Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

Глава 19
Краткая

Вечная Фиглелэнд! Это я, твой незнаемый сын, приветствующий тебя римским приветствием. Несмотря на то, что ты, моя вечная родина, Великая Фиглелэнд, полное дерьмо, я всё равно по-прежнему иногда полюбливаю тебя!

Глава 20
В поисках дяди Тома

Одиннадцать минут семь секунд до распятия.

Ещё даже не решено, кого пинать.

Много всего в мире.

Полнолуние. Ветер северо – восточный. Облака. Облака. Облака. Температура ниже средних величин. Кое-где осадки. Нас высоте десять тысяч метров – тьма егибонская.

В Нью-Йорке закипает ночная жизнь, не касающаяся Гарлема и Сохо. На Бродвее идёт мюзикл «Линкор в Кромеле».

В Гарлеме златокудрая полицейский Эльза Смач ловит на наручники чернокудрого дядю Тома, пьяного негра, в плечах косая сажель, виновного в свежем изнасиловании несовершеннолетней курсистки Доррит Нук, не но годам развитой пуэрториканки, проживающей здесь же, в бандустане на средства общины и дяди-гомосексуалиста.

Он уже почти пойман и сипит с земли, утверждая, что сейчас «убьёт эту суку».

Через четыре года, отсидев за изнасилование малолетней Доррит Нук, которая к тому времени выйдет замуж за священника отца Темпла Ханука, Том случайно встретит Эльзу Смач в универмаге «Маркс и Спенсер» на распродаже и действительно убьёт её детской коляской. Он будет признан постоянно пребывающим в состоянии аффекта и сослан на острова.

Во Франции смуглявые подростки в это время жгут форсмажором машины соседей по дружному многонациональному дому. Их протест подхвачен коричневыми сынами Европы. Столбы дыма пересекают холмы и злачные виноградные долины. Французы до того и не знали, сколь украшают европейский пейзаж одиночные горящие дома. А теперь они ощущают невиданные знаки дружбы и братства людей.

А как украшает европейское небо какой-нибудь «Цепеллин» или биплан, скользящий наискосок вдоль пригородной ветки трамвая и медленно уходящий в поля.

«Слава вам, сыны отчизны!»

Даже во время войн они украшают европейские города, ибо горят на фоне прекрасного города очень красиво.

Париж зажигает огни в арабских районах, то есть везде.

Пролив Бэб-эль-Мандеб отдыхает после стольких лет английского колониального гнёта.

Эфиопия как всегда голодает.

В Натиле нашли останки древнего сверхчеловека, четырёх метров раста с перепончатыми вершковыми крыльями и о восьмидесяти шести бритвенных зубах.

Макс Раабе выступил с концертом в Бреххенштольцен– вилле.

«Старые немецкие песни снова раскрыли свои лебединые крылья над тысячами людей» – писали газеты.

Жизнь всё время испытывает человека, находя для испытания всё более и более изощрённые способы. Она, к примеру, постоянно испытывает его грязью. Всё время и во всё убыстряющемся темпе надо чистить зубы, мыть задницу. И при этом не утратить ощущения, что ты – венец Матушки Природы. Мыть задницу и чувствовать, что ты – дитя самого Господа, и белые ангелы неторопливо парят над тобой – это что-то. Тяжёлый Крест. Невыносимо тяжёлый крест. Катарсис! Можно зазнаться и прекратить мыть задницу. Можно отчаяться и прийти к тому же результату. Многие так и делают, но Бог не поощряет такой вид гордыни. Ещё сильнее она испытывает алчностью и видом незащищённого имущества. И Бог с полицейской дубинкой верно стоит на страже чужого незащищённого имущества.

Вот – женщина! С виду – прекраснейший сосуд милосердия и красоты. И только очень немногие знают, что в юности это – растение, в отрочестве – животное, и только в зрелом возрасте немногие из них, очень немногие из них станут полноценными людьми. При этом все они, и растения, и животные, и люди будут носить сапоги и юбки, красить щёки и всячески хитрить, что свойственно их изменчивой и странной природе.

Разумеется, с точки зрения Природы в существовании мухи, целый день сердито жужжавшей на кухне, а сейчас откладывающей свои личинки в не называемое нечто, не меньше смысла, чем в Моисее, вразумляющем свой неразумный народ. Но к счастью, мы этого пока не знаем.

Мы узнаем это довольно скоро, подготовив себя морально и физически.

И это будет день откровений. В такой день были побиты все провинившиеся перед великим народом пастухов африканские агнцы, разрушена Бастилия, потоплен «Титаник» и совершено несметное количество неведомых миру маленьких и великих чудес.

Маленький кусочек жвачки, раскатанный э-э-э-э «Катерпиллером» до положения риз, наконец покроет Собор Парижской Богоматери от макушки до пят.

И это не просто возможно!

Ещё одно чудо только готовится, привлекая наше внимание.

«Знаменитый полярный исследователь и путешественник Одинг Сринагрунд сегодня, после почти месяца скитаний вместе со своими изголодавшимися собаками, преодолел несколько тысяч миль по торосам и нашёл наконец северный полюс, а теперь, обносившись, вышел на полюс холода!», – сообщило полезное радиво.

Ничего себе ура?

Как это далеко и нет ли чего поближе?

Есть.

Декорация меняется сразу и вся, как в хорошем провинциальном театре имени Петруся или Янки.

Айсберги поползли за кулисы, чтобы выпростать довольно зелёную долину с разносортными дачами, собранными из разносортных элементов, найденных на многих разносортных помойках.

При всей разносортности и неповторимости материалов, из которых собраны эти строения, такие посёлки все похожи один на другой, как две кучки навоза.

Грязный полтавский выползень – восьмидесятилетний, бывший председатель райисполкома Витя Козько, по совместительству обладатель пьяной морды и двух алюминиевых зубов во рту, в данный момент совершенно не похожий на выпускника университета имени Патриса Лумумбы, сегодня утром битый своими великовозрастными детьми за невнимательность при мытье посуды, выразившуюся в двух трещинах и нескольких отбитых краях тарелок, полный маразматик, «пидор» по их меткому выражению, упорно пробирается к даче своего соседа Алеся Хидляра воровать, воровать и воровать вожделенную для желудка чёрную рябину Аронию, чудно понижающую давление при частом злоупотреблении внутрь. Он наивно полагает к тому же, что ворованая арония дивно хороша и в вареньи, и в домашнем вине и в чистом виде натощак.

Он представляет собой довольно-таки дряхлого старикана, дожившего, однако вопреки диагнозам почти до библейских лет, чего не удалось многим очень приличным людям. Когда видишь это чудо биологии и клонирования, почему-то его сразу хочется обидеть его действием и словом. А он в этот самый момент хочет компенсировать неудачу внутренней политики удачей – внешней, и поэтому готов на всё ради триумфа и победы. Он делает ставку на быстроту и наглость, не понимая, что его главные козыри теперь – это старческий маразм и непредсказуемость глупости.

Рябина всё лето мозолила глаза и не давала покою заслуженному маразматику Виктору Козько, лауреату Сельскохозяйственной премии и ордена Красного Рога. Он целиком находится в лапах у богини Клептомании и проведение операции «Арония» рассчитал, как он полагает, до секунды.

«Здесь нельзя ошибаться! Нельзя!» – думает он, и чёрные глаза его бегают по сторонам, как мыши по амбару. Хотя его волосы неопределённого цвета и ненапомажены, при быстром взгляде на него кажется, что он природный брюнет. Это несомнено влияние атмосферических явлений, столь причудливых в средней полосе Фиглелэндастана.

Он ошибается, потому что не знает о тайном присутствии чуткого, мудрого рационалиста Алеся Хидляра, его соседа, заклятого врага, скрывшегося за ставнями, не знает о грядущем своём фиаско и тяжком воздаянии за грехи. Он ещё не знает готовности противника к отражению атаки. Он ещё не знает. Его знание неполно. Гранулы информации отсутствуют. Последние секунды радостного заблуждения иссякают, и мы не будем мешать их истечению.

Раз! Два! Три! Четыре! Пять! Шесть! Семь! Восемь! Девять! Десять!

Недавно в городе убили очередного негра, и либерально-дерьмократическая общественность, наряду с рефлектирующими инородцами, ещё не пришла в себя от чёрных листовок, взвизгов, митингов, матов и протестов, заполонивших тогда весь город.

Комиссия от отца Диниссия понаехала по этому поводу! О как!

Возмущение было столь велико, что в местном строительном институте, в гордыне наречённом «Народной Строительной Акадэмией» студенту, не пришедшему на похороны бедного убиенного негритоса, объявили строгий выговор. Строгач, то ись. Скоро этот замечательный факт стал анекдотом и передавался из уст в уста. Вероятно, в обязанности нынешних студентов в первую очередь входит не учёба и хождение на лекции, а присутствие на похоронах негров. Участие в похоронах негра отныне есть священная обязанность гнилоурского студента. Лишь бы похорон было достаточно!

Было видно, что Фиглелэнда снова нужны не грамотные специалисты, а похоронная команда. В связи с чем поступило предложение граждан переименовать «Народную Строительную Акадэмию» в «Похоронный Комитет города Нежнотрахов (Жлобской) а». Кто против?

Тут нам надо по традиции, сложившийся в нашей литературе, описать и этого негра, тем более, кто его знает, может, он, чем чёрт не шутит, родственником и самому Пушкину приходился?

Такие случаи бывали. Но об этих случаях я расскажу потом.

Итак…

Негр… (читатель уже внутренне напрягся, ожидая чудес, а их не будет!) был довольно таки молодой, черноволосый, подтянутый человек с нагловатым негритянским прищуром, чёрным картофельным носом и классическими фиолетовыми джазовыми губами. Но без саксофона во рту. И если бы не безвременная смерть в центре Фиглелэнда от рук отмороженных хулиганов, он прожил бы ещё ровно два года, после чего все равно был бы убит в Лос-Анжелеской трущобе в рядовой бандитской разборке белым куклуксклановцем Арчи Смитом. Из-за наркотиков. Как всегда.

На доме, где проживал убиенный негритос, быстро была повешена мемориальная дощечка, из текста на коей следовало, что «это был самый чистый, самый белый, самый лучший человек Фиглелэнда», и его тронули зря, и «пусть не надеются убийцы – отмщение за убийство негритоса грядёт на убийц, и кара закона будет жестокой и, как всегда, неотвратимой.

Ибо на страже закона стоит Закон! Ибо стоит он!

Если бы не лёгкая весенняя грусть, как лёгкая пелена овладевающая всеми нами по поводу убийства негритоса, это было бы вовсе смешно.

Виновников убийства на «национальной почве» поймали, они жалостливо плакали, вспоминали маму, попутно признались во всём и в итоге оказались самыми что ни на есть подельниками чёрного студента в тёмных и даже теперь не до конца прояснённых торговых афёрах, связанных с наркотиками. Вырисоовывалась туманная комбинация. Потом оказалось, что участники афёры торговали марихуаной вблизи общежития и банальнейшим образом денежки не поделили. Но версия о «национальной почве» долго не отпускала воображение и так долго мусировалась, что у инициаторов этого дела чуть было совесть не заговорила, хоть они и были абсолютно бессовестны. Однако факт остаётся фактом: с помощью этой версии мастера масонских лож «Первой Красной Случки» и «Святого Потрошённого Вторника» Гоп Кроуфферсминкер и Стоуп Гопстопфермурзер в своих газетках долго мастурбировали общественное мнение, местами доводя его до полного органического экстаза.

Пока всем это не надоело.

На это возмутительное событие собрался было откликнуться великий американский продусер Исцак Шваркшаркферзер, специалист по пропагандистской зионской пачкотне, да у него и без того негра было слишком много нереализованных планов и прожектов, к тому же он снимал фильмы исключительно о ануреях и их «великой и ужасающей судьбе». Его фильм о Бене Шпоквжикёкмахтенрозмане – двухсерийный «Дефлоратор Анахну», оснащённый многиими спецэффектами, при этом кассы не дал и тем огорчил рачительного продюсера. Сейчас он собирался снять очередной полнометражный мультипликационный фильм об австрийском концлагере «Каптан Флинт», где отпетые гады Тевтолийцы мучают маленького доброго Ёсика Попкенцорнера при помощи зверской худой немки Марты Пич. А о негре должен был снять фильм, по его мнению, негритянский продюсер Том Монкейс, специалист по дуалистическому джазу и переносным пальмовым хижинам – великое изобретение дяди Тома, приспособленное потомками в новые времена.

«Кто это? – зазвучали первые фразы виртуального сценария Алеся Хидляра.

– Это знаменитый клоун! Он почти совсем не платит своим актёрам, платит сущие гроши, но… зато ставит прекрасные спектакли…

– Где ставит?

– За границей!

– А мы здесь причём?

– Ни при чём!

– Анурей?

– Разумеется! Разве люди другой расы способны ТАК поступать осознанно?!

– Способны! При виде денег все люди на всё способны! И даже на большее!

– Я не способен на такое!

– У вас нет денег, и никогда не было! Те, у кого нет денег, не должны быть ни на что способны! Если они у вас появятся, вы будете поступать точно так же, как богачи! Кстати деньги есть не у всех ануреев, а у кучки воротил из их среды! Своих бедняков они жалуют не более, чем прочих!».

Увыху, ендоляп, о цыгаенынах некомути блиноеть порноёк сниматинах! Толико обыхну инородцацамина давновато прависти …уесловие тарабарское! Понятло? Усёклиха?

Убийственно ли это? Убийственно это! Это убийственно не потому, что убийственно, но потому что!

Однако дело как всегда кончится тем, что денежки на агитку о бедном святом мученике Ёсике найдутся, и Шваркшаркфермуайзер снимет о бедном Ёсике помпезную слезливую ленту, а фильм о бедном негре дяде Хоме и его зловонной хижине в пампасах никто никогда не снимет.

И не надо так смотреть на меня!

А кто будет снимать фильм о геройских арийских парнях на восточном фронте, о нашей неведомой пока славе – дивизиях славян, сражавшихся с поганым коммунизмом? О героях, которых называют предателями? Кто?

Я! Пока я один!

Такова справедливость этого мира. Такова! Такова она!

Сейчас! Сейчас! Сейчас!

В воздухе пахнет грозой, и повсюду летают огни святого Эльма, предвещая скорое появление и самого героя.

Бельма.

В руках у потенциального-вороватого ветерана Козько большой целлофановый пакет с нарисованным на нём фиолетовым мускулистым негром, («Опять негром, мать вашу!?» – скажет наблюдательный читатель и не ошибётся) которым он планирует воспользоваться как полновесной ягодной тарой. Стойкий к вредителям, Хидляр уже ожидает его с большой, тяжёлой, мы бы сказали, «увесистой» палкой. Он знает почему-то, что рогатое животное придёт по его травку. Чрез несколько минут Хидляр возьмёт, ура, да и вздымет на высоком древке знамя долгожданной национальной революции, и совершенно справедливо повредит ублюдку Козько личико, рёбра, голень, мышцы, селезня и печень. Бить он будет холодно, но с тайным сочувствием к потерпевшему. По такому случаю он даже одет с подчёркнутым уважением к своему врагу в черный австрийский фрак. На боку у него, однако, болтается гофрированная трубка от немецкого противогаза, что смягчает его уважение до уровня плохо скрываемой насмешки. О, если бы господин Козько понимал эти нюансы, если бы!. Алесь будет бить всё же с уважением к возрасту и прошлым заслугам бастарда пред отечеством. Он всегда будет помнить, что перед ним брат падшего героя последней Войны, бывший председатель райисполкома Карачаевского района Нежнотрахов (Жлобской), герой Сельскохозяйственного Вернисажа и лауреат ордена Супружеских Рогов. Он знает, что грязный выползень Витя Козько в милицию не пойдёт, потому что будет заботиться только о том, как убежать от Алеся и его волшебной палки живым. Утром сего же дня в дому младший сын уже резво отстегал ремнем папашу за то, что тот обильно оросил акваторию унитаза и в очередной, 1001-й раз ночью не выключил свет в сортире. Шахразада подвела доверчивого Бахтияра и должна была претерпеть за это все муки ада.

Но это ещё не всё! Экзекуция волею провидения будет продолжена. В конце экзекуции Алесь торжественно посыплет лицо экс-зиц-председателя украденной чёрной рябиной аронией со своего участка и уж потом назидательно подавит её ногами на голове почти бесчувственного ветераника В. И. Козько.

«Таково воздаяние грешникам! Таков основной ответ!» – скажет он сам себе.

Хидляр не задумается, поступил бы так Харизмус, и не будет знать, что Харизмус поступал только так. Правда, во времена Харизмуса не было понятия превышение необходимой защиты, и любой косой взгляд мог караться и почти всегда карался смертью.

«Этого, – вспомнилась давешняя любовная фраза, лелеемая на все случат жизни, – вифлеемского малыша мне хотелось удавить сразу. Взять – и удавить! Чтоб потом не было ни двадцати веков мерзкой демагогии, ни этих поганых пап, ни вонючих монахов, ни чудовищных процессов ведьм, ни толп этих обманутых кретинов с крестами! Взять – и тихо удавить!»

Но главное – не сила наказания, но его полнейшая неотвратимость. Да-с! А отсутствие неотвратимости наказания, в свою очередь – это полный отстой!

Разглядывая этот калейдоскопический мир, и видя, каков он есть, Алесь Хидляр стал мстителен и непреклонен, как горная австрийская валькирия.

Он родился в год Огненного Скунса, а вы знаете, что это такое. Это серьёзный знак! Не буду говорить, что ждёт всех родившихся в год Деревянного Кролика, Липкого Червя, Беременной Крысы и Квёлого Пятнистого Жирафа! Не буду! Скажу про Огненного Скунса, в нашем случае – Алеся Хидляра! У него новый звёздный период, связанный с перемещением эксцентричного Марса в сторону галопирующей галактики Квинта, и горлового пения, затеянного на пару планетой Галлея и иже с ней, турбулентной акцидентации вторичных поляроидов Юпитера, не слишком, впрочем, сильной, чтобы этому огорчаться – он стал жаден.

Глядя на других жадных людей, он полюбил свою частную собственность и теперь готов отстаивать её в труде и боях насмерть.

Зиг Харль!

Ему осталось полюбить оперу, хоть немного порисовать виды городов и учиться, учиться, учиться произносить зажигательные речи на строительной площадке, не боясь быть сброшенным с лесом несознательными мелкобуржуазным рабочим элементом. Это могло быть хорошим фундаментом будущего. Жаль, что мой народ не разговаривает на немецком языке, в таком случае всё было бы много проще!

Однако он не торопился преуспеть, что отрицало сплетни о его жадности и подтверждало глубокий, но несколько тонкий ум.

Он не любит капитализм, но в последнее время стал относиться к нему несравненно лучше, чем раньше. В нём, капитализме было гораздо больше финансовой честности, жёсткости, чем в этом псевдо-социалистическом экономическом распутстве. Однако надежду на природную справедливость капиталистов пришлось отмести сразу. Этим здесь и не пахло. А потом и капилизм стал показывать ещё более удивительное лицо и раздавать квартиры, как при социализме. Одним квартиры, другим – сортиры. Здесь всегда так!

Его народу нечего было делать рядом с племенами, веками занимавшимися воровством и балаклавной торговлишкой.

«Этих козлов развратили так, что они уже почти не работали, и трамвай заползали с криком: «В этом вонючем сарае, что, ещё и деньги плотить за проезд?»

Их можно было бы простить, если бы они не хотели платить, но они не хотели «плотить».

При этом у них были такие острые локти и возмущённые физиономии, что за будущее родины поневоле становилось страшно.

«Плотить!»

Это они о трёх грошах!

Трёхгрошовая опера, естественно, закончилась феноменальным скандалом! Конечно, это не могло не развалиться… Ресторан не может долго кормить всех бомжей и нищих паюсной икрой и устрицами, и из гуманных и филантропических соображений отказываться от счёта и чаевых. Иначе будет худо! А тут десятилетиями топтали здравый смысл! В моей стране долгое время продолжались такие экономические чудеса, хотя всем было ясно, сколь плохо они кончатся.

Но сколь же долго всё же это трепыхалось, создавая впечатление непотопляемости и вечности!!! Удивительно! Изумительно! Классно! Великолепно!

И вдруг рассыпалось всё, как карточный домик.

Трах-тах-тарарах!

Трёхгрошовая опера социализма была спущена в унитаз без единого выклика возмущения. Первые дни, казалось, все вздохнули с облегчением, потому что старая пиеса всем страшно надоела, а новой, не прояснённой люди ещё не насытились дотемна.

«Когда слушешь немецкие песни 30-х годов, и смотришь их кино, Тевтолийцы не кажутся такими уж несчастными и забитыми, какими их изображали в наших прописях, совсем наоборот. Когда же после этого смотришь на этих …красноармейцев,… а впрочем, не надо на них смотреть, пустое это занятие! Дурацкое!»

Хидляр понимает, что в том гнилом муравейнике, в котором жили его родители, и в котором он вынужден жить сам, язык нужно стойко держать далеко за зубами. Это историческое разбойничье гнездо, его родину, ура, не переделает ни Господь Бог, ни Сатана, ни …с бугра. Он уже прилично знает историю этой страны и не удивляется ничему. Нет таких подлостей и предательств, которые могут его теперь озадачить или ошарашить! Нет такой безмерной подлости, какая не может случиться здесь! Здесь всё возможно, кроме плавного, долгого развития.

Тысяча лет прошла, а тут даже ни одной нормальной дороги нет – одни ухабы.

Впрочем, с капитализмом он примирён не полностью. Не приводимые здесь выдержки его мыслей могли бы подтвердить этот несомненный тезис, но они неизвестны Афтору.

…Вся эта мерзкая, людоедская, капиталистическая вакханалия, «прилепившаяся крикливым новоделом к старым, облупленным выше второго этажа зданиям его города», часто напоминала ему…

Он не мог понять, на что всё это похоже… Какую-то сказку, что ли?

…Куртка знаменитого испанского лётчика-камикадзе Орландо ди Макрос Пофидогейроса, купленная в секонд-хенде по поводу пятидесятилетия золотой свадьбы, была изорвана так, что казалась расстрелянной в упор советскими соколами в бою на восточном фронте…

– Это что за ферапоц такой?

Уверенный, что никто не видит его за собиранием райских плодов, услышав ласковый, медовый голос за спиной, Козько испуганно вздрагивает, он понимает, что пойман и ему сразу становится плохо.

– Здравствуй, добрый Метью Бедьюс! – воркует добрый Алесь Хидляр, вороша палкой угольную осоку и потупившись, как октябрёнок при виде первой порнографии, – Ты пришёл ко мне с миром? Или с миррой? А я тебя не звал! Вообще я люблю шведский стол! Я люблю, когда ко мне в гости приходят хорошие люди. Бомжи всякие там, воры, пройдохи, депутаты, президент! Те, кого я и не думал приглашать, а не такие финтиклюсы, как ты! А вижу тебя! Это так плохо! Неказисто! Непредставимо! Я сначала подумал, что ошибся и хотел глаза песком почистить, чтобы убедиться, что я не сплю! Ты ли это, ферапоц? Милый мерзавец! Антиной! Я удивлён, что тебе понравились мои спелые ягоды! Мои ягодки! В них ведь нет ничего особенного! Не так ли? Чем они тебе понравились – цветом, вкусом, запахом? Может быть, они позвали тебя языком жестов? А? Они это умеют! Мои ягодки! Нет? Не позвали? Что же ты молчишь, председатель миров? Онемел от радости? Обосрался от восторга? Не слышу ответа? Ты же мужчина, отвечай на вопросы из зала! Вызываю тебя, клоп, на поэтическую дуэль! Будем сражаться верлибрами! Как нет? Хватит вола е.., старушка Лизелотт! Колдун – писюн Иван Лукич снимет порчу, венец безбрачия и другие наговоры! Будем снимать венец безбрачия? Будем снимать венец безбрачия! Сука! Я тебе счас заправлю синий картридж в..пу! Встать! Суд идёт!

Говоря это, он вывернул голову на сто восемьдесят градусов, так ему нравилось происходящее.

От неожиданности преступник опешил и даже не попытался сбежать.

– Что такое, мой милый кронпринц, моя частная грусть в минуту всеобщего веселья? Что? Ничто! Ни-че-го! Будем же устремляться к лучшему! Будем же веселиться и мы! Итак, скотина! Веселиться будем вместе! Как завещал нам апостроф Павел, то есть Федр, как нас учила Коммунистическая Партия Фиглелэнда! Готов ли ты к боли и мукам, мудроёп? Сейчас я тебя разопну на сосне! – далее доходчиво объяснил Хидляр, делая страшные пророческие глаза.

Козько опешил. Он открыл рот, чтобы запротестовать, но туда упал бильярдный шар.

– Не надо на сосне! – инстинктивно запротестовал пойманный экспроприатор слабым, блеющим голоском.

Древние источники типа биплии призывали рвать глаз за глаз, а не запиматься всепрощением. Глистианская культура впику биплии утверждает, что человек должен быть добр и милостив. Это всё враньё! Никто ничего никому не должен! Сами Глистиане, пускающие сопли по своему Харизмусу, сжигали на кострах тысячи таких же людей, как они, и ещё лучше, не считая в былые времена это великим грехом! Человек никому ничего не должен. А если и должен, то он должен быть, прежде всего, справедлив и честен. И не верьте либеральным свиньям, которые начнут вам говорить, что в мире нет и не должно быть справедливости и чести. Её пока нет. Но она будет!

Избиение праведников справедливый римский прокуратор Алесь Понтий Хидляр начал с довольно несильного удара палкой по голове вора.

– Ой! А! – болезненно выкрикнул старикан, поднимая руки, – Ты что-о-о-о!? Ты чтоо-а – а – а? О-о-о-оо-ооо?.. По голове! Ай-ай-ай-ай!!

– Да то! То! Сам знаешь, милок! Больно тебе? Погоди! Ё! Это мы толико начали! Будет ещё больнее! – почти миролюбиво сказал Хидляр, рассекая воздух палкой, – Погодь ещё! Не гоноши! Помолись лучше!

Старый Козько беспокойно забегал по огороду, портя мелкую лунную клубнику. Он понял, что милосердия не будет, и семенил сейчас между кустов смородины в поисках выхода. Но выхода там, где он всегда был, странным и удивительным образом не было.

Алесь же понял, что не хочет и главное не может быть милосердным к этому старому доброму человеку, и неуклонно шёл вслед, нанося удары.

И перешёл с головы, ещё покрытой сиреневыми шишками, на торс, уже не покрытый ничем.

– О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о! – перешёл в минор страдалец.

Старик был похож на Харистианского святого, терзаемого насмешливой римской стражей. Для полноты картины ему не хватало только тернового венца на голове. Наверно его родственники за ненадобностью престали вовсе кормить, такой он был худой. Интересно, перед распятием римляне пёрли своих заключённых, или нет?..

Он совершенно не походил на записных киношных героев, которых часами ведут на расстрел, а они движутся при этом с высоко поднятой головой, героев, которых долго не берут пулемётные очереди и жестокие пытки, героев, которые ещё долго после смерти грызут бельевую верёвку, коей их прикрутили к трубам отопления в подвале местной бани, до безобразия окровавленными бродят и ползают по стану врагов и ещё читают врагам лекции и грубо обвиняют их во всех смертных грехах. Будучи растерзанными, они не утрачивают связной напористой речи, и похожи скорее не на погибающих бунтовщиков, каковыми мы бы хотели их видеть, но на неплохо живущих преподавателей словесности из железнодорожного чушка. А, окончательно отдав Богу душу, они кричат врагу «Ура!» Фишкой и вершиной жанра при этом являются тирады в стихах. Они венец обличительного жанра. Хотя враги виноваты только в том, что не поняли раньше этих упрямых кретинов!

Если бы в жизни были такие персонажи, то их следовало бы пристрелить сразу.

Витя был полной противоположностью таким героям и вёл себя, как человек, которого настигла нежданная беда. Он вёл себя, как слабый и нерешительный человек. Как тряпка! Как гандон! Этим он был немного симпатичен Алесю Хидляру.

– Ай! Ай! Ай! Я больше не буду! Ой! Не надо! – лепетал сквозь слёзы Витя, принимая сильнейший удар костью по правому плечу, – Я с краю хотел собрать! Думал, что вас не будет! Простите меня! Пожалуйста! Так, значит, нельзя??? Значит, нельзя? Да??? А-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-аааааааааааааааааааа! АААААААААААААААААААААААААААААААА!!!!!

Просительный, помолодевший голос Витька одиноким эхом раздавался в хрустальной рождественской тишине, где по такому случаю замолчали даже юные сочувственные козодои и певчие колхозные дрозды.

А кукушка в далёком лесу кукукнула Витьку один раз и замолкла, мать – певунья, знающая срок. Ку-ку! Кук!

Как рублём козла подарила!

 
Смолкла кукушка, ей так не хотелось,
Весь приговор изрыгать…
Тот, кто умел, тому нынче не пелось…
…твою мать!
 

«Знать жить ему осталося недолгонько, пидору гнойному! – отметил про себя наблюдательный Алесь Хидляр, – Год и маленькую тележку! Его в школе не учили! Мальчик, который вынес из школы только несколько слов: партия, гомосексуализьм, тетрапентакль, амнистия, дрозофилла, гипотенуза и кучу украинских ругательств заслуживает сочувствия и прощения, не так ли?! Нет, не так! Не так уж, впрочем, и мало – год! Витя! Прощение тебе гарантировали небеса, а не я! Не я пришёл к тебе с мечом! Прости, я не буду тебя убивать, но покалечу тебя! Его в водном институте учили! Без толку! Педагоги! Его в партийной школе в 1976 году учили! Результат – ноль! Приходиться доучивать эту приспособленческую мразь теперь, когда он на заслуженной пенсии. Ещё на железной дороге подрабатывает, сучок! Я знаю твою библиографию! На, получи! На, сука! На!» – про себя размышлял Алесь Хидляр, не подавая голоса, но резко обрушивая конечность с деревянным сухим продолжением на субъекта право применения.

– Именем Господа нашего! – методично, как дьячок, твердил Алесь, – Перименовываю тебя из Корзули в Джаспера Анохина. Теперь ты, ублюдок, Джаспер Анохин, радуйся, ликуй и веселись! Нарекаю тебя, грязная свинья, именем своим! Да будет так вовеки и наперекор, падло! Аминь!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-аааааааааа! – неистово кричал от боли милый друг аквалангистов и пчеловодов, – АА-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а – аа-ааааа-а – ааа-а-аа-а-а-а-а-а-а-а-аааааааааа-аа-а – а-аа-а-а-а-а-а-ааа-аааааа – – аа – а-ааааа – – а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Он кричал, как божий козодой, изгнанный кукушкою из райского гнезда, почти так же как кричал, как кричал, когда, совсем давеча, кричал в своём огороде, где его били собственные подросшие и оперившиеся аморальные детки-крикуны. Кричал. Криком кричал. Надсаживался. А потом кричал.

 
Короче —
Ветра нет, кусты трясутся,
А нам не во что обуться!
 

Алесю вспомнилось стихотворение в прозе Тургенева, которое он очень давно разучивал наизусть. Это было очень тяжёлое, грустное, безысходное стихотворение: «У бабы вдовы умер единственный сын, первый на селе работник. Барыня, помещица того же села, узнав…» А потом томительный пассаж о той безысходной жизни, которую теперь так хвалят нынешние козы власть имущие.

Никто ничего в жизни не узнает, нет для этого ни времени, ни сил, ни желания.

Когда-то его голова была полна этих обязательных пассажей.

«Нет, нет брат, за фабричной заставой никто не узнает, где могилка твоя…»

И тогда он запел старую немецкую песню:

 
«За фабричной заставой,
Где закаты в дыму
Жил парнишка кудрявый —
Лет шестнадцать ему.
Слова мать его – Лиза
Не успела сказать —
С мировым зионизмом
Он ушёл воевать!
Голос мальчика звонок,
Как во ржи колоски,
И убили мальчонку
У дороги враги.
И комрады подняли
Тут на руки бойца
И навеки сказали:
«Мы пойдём до конца!
Жил ты честно с любовью,
Жизнь отдать был готов!
Кровь омоется кровью
Всех заклятых врагов!
За фабричной заставой,
Где закаты в дыму
Жил парнишка кудрявый —
Лет шестнадцать ему…»
 

Хорошая песня, грязная, чумазая свинья? – вопрошал Алесь, – Лось стоеросовый! А?