Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

Философию его здешние продвинутые головы не уразумели, а инсталляции из окурков и пней не увлекли его самого – это всё, что можно сказать по сему поводу.

Город у нас тихий и к нему ещё надо привыкнуть.

 
«Город тихий, город бедный,
Над болотом всадник медный,
Башня утлая крива,
У управы два-три льва».
 

Тут бы помыслить о главном, замереть…

А Спироза стал сразу плеваться, кусаться и царапаться, обозвал местных интеллектуалов «Свинским Отребьем», «Грязными степными аншлуссами», и в финале – «Плохими людьми и гражданами» и «Фусками», что было совершенно непонятно, а потому ещё более оскорбительно.

Люди не выдержали.

«Не называйте нас словами! Не надо!» – сказал ему старшой.

Тот не послушался.

– Я тебя предупредил не говорить словами!» – повторили ему.

Когда он стал называть их «патриотами, полными смирения и скрытой печали», а также «небесными газелями бога», терпение рядовых граждан лопнуло по всем швам.

«Не нужны нам такие сатирические вольтеры с тетрапентаклями и масонскими линейками в жопе, не нужны!» – сказали люди, супя густые гневливые брови.

Ему, пижону, напоследок и накостыляли натурально, как надо! По гуманистически!

Бац! Шмац! Ой! Ой! Ой!

Он не знал, что никто из натуральных талантов среди гнилоурцев никогда не удостоился признания, все они были либо убиты, либо изгнаны, либо замалчивались, как несерьёзные цуцыки, в то время, как подавляющее большинство наглых новоторов-проходимцев исправно перемещались со временем в славный литературный пантеон или царило в тёплых административных креслицах.

Это действительно было самое гиблое место на карте Ойкумены.

Ойкумена полная! Абзац!

Однако. Спироза был здесь недолго, отчего-то пристрастился к зелёному змею и скоро отчалил из страны на почтовой несмазанной испанской тележке в страшном смущении и тоске.

Он размахивал руками и пел горловым пением песню: «Нишаво! Нишаво! Ейн Швадзелейн! Нишаво! Дрей!»

Да и понятно! Не всё котовым яйцам масленица!

Что говорить, даже слепому было видно, какой кругом был сброд, и этот сброд совсем не скрашивали несколько талантливых, умных и совестливых людей.

«Если бы кто-то занимался этим сбродом, воспитывал бы его, то, может быть, из него через двести лет что-нибудь и вышло бы, а так…» – размышлял Спиноза, теребя переносицу во время тяжёлого возвращения на тележке в Германию.

Мы знаем всё, и если и не будем всего говорить в силу небезызвестных причин, то держать в памяти будем всё.

Тогда наша страна называлась Ваклаховская Табуяния, и в ней, на огромной территории, жило всего двести человек, промышлявших выездным ловлей чудной рыбки тубешки и звериным разбоем при торговых путях в Арабоск.

По лесам бегали стада глазированных косуль, и важные, как сваты, бобры грызли вековые деревья на диких извилистых реках, устраивая везде грозные партизанские завалы.

Аладдин караулил лампу.

Это было всего три тысячи лет назад, не бог весть какой срок для мировой истории.

Мы увидим, как всё давно угасшее, забытое, похеренное небрежением и преступным умыслом, невидимыми нитями связано с настоящим, не давая ему покоя.

Ein Prosit!

Глава 11
Мартен Лютер Кинг и Бирлибан

Всем готовить протазаны к бою!

Он заснул и ему приснился краткий сон, не значивший, по-видимому, ничего и окончившийся столь же нехорошо, как остальные сны, виденные в прошлом месяце.

Он стоял перед высоким заокеанским собранием, чёрный, как вакса, видел свой коричневый картофельный нос и готовился произнести суперклёвую, зажигательную речь.

– У меня есть мечта,.. – начал он издалека, и на секунду замолк, заглатывая липкую резиновую слюну и поглядывая на реакцию слушателей.

Начало было исключительно оригинальным. Вероятно, оратор в детстве одновременно Мартина, Лютера и Кинга наслушался. Сразу всех троих. Было несколько домашних заготовок, и надо было пустить их в ход.

– И какая же? – заинтересовались не на шутку все министры и бомжи, сидевшие перед ним на корточках, как приглашённые друзья, – Какая же у тебя, гниль, мечта? Скажи же, слюнка! Слюнтяй! Мы чтой-то не догоняем!

– У меня есть мечта, – его голос окреп и задубел, как спитой бас у матроса с погорелого корабля «Святой Фокл и Зелёная Гарпия», – У меня есть мечта… У меня есть…

– Ну, хватит воду в ступе толочь, Бирлибан! – заорали ему, не выдержав тяги, снизу, – Так и к Троицеву дню не управимся! Побойся бога, кандырь!

– Переходи-тко ты, дедушка, к делу, неча ходить к пределу! – проскрипел какой-то важный одноногий пиратовидный хрен, который стоял в первых рядах одноглазых зрителей, опершись на крючковатую отполированную миллионами прикосновений палку, – А то, как-т бы Заступница, Милая Трупница не явилась с вервием и мылью! На то есть все объективные предпосылки!

Вот так кончается мирская слава. А его сбили!

– Ладно! У меня есть мечта… – не слушая вражьих голосов, повторил в третий раз он, успокаиваясь, – …И она такая! Да, у меня есть мечта! Верите ли вы мне? Я мечтаю попасть в Капитолий и наделать там большую кучу!

На минуту воцарилось кромешное народное молчание, а потом детский пропитой голосок сказал:

– И какую зэ, если не сиклет? Какую зэ?

– Больсую! Очень больсую! – убедительно сказал он, закатив глаза, – Очень! Я хочу попасть в Капитолий и насрать там такую большую кучу, чтобы все поняли наконец, все поняли…

– Мартышкин не увиливайте! – перебил его дядя Том из сожжённой врагами хижины, – Нате валенки! Айда, со мной партизанить в камыши! Бердан есть! Идёмте, господа!

И все бомжи и министры засмеялись бузинными чёрными буратинными ртами и бросились к нему качать.

И он проснулся вне себя от радости и восхищения.

А придя в лекционный зал, заговорил, как пулемёт, одними цитатами:

Студиозусы! Милые Студиозусы! Cколь малы силы человека, бредущего дорогой Провидения, сколь велики возможности Божественной Судьбы, готовящего для великого Театра Мироздания каждый раз новую, невообразимую пьесу. И всегда это трагедия невиданных масштабов. И если человек не готов принять вызов судьбы, а так часто бывало на извилистых дорогах жизнедеятельности его ждут враждебные вихри, масштабов которых он может не осознавать. Тогда он, как жалкая джонка, носится по волнам мирового океана, трепыхая порванными парусами, сверкая пятками и надеясь на чудо, которого может не произойти, так одинокая птица борется с бурей. И лишь тот, кто не обосрался от ужаса пред картинами, рисуемыми Божественным Провидением, лишь тот обретёт победу.

Итак… Многие увлечённые своим делом, преданные искусству люди подобно божественному аисту, зарывающему яйца в песок пустыни, не видят ничего вокруг, предпочитая завидный удел рассчитывать на известные авторитеты вместо того, чтобы внимательно всматриваться в Природу. Они прячут голову в песок, подальше от Божественного Света, охраняющего нас, считают свою приобщённость к избранному ремеслу как бы о..рительным делом, как бы альфой и омегой всего существования. Они считают, что коль Бог дал им некоторые таланты, то уж они в белых фраках, а все остальные люди, чей удел скромность и каждодневная подёнщина – в полном дерьме! Но часто тот, кто хочет быть в белом фраке, оказывается в конце концов в белых тапках! Мы должны признать, что людей, живущих в полном дерьме – огромное большинство, и они составляют если не лучшую, то основную часть человечества! Тем не менее мы должны также отметить, что среди них есть люди достойные, вполне приличные, и что же нам убить их, коль скоро они ни… не понимают ни в искусствах, ни в чем либо другом? Что же нам с ними делать, если они живут, как балласт и ходят только в церковь, вместо того, чтобы потратить свои силы на что-нибудь нужное? Так мы не можем поступать, ибо сочувствие и доброта никогда не позволять нам поступить столь дурно! Ведь только Природа может дать ответ на самые заковыристые вопросы, только она!

Да-с! Какие же всё-тки искусства представляют интерес для нашего, так сказать, тьфу, современника, и в некотором роде, нахтис, соплеменника? Сопля из левой ноздри на всё это! Не будем греха таить и скажем прямо, что их несколько! О-хо-хо! Во-первых, это, блин, изобразительное искусство, живопись, зодчество, разные виды вояния, театр! Во-вторых, это в некотором роде музыка, представляющая из себя как бы эманацию человеческой души, очищенной от скорлупы быта и жалкого прозябания! И во всех них сейчас полный застой-с, или я бы сказал – отстой! Абзац! Полный абзац! Человек должен быть в достаточно глуп, чтобы не задумываться над сложными вопросами бытия, не задумываться о своём неизбежном конце. Ибо жизнь – это природный сон, в котором мы участвуем как персонажи! Все люди любят поговорить о боге, предпочитая деньги! Кажется, звонок, и мы опять не успели завершить нашу лекцию, но так уж и быть, окончание её Вы узнаете в другой раз! Аминь!

Глава 12
Уроки музыки

Это у меня с детства! Как увижу скрипку, так сразу же начинаю дрожать от ужаса! В детстве ко мне пытались приставить музыкального педагога. Или учителя. Настоящего педагога. Педагог обязан был обучить меня игре на этом изумительном инструменте, но так как ему было скучно со мной, а мне было страшно с ним, ибо он был до ужаса похож на Паганини своим носом и патлами, то учёба не заладилась с самого начала. Я шёл на занятия, как на экзекуцию, с тяжёлым сердцем и мутной, такой же тяжёлой головой. Чтобы удлинить путь, я просительно подходил ко всем газировальным автоматам, какие попадались на пути, и ме-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-дленно пил воду с двойным сиро-о-о-о-о-опом. Меееедленно мееееедленно!

Два в одном.

Что делать, я не ждал от этих встреч ничего хорошего ни для себя, ни для музыки. Преподаватель же пичкал меня столь странным творчеством, что я, вспоминая то время, думаю, что моей несомненной удачей того времени было то, что я остался в здравом уме.

«Шестиконечный колобок», «Шалом Мохер», «Дува ЁрЪ Товим» были, как оказалось, только началом этой просветительской миссии. В глубине души я не понимал, почему, находясь в центре Европы, я должен разучивать эти ближневосточные пасторали вперемешку с грубыми блатными трелями. Я не понимал, но… доверие к священному статусу преподавателя, страх пред его неколебимым именем и имиджем, моя природная застенчивость – всё это заставляло меня терпеть выпавшие на мою долю испытания с верой и упованиями. Однако когда дело наконец-то дошло до «Весенней Анурейской Песни» многообещающего Шварца Бульмана, я решил, что это тухлое дело надо срочно кончать.

«Всё! Хватит! Не в коня корм!» – сказал я матери, – Осла мёдом не кормят! Не хочу чёртова Мохера и Ликующего Товима Шамурханского, анурейство – прочь!»

Родители были против моего скоропалительного решения, ибо считали, что без дубовой скрипки и «Ликующей Анурейской Песни» Исцака Бульмана-Кипешинского я никогда не стану интеллигентным человеком и не прославлю их древний род.

Они были настоящими верноподданными интеррационалистами и полагали, что лучше до смерти обидеть свой народ, чем тронуть пальцем чужой.

Но я был уже другого мнения.

К тому времени я уже окончательно понял, что с изумительным исполнителем Исцаком Бульманом мне, к сожалению, не по пути. Я ведь не такой талантливый, чёрт подери, как некоторые! Я обычный мальчик, и родители у меня хорошие. И я наконец не анурей, за что сразу медали надо давать!

И ушёл в тревожное, интересное будущее, зажав в полноправной руке пятикопеечную монетку и кусок промокательной бумаги, изъятый из двухкопеечной тетради в клетку. На промокашке я тогда нарисовал солнышко и двух птичек с раскрытыми клювиками.

Некоторое время я отдыхал от музыки, а она от меня.

Однако в дальнейшем по настоянию родителей я пришёл к другому педагогу. Рядом с ним я некоторое время маньячески насиловал фортепиано, и даже порой достигал некоторых исполнительских успехов. Так однажды я провалил педаль.

Это продолжалось до тех пор, пока дело не дошло до изучения виртуознейшего (Тридцать три восклицательных знака и ни одного вопросцительного!) «13-го Новоиеруссалимского Концерта» феерического Дони Шломкляпблюмхлюпквантербоквина, на котором я основательно запнулся.

Сочинение было архисложное, мутное, как сам Аu тор, а я был светел и прост, как нимб над головой средиземноморского святого.

Так как Аvтор великого концерта был одновременно ещё и моим преподавателем, он требовал таких высот исполнительского мастерства, каких не могло существовать в природе, а к тому же третьим глазом он явно заметил, что я не принадлежу к числу персон его замечательного народа. Само собой разумеется, ему гораздо приятней было бы иметь дело с юным курчавым вундеркиндом, чем с весёлым, но неприятно белобрысым думпфелькопфом. С Доней и его бессмертным творчеством пришлось расстаться. Я рыдал.

Уходил я тихо, склонив главу, с нотной папкой под мышкой.

Когда в следующий раз я не явился на занятия, он даже не позвонил.

Я попытался заняться оперным ксилофоном, но подвер-нувшаяся мне благодаря моему новому заикастому, пятнистому преподавателю прекрасная, и посейчас любимая мной, так называемая «567-я, она же 374-я Освенцимская Сюита Истинной Печали и Смирения» гениального композитора Изи Кантеровича-Капценблюка, представлявшая из себя настоящий оргастический миазм новейшего истинного искусства в плавном, но мелодическом изложении, положила конец и этому брутальному начинанию.

Я был терпелив, как Харизмус на кресте.

Десять минут позора, а потом – полная свобода! Я пробежал по коридору древнего здания (И как такие развалюхи ещё стоят на земле?) и выскочил во двор, где резвились длинноногие старшеклассницы. Потом шустро побежал домой, но ничего никому не сказал о своих чувствах.

Памятуя об основных достоинствах человечества, я перешёл на новый инструмент, название которого, к сожалению не запомнил.

Там было несколько струн и длинная палка, к которой эти струны крепились. Звучал он довольно противно, но никто в этом не признавался. Я – тоже!

Люди, занимающиеся музыкой часто женственны и лживы. Люди, учащие музыке, обычно лживы и женственны.

Новый преподаватель по имени Шон Ачил Каберды Шпокман, вероятно, уже осведомившись о моём провале в Иеруссалиме и Освенциме, пробовать меня в Тегеране и других восточных местах не решился. Он постарался сразу же от меня избавиться, несмотря на то, что имел прекрасное на мой вкус сочинение – «Избранные Библейские Мотивы в Быстром Стиле Ректайм», которое я ради жертвенности с великим тщанием уже готов был разучить. Изводил он меня так же, как прочие сыны Давидовы требовательностью и мягкой грубостью, на которые мне нечем было ответить, кроме донельзя грустных глаз и отстранённых одиноких мыслей.

Я перешёл на классический оркестровый треугольник, понадеявшись на то, что хоть уж на этом инструменте я смогу выразить свою тонкую и прихотливую душу, а преподаватель, приставленный к такому ничтожному инструменту, теперь уж наверняка будет европейской расы.

«Не могёт же быть, чтобы снаряд столь часто попадал в одно и то же отверстие!» – размышлял я, отстранившись к общемировому окну и подперев щеку рукой.

С этим поучительным намерением покончил дёрганый преподаватель, речей которого я не мог понять. Оказалось, что в этой сфере снаряды ложатся столь кучно, что невозможно представить и увернуться.

Очередной преподаватель ничем не отличался от прешествующих. Он упал на мою нежную нетвёрдую голову вместе с новым сочинением, по поводу которого имел сильные амбиции. Это был невесть откуда взявшийся на мою голову 54-й Этюд Шкракадатовского-Чижа «Реквием по Хилокосту в 12-ти частях с тольдией», сочинение, как говорили критики Фрич, Мордин и Квашина-Цо, «зрелое, новаторское по форме и трепетное по духу». Вы уже и без подсказки поняли, что моим преподавателем и был этот самый Шмор Шкракатовский, Афтор прекрасного «Хилокоста».

Чего он от меня хотел и хотел ли, я не понимаю до сих пор.

В моей памяти осталась только его дикция. Из двух десятков букв родного алфавита у него редко выходило выговорить две, и о теме его горячечных разглагольствований около рояля я мог судить только по его горевшим сумасшедшим огнём глазам. В них было написано всё, даже то, чего в них не было.

Я понял, что музыка в том виде, в каком она нынче существует, не для меня, оставил поле эгрегорной битвы, и предоставил его в полное распоряжение людей другой, отличной от меня породы.

На этом моё музыкальное развитие на время прекратилось, и пауза продолжалась некоторый период, до тех пор, пока мой давний приятель, тоже музыкант Ганс Потц Айсберг случайно не нашёл в своей библиотеке старые пожелтевшие ноты, которыми он за ненадобностью поделился со мной. Придя после встречи с ним домой, я вынул свёрток, развязал бечеву, взял немецкий словарь и перевёл слова, выгравированные золотом на твёрдой картонной обложке: «Шнейдберг. Возрожденная Гурмания. Сюита. Безусловный Мажор. Шустрое, весёлое, лёгкое исполнение. 1935». На титуле нотной книги хищный орёл гордо развернув крылья, держал в лапах триумфальный венок, в центре которого находился древний знак.

От этих старых нот на меня вдруг повеяло свежим морским ветром, и я снова сел за рояль.

И тогда не я вернулся к музыке, а музыка снова пришла ко мне. Она нашла меня!

Ненужную и даже вредную музыкальную рухлядь пришлось безжалостно сжечь в паровозной топке, на стенках которой были ещё липкие следы могучего революционера Лазо, оставив из пантеона «великих» всего две ли три вещи, которые сейчас курсируют со мной по всему свету.

У меня легко стало получаться сполпинка всё то, что у маститых корифеев получается страшными усилиями и годами жесточайшей дрессировки.

Ибо хорошо забытое старьё было восхитительно и лишено всей этой мерзости, какую сейчас называют «новаторством». Просто грамотная, хорошая музыка!

«Никто не может нам запретить мечтать о своём национальном достоинстве, о своём национальном государстве!

При внимательном рассмотрении 19.5 год был на самом деле не датой триумфа справедливости, но годом распятия чудом пробившейся европейской национальной идеи. В то время, будучи забитыми и бесправными рабами, гонимые жестокими пастухами, которым было на нас плевать, мы поневоле уничтожили ростки европейского национализма, поддержали тот пагубный путь, на который встала послевоенная Европа. В результате этого пути Европа пришла в тупик. Мы не понимали тогда, что, уничтожая чужой великий национализм, мы затаптывали одновременно зачатки своего естественного и благотворного национализма. Зачатки и своего будущего, как нации. С гибелью наших врагов погибли мы. К сожалению, мы никогда не были рационалистами. Сейчас мы видим страшные результаты нашего подневольного выбора. Мой народ не имеет сейчас ни одного национального института – ни в органах власти, ни в обществе, нигде, есть какие-то странные псевдо-институты, совершенно чуждые или даже враждебные нам по сути! Часто в этих институтах нет ни одного славянина! В результате цикла трансформаций и подтасовок у нас уже нет ни настоящей национальной культуры, ни национального образования. Ничего нет! Ничего!

Но всё, слава Богам, меняется! Сейчас мы начали присутствовать при волшебном возрождении национальной идеи, возрождении её в нашем государстве, возрождении, на которое, казалось бы, ещё совсем недавно ничего не указывало.

Слава Богу, набив шишки и оказавшись перед угрозой физического уничтожения нашего народа, мы начинаем понимать, что белое – это белое, чёрное – это чёрное, а 2х2=4. Божественное Провидение не забывает богоизбранные белые народы и указывает чистым поколениям пути счастья, процветания и свободы…

Нам нужно вспомнить, что мы не исторический сброд, а великий народ. Народ, готовый на всё ради своей жизни и своих праведных интересов.

Мой народ, как дружная пчелиная семья после болезни, больше не хочет быть разобщённым».

Эти слова донеслись до нас из конца двадцатого века, как молитва к небесам о помиловании и воздаянии. И воздаяние не заставило себя ждать.

***

В то время, как красота кое-как спасала мир, он нетвёрдо стоял в сортире над собственным унитазом и видел из космоса качающейся тёмной головой свои бесконечные, длинные, худые, неподвижные, голые, уходящие сквозь облака вниз красивые, облёванные ноги.

«Они ничего не знают! Один Юрайя Хип знает! Один Юрайя и две Раи!» – утверждал он раз за разом несомненное, неподверженное тлену.

И приснился ему сон, что он ходит по шахматному полю, где скачут горящие с треском фигуры – его враги. А он окунает их в напалм и пускает пыхтеть на поле. А сам ржёт как конь. Буцефал. То есть Ценудал. Цеденбал и его команда. Север Италии – Монголия. Нет, точнее, точнее! А потом видит, что он сам чёрный кентавр на белом квадрате. А напротив него на чёрном квадрате стоит белая до боли незнакомая девушка в короне и муторно улыбается ему, сучка.

Ему снилось, что Вермонтский рак-отшельник, бросив писание огромных исторических романов, выдал на гору кипку лирических стихов, чреватых детской сентиментальностию. И в мгновение ока в кромешном лесу стал издавать газету «Вермонтский Околоток», понося хвалёную западную дерьмократию и превознося дурнопахнущую Харистову общину. И все засмеялись, как полевые колокольчики на грядке, радостно и стыдно, да, стыдно и весело. Триста тысяч родных, смеющихся лиц, любящих его по присяге. Ни подсадные утки из-за океана, ни клевета клевретов не сбили его с истинного пути. Он писал и писал, писал и писал. Написанное смывала свежая струя. По мокрому клалась новая фреска. Как ледокол шёл он напролом через тернии века. Как кололёд. Нет, как кедолол. Кидонол. Кидал об пол. Кидопол. Валидол. Фалл – идол! Прочь!

Потом и этот сон скомкался, смешался и отошёл.

Он не хотел от мира многого.

«Болтун – находка для шапиёна. Раз. Шпион – находка для сексота. Два. Сексот – находка для болтуна. Три!» – сказал он, медленно подняв горемычную голову и переводя взгляд с ног, терявшихся в тумане, на руки, погрязшие в грозовых облаках, – Когда несколько лет назад я в последний раз посмотрел на отца в гробу, я понял, что это не отец, а его тень. Тень отца Гамлета, явившаяся с иском… Это его тень, а мой отец вчера неслышно вышел из дома и тихо закрыл дверь, чтобы никого не разбудить. Передо мной была тень, которая должна была исчезнуть. Подтвердился один из основных и самый страшный закон природы – закон всеобщего исчезновения. Обманщики всегда оспаривали абсолютность исчезновения, помахивая перед носом дураков дальнейшим раем или коммунизмом. Так как исчезновение – абсолютно, так как никто не вышел из зазеркалья, однажды угодив туда, то самые ушлые ума смекнули – раз никто не выйдет из зазеркалья, то и некому сообщить, что рая там нет. А раз так, то можно нарисовать в зазеркалье всё, что угодно: райские кущи, тюрьму для непослушных – ад, следственный изолятор – чистилище. Можно пообещать кретинам, что в зазеркалье есть только самое приятное для их чудного время провождения, к примеру, украинцу можно пообещать, что в раю обязательно есть сало и горилка, анарею, что там горы мацы и торговать можно везде и у ангелов шерсть стричь, а всем остальным – что там хорошая погода и лояльные, мягкие стюардессы.

Польза от этой выдумки есть только для выдумщика, ибо так он, гм, приобретает некоторые возможности в получении различных преференций… Тот, кому позволено рисовать райское чудо получается причастным к высшим силам, и как существо божественное ему тогда бывает дозволено распоряжаться вполне земными ценностями, количество которых ограничено в силу… В силу… Итак… Демократия – это механизм разрушения национальных государств, инструмент уничтожения конкурентов Америки. Тот, кто начинает играть, соглашается играть не по своим правилам – проиграл уже в момент принятия чужих правил игры. Нужно всегда играть свою игру и ломать чужие игры!»

Голова снова поникла и снова из космоса увидела далёкие ноги. И из тумана раздавалась широкая, вольная песня, не то про остров и стрежень, не то про немецких матросов, которые не желают пощады и никогда не сдаются.

За свою жизнь он лицезрел нескольких человек, которые въяве разговаривали с Богом. Они умудрялись подробно передать не только суть этих бесед, но и выражение лица Бога. Уважая столь высокое сообщество, он сторонился и побаивал-ся их.

Он знал даже одного человека, который был в космосе помимо считанного числа профессиональных космонавтов, чьи фамилии знает каждый школьник. Как оказалось, этот человек побывал не только в космосе, но и в психиатрической лечебнице.

«Те, кто несут нам высокий свет Пиплии, либо наёмники церкви, либо неисправимые лжецы, либо добродушные сумасшедшие! Скелеты! Но Юрайя Хип всё равно всё знает! Знает! Его не обведёшь вокруг пальцев! И не надейтесь!»

Маленький мальчик на цветущем холме вместе с любящими и любимыми родителями нашёл наконец своё дуплистое дерево. И в его ноздри проник запах мёда и воска.

Это был год, когда в снежной Фиглелэнда, по которой из конца в конец со свистом носился северный ветер-гончук, случилась национальная революция, положившая конец векам бесчестья и национального позора.