Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

Алесь Хидляр досочинял стишок «Последний миноритарий», посвящённый лучшему другу, поел целебной питерской овсянки и пошёл спать.

Всё было нормально. Его родина грелась от мороза счастливым теплом древних чугунных батарей и надеждой на лучшие далёкие времена, которые всё не наступали вопреки прогнозам и уже могли не наступить никогда.

Где-то трубки всё-таки прорвало, но их до тёплых календ залепили сладкой жевательной резиною, медовыми пряниками и вязким на растяг красным туфовым щелоком.

Однако виделась широкая счастливая перспектива.

«Хорошо! В Чернобыдле теперь заповедник, и птеродактиля строют там милый социализьм слегонца с человеческим лицом! Яички детские кладут! – подумал он, засыпая со счастливой улыбкой Прозерпины Амадеус, – Нет! Они должны знать моё тёплое сочувствие к ним и их милым птенчикам! Пусть едят маленьких трехголовых мурашей! Лишь бы они были более-менее счастливы! И тогда я буду спокоен беспредельно! Ехали китайцы! Потеряли яйцы! Девки думали – малина! Откусили половина! Хе-хе-хе!»

Это было почти все, что знал он о древнем государстве Китай.

Звёзды, миллионы, мириады вечных звёзд горели в невидимом небе, танцуя, призывая к себе, маня, как в первый день творения. Они пели песню, внятную только засыпающему святому. И голоса у них были разные, у каждой звезды – свой, особый. Одна пела фальцетом, другая – дискантом, а третья выводила длинную солидную басовитую трель, а хор их был мощен.

И смех их был такой счастливый, от какого он уже давно отвык среди людей.

«Что же делать мне вашими длинными ночами, когда печаль и грустные воспоминания не дают мне спать? Как находить ответы на безжалостные вопросы совести? Кому сказать главное? Некому?!» – подумал он.

Бессонница приучила его в момент засыпания не только считать до тысячи, но и представлять себе Парфенон, Эрехтейон, Декуманус Максимус в каком-нибудь маленьком курортном городе или ещё что красивое – например картины Веласкеса «Сдача Бреды», «Сикстинскую Мадонну» или «Стансы» Рафаэля, «Пьету» Микельанджело. Потом ему стали сниться малые голландцы, да и те в виде гномов. Долгое время они давали надежду. Но и они в последнее время помогали плохо. Они как бы угасли, засохли в его утомлённом воображении. Всё в мире, как оказалось, приедается, даже святыни.

В полях его родины уже всходили всегда нежданные хлеба, и начинала по выгонам колоситься сильная индийская конопля – источник великих народных побед.

Хотя в плавках силы уже не было, но мелкая пуговичная и тряпичная торговля процветала повсеместно.

Колорадский жук же был ослаблен борьбой с перманентным цианистым калием и пока даже в форме личинок признаков запоздалого существования не подавал.

Однако, кого это интересовало, тот мог сразу узнать о великих свершениях родины. Так как Алеся свершения неприкасаемой родины более не интересовали, он и не проявлял интереса к частым новостям. Алесь Хидляр несмотря на потрясения последних лет всё оставался и оставался прирождённым аристократом. Он уже года четыре к производительному труду относился, прямо скажем, прохладно. Что нам дал производственный труд в родной стране, кроме чистого уважения – задавал он сам себе риторический вопрос? Ничего! Сколько оно стоит, ваше уважение? Нисколько! Медальки эти? Грамотки? Устное напутствие начальничков? Вон твой отец пятьдесят [битая ссылка] лет строил заводы – и что? Умер за два дня до приватизации и не получил ничего. Когда ты продал акции твоей матери, они стоили девяносто долларов! Итог жизни! Смешно сказать! И на тебя ещё смотрели эти мирососы, вселенноеды, как на вымогателя и пристебая. Ха! Сибо! И напрашивался вывод сам собой: ты живёшь в стране страшной, азиатской, где жизнь и доблесть ни стоят ничего, где всегда поколение за поколением напарываются на одни и те же кровавые грабли, ничему не научаясь при этом. Что тут скажешь!?

Сотовый телефон он упрямо называл «плебейской связью». Он считал, что вставать рано утром и отправляться на работу, поддерживая связь со всяким, прямо сказать, отребьем – дело плебеев, не касающееся приличных людей. Это ведь такое западло – звонить по сотовому телефону какому-нибудь пидору в восемь ноль-ноль утра. «Маша! Сметану не разбавляй! Я уже разбавила!» Приличные люди не звонят в восемь часов утра по сотовым телефонам. Не звонят! Они скорее дадут руку на отсечение, чем будут звонить какому-нибудь пидору в восемь ноль-ноль утра по сотовому телефону! Наконец, в это сладкое время они просто спят, посапывая в тёплой постельке. А их сотовый телефон в это время отброшен прочь лилейною рукою. Хотя некоторые герои в шесть утра посреди крещенских морозов к Василисиному источнику ходят и купаются в нём. О как! Их прямо несёт на приключения! К приключениям на их поджарые задницы! Ну, это особый разговор!

Стоило улыбнуться, вспомнив первых юных первопроходцев и особенно первопроходиц сотовой связи, встававших в горделивом порыве при больших перекрёстках и начинавших говорить, нет, кричать, так громко, словно они хотели докричаться до американского Сената. И он улыбнулся в волнах неги и радости.

Была ночь, и Алесю Хидляру приснился сон, будто бежит он сначала по полю, потом по родному горящему городу, уворачиваясь от падающих колонн и рушащихся зданий. Картина происходящего не была так красива, как у Карла Брюлла, но впечатляла не меньше!

«Бомбардировка, что ли, случилася? – думается ему, – Бомбёшка?» Ничего не понятно, только в ноздри зловонный пепел лезет и страшно на всё начхать хочется. Понятное дело, все оставшиеся в живых бегают кругом в одних подштанниках и голосят. В итоге они устремляются туда, куда их несут ноги и неистовое провидение. И Алесь Хидляр ничем не отличается от прочих, и лыко дерёт в строку. И вопреки всему почему-то он твёрдо знает, что любит свою родину, любит так, что готов в штаны наложить по первому её зову. Будто бы у него призвание обнаружилось внезапно и, собственно говоря, почти не за что полюбить свою великую родину, ничего не требуя взамен. И вот, в один прекрасный момент, пробравшись по незнаемому канализационному коллектору мимо цветистого крысиного гнезда, где происходит божественная природная жизнь, он пулей вылетает из города на странно изменившееся Староклячевское шоссе, и уже чувствуя сквозной ветерок с полей, с ходу забегает в оружейный магазин, заставленный и завешенный воздушными ружьями и арбалетами. Магазин охраняется грубым парнем в серой холщовой блузе. Мимо парня, мимо арбалетов летит он, чтобы юркнуть в тёмную комнатку без названия, а потом, выскочив снова в то же поле с другой стороны, зреет горькую, неприглядную картину: вдоль шоссе с двух сторон натыканы высокие, кривые, осиновые и сосновые кресты, а на них (спасибо тебе, падчерица-Смерть!) висят голые люди с растрёпанными причёсками, и прибиты они все к тем крестам ржавыми мебельными гвоздиками, и привязаны колючей проволокой, и вообще висят абы абы на чем. И мучаются они все неимоверно, немыслимо, истекая, кто чем может, извиваются и стонут, а некоторые доходят, и кажись, уже взаправду и умерли. И вот, уже и охладелые есть. И запах стоит кругом сладкий-сладкий.

Жуткая картина, способная потрясти воображение и чувства настоящего гражданина нашей миленькой страны!

«Мёртвые сраму не имут, а мне прикольно!» – говорит некто обветренный.

Так они и висят. А на груди у каждого приколота булавочкой изящнейшая табличечка, и это то – «Убийца», то – «Извращенец», то – «Спасибо! Я вишу здесь за Взятки», а то – «Видите – Я мерзкий Сутенёр», то – «Это – мёртвый Вор», то «Сие – дохлый Продавец наркотиков», то «холодный профессор-Взяточник», то «мерзкий преступник-Рецидивист», то «свинский педофил-Извращенец», то «отперый террорист Народа», то «Подлый грязный Шпион» или наконец «Предатель». И похоже, что весь набор человеческих грехов здесь добросовестно перечислен и едва ли чего упущено. И, кажется, вот сейчас вспомни он какой-нибудь слабо учтённый на этом вернисаже грех, и сразу же неведомая сила извлечёт провинившегося злодея из кроватки и прибьёт его вместе с вывеской к простому деревянному кресту. А вон уже и прибила с подписью «Сволочь-Правитель». И надписи – такие аккуратные, чёткие, сделаны красивым каллиграфическим почерком, прибиты к тем сволочам грамотно и висят на всех них ровно. Хочется их читать и перечитывать, как прописи, как евангелий новой веры. Столбы тоже вбиты в землю хорошо, но почему-то криво. Так всё сделано и делается в Фиглелэнда – хорошо, но криво. И идёт Алесь, как в незапятнанном музее, идёт вдоль распятых людишек, идёт сто метров, двести, километр идёт, десять километров проходит, вот уже тридцать километров позади, хочется сесть на пенёк, съесть пирожок, а ничего не меняется – ряд крестов всё продолжается, уходит вдаль, и вся эта тошная мерзость с крестов рыдает, голосит, зовёт его к себе и всячески из всех дыр воды просит. Запах тошнотворный. И выдержать это ему довольно трудно, даже зная, какая сволочь тут висит и подыхает.

«Сколько же здесь этой сволочи? – думает он про себя, – Неужели всех подгребли? Неужели всех повесили?» – спрашивает он сам себя, видя бомжа Данилу с протазаном, на котором грязноватая тряпка с уксусом, – Наконец-то! Слава Богу! Наконец-то! Всем – до горы ногам! Гильяртину всем!»

И он понимает, что это то самое место, где несколько лет назад местный пророк Иван Жалки, которого все числили неисправимым сумасшедшим, промчался эдаким всадником без головы, взмётывая фалдами ядовитую вулканическую пыль, промчался с криком: «Я вам скажу! Я вам скажу! Европа гибнет! Суки! Европа гибнет! Я – Покемон, Афтор инсталляции „Дерьмо в проруби“! А Вы кто? Я – европеец, мать вашу! Европа гибнет! А вы тут жируете! Трапнжиритесь на мелочи! Вы все в натуре – мерзкие пацифисты и науры! Морду разобью клубным кларнетом!»

И кулаки у него были такие большие, сильные, жилистые, что сразу было понятно, что морду кларнетом он действительно любому пощерстит. А плечи у него были узкие и грудь впалая. Грудь трудолюбивого сапожника-подвижника. Такой грудью нечего думать столпника выкармливать – наверняка не получится. Пробежал он иноходью мимо, мимо и пропал в густом вереске на холме Проскрипций, а потом – в клубе пыли, тайный сметанноед и просветитель. Кто такие «науры», он так и не обьяснил. Все засмеялись нежно и призывающе. Ха-ха-ха да ха-ха-ха!

«Заколбасил! Заколбасил!» – закричали все в один голос, качая цветистыми головками.

«Это что за валимон такой?» – крикнул кто-то неведомый, но противный и омерзительный, отирая с тела слизь и пожарную пену, – И почему не играет «Марш Старых Ландскнехтов»?

– Ну, какие мы тут пацифисты? Омерзительные пацифисты! Мерзкие пацифисты! Ёханный бабай! Мы – скорее пациенты! – повизгивает какой-то мелкий паршивый шакалёнок, считая себя насмешником, – Мы – пациенты Особой Клинической Психиатрической больницы имени Сербского. Нам нужно лечиться, принимать микстуры, а не нервничать попусту и ссориться с персоналом! Всем встать! Смирно! Примус-с починяем сорок лет в пустыне. Если они там, в Европе гибнут, так мы уже сто лет назад погибли и давно находимся в аду! А теперь просто снимся кому-то! Дураку какому-то снимся! Я знаю, я знаю фабулу этого заговора! Это последний, самый страшный сон человечества, который я чаяньем Мамбрина неминуемо разрушу! Я изведу духов бездуховного Саропилуса, виновного во всех бедах нашего Мира! Вы не будете больше меня игнорировать! Не посмеете! Руки коротки! Только посмейте! Встать, господа! Не пердеть в строю! Слюнявчики – к бою! Мы выступаем сегодня по утренней росе, дабы не быть услышанными раньше времени нашими врагами и населением! С Богом! Кто здесь навонял?

Его голос боевит и напорист.

– А где Агностиков? Неужели он жив? Мне не хочется в это верить! Он и сам пахнет, и подванивает вдобавок!

– О как! Видать жив! Жив, курилка! Такие не умирают подобру-поздорову! И не токмо он! И другие – тоже ожили! Чай пьют! Грэма Грина читают! Моцкина!

– А где Агностиков?

– Я его в забегаловке видел! Сидит – и плачет, как чмо болотное! Маму наверно потерял на остановке!

– Видать то было! Видать!

И, правда, похоже!

Ландшафт и персонал кругом, как в блокбастере Данте Алигуери «Прищуренная Комедия». Обломки и шваль подколодная. Диснейленд с закопчёнными Славянскими Горками и малазийскими спиралями. Огни и окалина! Враги цивилизации! Корчатся и погибают в смоле и перьях! Ату! Ату!

Ай-яй-яй!

Халва Всевышнему!

Пришлось проснуться.

И сразу же нахлынули мысли, дремучие, неспокойные. Так мёртвый ветер шумит в роще у Фредди Крюгера, напрягая зловещие корни.

 
Братья, братья, меня как ударили болтом!
Я таким разъ… ем, блин, не был вовек!
То ли родина вновь наделяет странищу бунтом иль дефолтом,
То ли, блин, обезьяной становится вновь человек?
Голова моя машет ушами, как страус причёской,
Ноги яйцами машут, хотя улететь,
Дуй же вьюга, ударяя нас в задницу хлёстко,
Ты одна лишь умеешь морозить, посвистывать, еть.
Вьюга, ты так же как я не получаешь за это получки,
На носах у замёрзших раскрывая цветы…
Добрый врач говорит: «Ты допился, родимый, до ручки!
И ни девки тебя не спасут, ни врачи, ни менты!»
О, я знаю, я знаю своё, уязвимое место —
Я от горла бутыли, как вампир, отойти не могу,
Каждый вечер в кресло моё садится невеста —
Длинный нос у неё, пятна тлена на лбу и прекрасные ноги в снегу.
И она говорит, что давно мне и крепко известно:
«Ты – унылый скиталец и талант у тебя небольшой!
Я тебя понимаю, конечно, хоть честно,
Ты – большой негодяй, с беспокойной и глупой душой!
Умирают в тарелке остывшие крабы,
Осетров почерневших уже отвергают уста…
И чего тебе дела до плохой, раскоряченной бабы,
Когда от деревни твоей не осталось уже и креста?
Ну что ты, ну что ты мечешься?
Что терзаешь себя по-пустому, нелепо и зря?
Суетишься ты что, словно… словно у… минетчица,
Обонянье у праздных соседок дразня?
Ничего ты не можешь, ни к чему не способен,
Огорчаешь свою престарелую мать,
Заряди свой мушкет и езжай ты в Сахару иль Гоби
С онанизмом своим и с вселенской тоской воевать!
Ты растратил всё время на мелочи, так пошло и глупо
Полагать, что за это дают мармелад!
Ты как бомж в ожиданье церковного супа
Бродишь вдоль почерневших оград…»
И какую-то бабу…
 

Хватит! Хватит! Ради Бога, хватит!

Глава 6
Нишаво

«В начале каждого года, после отгремевших праздников я чувствую печаль, такую глубокую, что хоть удавись! Сам не знаю, откуда приходит это чувство! Сам не знаю! Может быть, это последствие выпитого в праздничные дни, а может быть, имеет более глубокие корни! Мне начинает с какого-то ляда вспоминаться моё детство и всё такое прочее. Оно приходит так вьяве, так близко стоит… Я начинаю перемалывать про себя свою жизнь, ною о своей печальной судьбе и не нахожу ответа ни на один вопрос, какой сам себе задаю. Потом я вспоминаю, страну, где я родился, и поэтическая печаль переходит в звериную тоску! О, какая тоска – эта жизнь! О, какая моя родина одинокая! Тоска такая, что я склоняю голову и включаю радиво, которое за последние сто лет почти не изменилось! Те, что я сейчас услышу, меня уже не удивит, иногда потешит, чаще неприятно! Включаю для вас! Слушайте!»

Радиво затрещало и, прогревшись, понесло:

«Последние новости! Год будет хорош для башмаков и галош, для чудаков и ушляков, а честнягам ещё с вечера здесь делать нечего! Упала сосулька на детский трамвай, маленький Булька, скорей убегай! Певец Итон Кукакароев развёлся с нашей величайшей Примадонной Бэллой Пипискиной. Причина развода разводящимися лицами пояснена не была. Хехехе! Умпэс! Их запутанные личные и финансовые отношения служили источником самых нелепых сплетен, и вот завершились негаданным разводом. Завершилась глава! Главища! Но всё, как говрится в таких случаях, к лучшему! Чем же они сейчас занимаются? Молятся игральному автомату.

Продолжилось воровство газа из наших потаённых краников и кладовок Великой Народной Трубы! На просторах всей страны загашники истощены! Несмотря на заявления уполномоченных лиц, наш добрый сосед хочет покупать хорошие вещи по цене, какую определит сам. Вау! Всякому бы так, как шаг, так пятак, как пук – полушка, как рубль – б… ушка! Сосед не хочет лизать лапу и ведёт себя нехорошо! Как интересно! Челночные полёты переговорщиков на дельтофаках будут продолжаться до полного конца! Бред! Вау! Кстати, прямо с ленты – во время ночных переговоров ограблена квартира одного из перговорщиков! Вау! Несмотря на явное убожество материальной жизни и дикую общественную несправедливость, царящую повсюду, в стране наличествуют 1) яркое духовное развитие и 2) процветание, не переходящее пока в явный маразм и махровое жлобство!“, – уверенно сказало всезнающее „Радиво Государственной Мечты, – Итак, наш знаменитый губернатор Иван Дупло отправился в столицу просить денег на фортификацию и обустройство. Его внимательно выслушали прищуренные люди и отправили назад, сказав: «Детский лепет!». А он распинался там все про метро и шахматные перспективы края…

…а теперь реклама: «Крупный и ещё нержавый болт ищет хорошо смазанную шайбу!».

Ему так хотелось найти что-нибудь хорошее!

Как это верно подмечено!

Такая правота! Такая правота!

«У нас не только церковь отделена от государства, а государство от церкви, но и государство отделилось само от себя, а потом и от всех граждан, и когда нужно, найти его совершенно невозможно! У государства нет никаких ценностей и святынь, кроме Денег, и оно ни на что, кроме денег не реагирует. Моё государство сейчас – это какая-то нелепая фикция!», – почти пропел про себя Алесь Хидляр.

«Нишаво!» – ответил ему Бисмарк, – Нишаво!».

Не приглядеться ли нам к нему? Человек, предающийся таким мыслям, в очень былые времена был бы стёрт в порошок, в былые времена – точно посажен с тюрьму или в психушку, а в нынешние времена он никому под распятие не нужен и может спокойно топтать своими грязными калошами приватное мироздание. Скушно!

Мы желаем Алесю Хидляру только всего хорошего, и испытываем потребность познакомиться с ним исключительно в познавательных и учебных целях.

Глава 7
Святой Данут

 
«Ты столь прекрасна, сколь и молода!
Надменна ты, понятно и ежу!
Тебе я не скажу, пожалуй, «да!»,
Но «нет!», пожалуй, тоже не скажу!
 

Это я не о женщине сказал, а о своей родине – Великой Буржуазно-Демократической Республике Фиглелэнд.

Я люблю её любовью брата.

Все самые лучшие, самые честные люди нашего времени верят не в какого-нибудь сомнительного Харизмуса, они неистово верят в национальное будущее своего народа! Национализм, настоящий национализм – это величайшая в мире религия, делающая Богом свой Народ! Одновременно она делает Богом и самого верующего в свой Народ, ибо Он – часть своего Народа. Если бы это все понимали, какой бы правильной, в конце концов, стала бы жизнь. Жизнь в своём многочисленном, счастливом и сытом народе, без чужих, без разбойников, без гнилого Харизтианства, растляющего всё – что может быть лучше? Как можно не понимать таких простых вещей?

 
В год Собаки все, как псы,
Заметались в общем рынке,
Позабывши про часы,
Мармеладки и пластинки.
В год собаки Гончий Пёс
Одарил нас ожиданьем
Двух ответов на вопрос,
Что нам делать с состраданьем?
Год кумиров без зубов.
Знать, продолжится потрава
В год Собаки, в вое псов,
Швали, волка, волкодава!
 

У нас в базилике Святого Данута сегодня кончилось спиртное, и это было страшным ударом для всех нас. То есть, собственно говоря, лично для меня! Ибо в моей базилике я и понтифик, и настоятель, и главный виночерпий, и всё остальное. Я даже убираю свою базилику метлой дважды в неделю. Влажную уборку мне запретили ввиду странностей этой высокой религии. У них там, кроме соития и еды мясного, нельзя и мыться, как оказалось, по некоторым дням. Полный отстой! Хотя мне никто не платит ни копейки за всё сделанное, я очень горжусь оказанным мне доверием, и пост N1 бросать не собираюсь. Помимо всего прочего я только что вспомнил – умер великий Ле Корбузье. И как я его раньше мог забыть? Такая глыбища матёрая! Он буквально на тридцать лет вылетел у меня из памяти. А тут я вдруг вспомнил его. Сначала вспомнил свой детский английский бинокль, который у меня украли школьные товарищи, а потом уже и Ле Корбузье вспомнился напоследок. Интересно, ему дали дворянство за его деяния, или нет? Нет наверно! У них тоже честным людям в основном фига с маслом достаётся. Во Франции, судя по рассказам одного приезжего типа знаменитым писателем можно стать только через минет. По его словам, там это плёвое дело – делать карьеру при помощи минета. Я конечно на первый раз в это не поверил, но на ус намотал, а вдруг, чем чёрт не шутит, выпадет карта Францию покорять, так что же, без этого нельзя, что-ли?

Однако это был он! Правда, я его долгое время путал с Антонио Гауди, но потом всё разъяснилось, и он встал на своё место. А умер он сто лет назад. А я заскорбил. Вот, думаю, тридцать лет назад жил Ле Корбузье и умер Ле Корбузье. Жил великий человек и нет его. Жил католик и нетути. Проектировал капища в Индии, чего-то строил, кошку кормил «Китти-Кремом», капеллу в Роншоне ваял и тут бац… больше не ваяет. Отваялся! Посетить Фиглелэндаю, небось, втайне мечтал… Они все мечтают втайне посетить Ёханную Фиглелэндаю, не спорьте со мной! В моей стране, особенно если в ней не живёшь, а видишь её со страниц «Гардиан» или «Таймс», есть нечто неизъяснимо привлекательное для гнилых западных интеллигентов. Они все там пысают кипятком от разговоров о Фиглелэнда! Жить здесь не хотят, а вот поговорить с пенкой у рта, приехать на пять минут – почему бы и нет? И этот тип тоже мечтал снова приехать к нам на посиделки, но не суждено его мечте было исполниться! Человек, как говорится, предполагает, а Провидение располагает. И что же приключилось с Ле Корбузье? Утонул в Средиземном море! И никто этого не заметил, как будто, так и надобно! Ни хвалёная французская общественность, падкая на прелое, палёное и перчёное, ни братья архитекторы, ни господа строители с большой дороги, ни мэрия неизвестного города, ни даже вся сраная западная общественность ничего не заметили. Вообще никто ничего не заметил! Слепая королевская рать!

 
Шалтай-Болтай сидел на толчке!
Шалтай-Болтай висит на крючке!
Вся королевская гвоздница,
Вся королевская мрать
Не может с Швалдая,
Не может с Зболдая,
Не может с Шалтая-Болтая содрать
Шкуру его и перчатки,
Чтоб натянуть их на пятки!
А с крюка червяка,
Бандюка-моряка,
Что напился в печали тройчатки.
 

О как! Один Жак Ив Кусто в расстроенных чувствах прискакал в мешке на коньке-горьбуньке, мокрый от слёз, в акваланге, за сто лье из Роншона и зарыдал у утопленника на груди, мол, грустно-то как, одно дело делали, братан, а ты..! А ты?! Умер, короче! Оставил нас! На кого ты оставил нас? Отвечай, сука! На этих бездарей? На этих фитюлек? НА эимх фанфаронов? А потом вытер слезу и говорит: «Он умер, а дело его, нах, живёт! А постройки его стоят, как вкопанные, черти, и ничего им не мешает простоять ещё двести лет!»

Да! Капела в Роншоне, Марсельский дом и ещё …ева туча архитектурных шлягеров. До фига! До фигищи! Стоят, как вкопанные! Он и в Индии чего-то там настроил! Славы захотел! Смакор!!! Кто живёт теперь в этих городах, домах и постройках, кто-нибудь задавал себе такой вопрос? Люмпены какие-нибудь! Скорняки? А скорбь моя, прошу заметить, и сейчас свежа и первозданна, как тогда. Я тоже ведь когда-нибудь помру, и знаю, ни одна здешняя сука не придёт проводить меня в последний путь! И оркестр на моих похоронах любимого «Хорста Вессела» не врубит. Потому что они даже не знают, что это такое. Забыли уже всё! Так и вижу воочию, я в последний путь копыта настропалил в бумажном костюме, а все друзья до гроба отвернулись и занялись, кто чем, кто примус лудит, кто манную кашу от кастрюли отдирает, кто в носу ковыряет отвёрткою. Тоска! А тут ещё и спиртное в базилике кончилось. Всё! П…ц! Чувствую я, что какое-то несчастье случилось. Лопнула струна! Ещё не понимаю, что случилось, а чувствую – всё, полный …дец! Бросился я в винный подвал нашей базилики со штурмовым факелом, выбил ногой дубовую резную дверь, потом ворвался внутрь помещения, остановился, осеняя себя крестным знамением. Не может быть, думаю, не может быть, чтобы такой выверт судьбы, и всё пропало, не может быть,.. ба, а там ни одной бутылки нет, всё похерено, кругом торичеллиева пустота, только у окон пустые полки, гнилые бочки, битые бутылки горой, ветер шумит в разбитых стёклах, и пьяные духом мыши ллллллллениво ползают по гниллой соломме, дерзкие песни горланнят на непоннннятном языке. Не так любовь мне виделась во сне… Полный атас! Т-с!

Я и возопил, как вкопанный.

Меня так эта картина доконала, что я после три дня как опущенный ходил. Нет, думаю, нет в жизни никакой справедливости, нет! Пойду, думаю, спать.

И проснулся. Это я во сне хотел спать!

 
Моль не дышит. Лежит на ладони —
У неё ни врагов, ни друзей…
Ой, вы, кони, безумные кони,
Унесите меня поскорей!
В жизни нашей бывают минуты,
Когда словно откроешь дверь,
И в неё одногорб двуверблюдый —
Залезает безумный зверь!
Моль не дышит. Лежит на ладони.
У неё ни врагов, ни друзей…
Ой, вы, кони, безумные кони,
Унесите меня поскорей!
 

Это сочинил, кто бы вы думали? Местный поэт Никита Шерамушин это сегодня сочинил, крюк ему в задницу!

 
Хрен дореволюционный,
Смешная голова!
Какой же я свободный!
Ква! Ква! Ква!
 

Всё в руку. Понтифик сдох, святое вино выдули неверующие, а я с факелом в руке и с крюком в заднице бегаю по пустому подвалу, мечтая о соитии с Истиной, безуспешно ища себе поживы, а князю славы… Дело плохо! Когда же в придачу ещё тут попадаются на глаза такие стишки – тут уж хоть святых выноси!

Я не слишком коряво выражаюсь? Думаю, не хуже вас!

Что делать, если человек при общих запорах страдает частным поносом? Что делать? Что же делать? Что делать? Укреплять его во время страшных поносов или прослаблять в горькие минуты запоров? Что делать? Это основной вопрос нашей государственной жизни – что делать?

Мой народ, конечно, сейчас не является объектом для подражания. Ворья в нём до …, если честно, стрелять – не перестрелять! Мой народ сейчас воров не трогает, а вот к честным людям всегда относился плоховато, никогда не ценил честных. А вот всякая мразь и шушера у него всегда в первых рядах! Это я знаю точно, хоть некоторые и будут с пеной у рта оспаривать иные тезисы!

Я уже этих сук на рынке наизусть всех знаю! Как прописи! В своё время я так не знал поэму Маяковского «Владимир Ильич Ленин» или «Облако в штанах», как это. Подходишь к этой суке в белом как бы накрахмаленном халате с грязными, жирными пятнами у всех набитых карманов, в тот самых исторический момент, когда она из себя дипломированную выпускницу Cорбоyны корчит, гнида, и, будучи в смиренном состоянии, говоришь, нежно так, вкрадчиво, чтоб всем понятно было твоё намерение: «Дайте мне, пожалуйста, сто килограмм макаронов! Вот тех, косеньких, если можно! Нет, отвёрток не надо! Винтов этих не надо! Косеньких, я сказал!»

И говоришь специально не «макарон», а «макаронов». Так оно будет лучше! Это трогательнее как-то, человечнее. Так оно! И замираешь в истоме, как дурак на холме, думая, что же сейчас будет? Что же будет, Господи? Благом ли будет твоё провидение? Верны ли шаги твои? Там ли жесчуг твой? И Оно случается, всегда случается!

Она, женщина, тут же, обдав тебя стремительным, как шило и проницательным, как рентген, оценивающим взглядом – мать, начинает вешать данные макароны. Длинные такие. Итальянской выправки. Штопором. И вешает она их, прошу заметить, не как Франциск Блаженный ведьм вешал, со слезами на всех глазах и скорбию в теле, а точно так же, как злые фашистские захватчики добрых партизан вешают – без любви, без вдохновенья, без слёз наконец, без пиетета, без уважения их человеческого достоинства, имманентно вешает, как сук каких-нибудь, как курицыных сынов! Амбивалентно вешает, телесно – вещественно. Вешает, как фокусница, глаза поймать невозможно, чуткие пальцы быстры, пиленые гири летают у неё так, как клавиши в руках у Рихтера, стрелка мечется, словно у неё предынфарктное состояние или она сейчас соскочит со шкалы и уйдёт домой. Все весы оклеены кусками какой-то мясной грязи, не пугайтесь, это весовой балласт, он помогает ей перетягивать чашу весов в свою сторону! Она борется с правосудием и Минервой, как львица. Так и не остановив бешеных стрелок, и ещё не окончив набивать цифирь, продавщица уверенно говорит вес, и на испорченном детском каликуляторе начинает деловито стучать пальцем по клавишам.

Деловитка моя ненаглядная! Как я тебя люблю!

– Двадцать семь-пятнадцать! – уверенно говорит она, а в глазах у неё прямо написано: «Како кароши макарён! Како кароши! Ви только посмётрите, како кароши! Изьюм!

А я стою, улыбаюсь, как последний дурак, и думаю: «Ну, попроси меня на бедность, дам ведь, не позорься, не играй в эти жалкие игры! Смешно это!»

Не говорит, хоть тресни, стойкая как грустная антифашистка Зоя Косьмодемьянская, продавщица продолжает изображать из себя честную школьную девочку в лямках. Ну, хохма! Дышать темно!

Она обманывает нагло, в лицо, и нет в ней ничего женского. Я трогаю её волшебной палочкой, и она мгновенно превращается в серую крысу и тут же убегает под прилавок. Пусть обманывает теперь других крыс, а людей обманывать не надо! Вон, говорят, на нашем полигоне заметили крыс размером с собаку! Я бы не поверил, если бы мне не сказали.

Вообще наличие половых органов не делает большинство женщин женщинами. Когда к этой массе начинаешь приглядываться, трудно не испытать отвращения и содрогания. Ха! Когда я работал в одной препарщивеньком издательстве, там было полтора мужчины и много существ противного пола. Иначе я не могу их назвать. Но в качестве компенсации, что правда – то правда, была одна настоящая женщина.

Сейчас, что там говорить, шариковы не кошек давят, как раньше, и не ездят на раздолбухах с клетками, а ходят в рясах и заседают в кабинетах в качестве градоначальников, изображая из себя профессоров от инфантерии или бизнесменов. А настоящие профессоры преображ-жжжжжжженские по свалкам лазят паче чаянья в бесплодных поисках подмоченного печенья и чёрствого заплесневелого хлеба. И шариковы уже почти научились всему, что свойственно людишкам, манерам там всяким изячным, зубы вставили, а настоящие преображжжженские скоро гавкать начнут: «Гав! Гав! Гав!».

Наше государство – это один огромный сумасшедший экспериментатор, делающий народ то Шариком, то Шариковым по-своему произволению! И что ему в голову взбредёт в следующий раз, никто не знает. Меня это сознание стало мучить недавно, как умерли мои честные родители вместе со своей страной, и как я понял, что будет ещё хуже и править будут отбитки и прохиндеи мирового масштаба.