлены. Надо работать, девушки! Надо работать! Без труда не выловишь рыбу из пруда! Композиция и лессировки вам доступны! Напор и терпение – вот основа всякого искусства! Главное – начать! Дерзайте, юные! Пусть вера упованья согреет ваши нежные сердца и ваш талант, упорство, знанье вас не оставят до конца! Упорным шагом к цели главной идите, пусть среди дорог пред вами как маяк исправно надежды светит огонёк! Так-то!

Он думал просветить их своими стихами, но девушки желали другого.

Девушки работать не хотели, а искали только халявы и развлечений.

Автомобиль сделал круг и снова выехал другим проулком на Большую Дворянскую. Настоящий Летучий Голландец!