Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

Глава 19
Ветер в Парусах

Сейчас улицы полны странной буйной молодёжи, страстно желающей размножаться, или, как это она сама называет – «любить». Одни стоят, прикалываясь, толпами около подвальных канфертериев, с банками железного пива в руках, парни и девицы, неистово ругаясь матом, другие проезжают на чёрных огромных мотоциклах по дротуару, как грозные ковбои ночи, и сами себе тогда кажутся такими загадочными и исключительными парнягами.

Как я завидую им!

А вон девушки!

Им нечего делать и они беседуют с сотовыми телефонами и показывают картинки на них своим парням. Те показывают картинки на своих телефонах, и такое время-провождение может продолжаться часами, пока не наступит понимание, что они любят друг друга нешуточно.

Как заметили исследователи, если словарный запас говорящего попугая превышает словарный запас дрозда на сорок процентов, то на сегодняшний день словарный запас обезьяны гиббона в два-три раза больше словарного запаса юных жителей Нежнотрахова.

Это не я говорю, это местный университет разродился.

Как говорится, в спину дышит молодёжь – от неё ты не уйдёшь.

Это чудо, супер-жлобы нашего восхитительного времени! Им принадлежит будущее. Это их время!

Чудо!

Они ничего не хотят знать об огромном окружающем мире, их интересуют только тачка, бабки, девки.

Все три слова они объединяют одним словом – «бабло».

Это слово столь же музыкально, как слова «фаблио», «терракота», «мазурик», «роуминг», но я его почему-то не люблю.

Есть и другой полюс общественного расслоения и неприязни.

На углу стоят новые бритоголовые парни – Харистиане новой закваски. Им ещё придётся строить новую страну, и уверенности, что у них при их простоте это получится, у меня нет.

Кто-то работает, ничего не производя специально или по наитию.

Кое-кто ходит на работу, не представляя, что производит в полусне жизни.

Кто-то вовсе не ходит на работу и благодарит дядю, оставившего наследство или удачу с ветром в парусах.

Но большинство надёжных граждан либо откровенно шляется, не зная, чем себя занять и где взять деньги, либо зарабатывает налево и разбоем.

На улицах шляется много беспарточных девиц, часть из них ищет скорых на руку женихов, часть – быстрых на кошелёк клиентов. Последние бросаются к любой проезжающей машине и наклоняются в окна для прояснения цен на свободную любовь и услуги. У них быстрая мимика. Появляется здесь и Марина Мохноногова – здешняя знаменитость сексуального рынка. Я не буду называть её конспиративную кличку, ибо она очень неприлична. Она не ведёт себя столь нагло и вызывающе, как вокзальные девицы. Она – настоящая леди. Она брезгливо смотрит на хищных и невоспитанных девчонок, ещё не вполне осознавших жизнь. Она проходит мимо, не замечая их. Она работает только с серьёзными клиентами и только по предварительному вызову. А эти беспёрые сцыкухи только сбивают цену и губят настоящее живое дело! Тьфу, какая гадость!

Но всё равно, всё равно жизнь полна красок, переливов, оттенков. И она знает это.

Мир живой прекрасен, и столько в нём всего! Как он удивителен и причудлив! Это – сейчас.

На фотографиях же всё другое. На фотографиях нету красок, всё – серое, коричневое, или зеленоватого отлива. Избы, лавки, офицеры в эполетах, брички и мосты – всё одного муторного, непередаваемого цвета.

Дома везде похожие один на другой и сделаны явно одним и тем же архитектором. Наверно в молодости ему не позволили повеситься от первой любви, и свою неприязнь к жизни и людям он перенёс в сферу архитектуры.

Это абсолютная фиксация уже отгоревшей, совсем незнаемой нами жизни.

На первых этажах городских зданий ютятся обычные во всех городах лавочки с робкими названиями: «Скобяные товары гражданина Антонина Гр. ЕвнуховЪ», «Свечи и Церковное Сало», " МылоЪ и Пряники», «ЦирулЬня купца Бобякова», «Старые ШмотЪки и Дрова», «ЕлдуховЪ. Целебныя Примочки и Магические Травы на заказЪ», «ПубЪ. Дом мадамЪ МохотЪиной», а также «СобЪбаки графини Шмотт, за углом».

Много лавок вообще без вывесок. Местные жители просто по привычке знают, в какой из них – что, и потому ходят вслепую. Они так и уходят в перспективу улицы, совершенно не прекращаясь. Тут можно и без глаз жить, на кой они нужны, всё равно посмотреть не на что! Хозяева лавок, вышедшие на парад по поводу фотографирования стоят, выпятив великие животы у входов в свои гордые, прибыльные заведения и внимательно поглядывают вперёд. Квартальный Аветадрон Ильич Шпок стережёт их многократное спокойствие. Иногда на фоне картонных мокрых от слёз колонн и иной кастрюльной роскоши в белых чулках и прелестных кокошниках, с улыбкой до пупа позируют приёмные дочери престарелой мадам Мохоткиной. Они все в белом, в этаких детских распашонках. Бедокур аля Трипло возится около огромного аппарата, сверкая праздничным магнием. Заведение приличное и мадам Мохоткина, сильно озабоченая впечатлением, производимым её девицами, сама распоряжается фотографом. Это сказывается на результате. На фотографиях это хорошо видно. Девицы очень стараются навсегда остаться в международной памяти поколений. Они строятся несколько раз, и всякий раз – по иному. Иногда на фотографиях, снятых в пыльном уличном пленэре, фунциклируют мелкобуржуазные дамочки с муфтами и бедно одетые дворники, с фаловыми ведьмиными мётлами, крепко прижатыми к грудям с лямками, с огромными вёдрами в руках, почему-то своим видом вызывающие умиление у всех либералов и их, прекрасно откормленных для будущего убоя, жён.

Глава 20
Губернатор Шелкомилов

Признаемся сами себе, что Нежнотраховым город прозвали в очень древние времена 17 века, когда нравы были хоть и изнеженными, но в достаточной степени грубыми и ужасными. До Шелкомилова в городе нельзя было сыскать ни одного деревянного пьянино, были толико Киевские солохменные рояли, хотя также было две сломанные механические фисгармонии, игравшие одну и ту же гармоническую мелодию, на бис – «Мальбрук собрался восвояси». Много чего было! Было несколько погнутых жостовских балалаек, примерно четыре с половиной гармошки, из них две губных, аккордеон и одна гуттаперчевая волынка, захваченная у француза Альбона Меже в обозе 1812 года.

Город, терявшийся в исторической перспективе, звался тогда Забуёвым-Визгловым, и согласно идеалистическим представлениям того времени, полностью соответствовал своему названию.

В Забуёве до губернатора Шелкомилова было жить очень плохо, и это знали все. Тротуары были лунные, воду пили грязную, девки были сплошь гулящие. И все знали о том, и нудели постоянно. Так что увидеть в городе улыбающегося человека было гораздо труднее, чем узреть инопланетянина. В тот исторический момент люди жили мало, лет до тридцати, а потом списывались в старики и, быстро спиваясь, они исчезали столь же бесследно, как и память о них.

Так было до Шелкомилова. Шелкомилов был водоразделом, отделившим старую безнадёжную жизнь от новой – надёжной. Потом, с ним всё изменилось и приобрело ясные очертания.

Итак, как говорят, в то время губернскими делами распорядился новопреставленный губернатор Щелкомилов, который и поспособствовал такому приятному названию города, будучи человеком эмоционально развитым и с крайне раскрепощённым типом мышления. За краткий период своего восшествия он мило перещёлкал всех местных девиц, приучил их всех ко французской любви, выправил кривой горизонт и расширил до беспредела три центральные улицы, чтобы был парадный с гиком выезд, позже названный Девицким, замостил две из них – Навозную и Крутояйцную завозной остзейской брусчаткой, ввёл кое-где нужную выгребную канализацию и доступно объяснил горожанам, как ею втуне и правильно пользоваться. Жизнь ожила. По улицам носились толпы нестриженных детей, похожих один на другого, как две сопли, и все поразительно похожие на господина Шелкомилова. Люди, хотя ничего и не поняли, но были ему благодарны по факту. Особенно радовались местные девки, которых мёдом не корми, а дай одного – потрахаться с настоящим добрым человеком и настоящим мужчиной. Лишь бы у настоящего человека ноги были, а остальное – приложиться!

Взамен частого колесования и сжигания на костре по решению синодальных властей была введена новая казнь – провинившихся обывателей секли до смерти померанцами и флёрдоранжем.

Хотя вони и сора на улицах и не стало меньше ввиду мясных лавок, наезжавших одна на другую, и ароматной свинской бойни на центральной Красной Площади, самой красивой в городе по мнению знатоков, но у маститых старожилов стало зарождаться постепенное бюргерское самоуважение и новое проникновенное блюдение нравов. Началось возрождение зарытых при Плевне традиций. Люди стали собирать впрок почтовые марки и аптекарские бутыли.

Губернатор же все дела по-прежнему делал наскоками, и иногда наскоки были настолько удачными, что он сам радовался своим успехам, как ребёнок. Частые бунты сыроделов, дубильщиков и ткачей он жестоко подавлял горластой оловянной пехотой и напалмом, предварительно объясняя провинившимся за что, кого и как он будет натурально убивать. Надо отдать ему должное, объяснения его были прозрачны, слово своё он держал неугомонно. Такого рода мудрое поведение способствовало водворению спокойствия, совершенно чуждого сомнения и рефлексии. При повышенном градусе провинциального патриотизма фейерверки стали настолько обычным делом, что их устраивали не столько по праздникам, сколько даже в серые школьные будни. Шелкомилов стал сажать деревья и предпочитал породы южные, изнеженные, экзотические, какие приживались в наших краях только под угрозой насилия и смерти: сладострастную назорейскую сикамору, сильную африканскую лиственницу, мощные ливанские кедры и кривокупые оливы. В конце правления даже охватистые чёрные сомалийские баобабы населили его оранжереи. Не покладая ни днём, ни ночью рук, он вёл жестокое сражение со здравым смыслом и великими законами природы. Около каждого древа баобаба, уже шумевших могучими вершковыми кронами, он выставил солдата с дырявою лейкой-наптю и фригийским фитильным ружьём «Ура». Так как денег на все хозяйственные экзерсиции катастрофически не хватало, он приказал красить самые важные фасады яркой красной трофейной краской – самой дешёвой, самой яркой – оранжевой охрой. Беднякам было приказано удовольствоваться зелёной травяной краской, которую делали из затонского камыша. Он любил давать звучные названия улицам и тупикам, имея к этому вкус и твёрдое понятие. Так улицу Петроклюевскую он нарёк улицей Первого Наития, улицу Красных Фонарей – улицей Новой Первопоцелуйчиковой, а в дальнейшем – Большой Целковой. Улица Антониева Огня стала Прелюбодейской Галерной.

Тут надо открыть читателям маленький секрет, без которого многое в истории нашего вечного поселения не может быть понято адекватно.

Так позвольте вам доложить! Я буду рад любому внимательному слушателю.

Глава 21
Алкаш Макушкин

Нет, нет, сначала мы прервёмся, чая перенестись в прекрасное и ухоженное помещение, в котором бывший менеджер по мягким игрушкам Франс Голубович мечтательно смотрит в окно банка, где он работает без просыпу третий год. Вот уже более полчаса он смотрит в окно, где двигается этот шарико-подшипниковый шарнирный феномен, бомжирующий алкаш Макушкин.

Двигался, двигался, а потом упал и лежал в луже. И пошевелившись робко, как-то театрально и зло засмеялся, упал навзнич, и как какой-нибудь Нижинский или Фокин, облачённый в подобие шляпы, весь в расстёгнутых до пупа штанах, сквозь которые светилось немолодое лунное тело, успокоился. А потом долго не двигался, а потом зашевелился синкопами, поэтично встал на карачки, снова зашевелил конечностями и стал ловить чертей. А потом, изогнувшись, как поражённый бешенством, упал на спину, и уполз из широкоэкранного окна, из лужи великой, оставив межу, след и ощущение детской радости в сердце.

 
Оти-поти, Оти-поти,
Оти-поти, Оти-Гусь!
Если денег не вернёте,
Вашим флагом подотрусь!
Вашей птицей, вашим гимном!
Верный ИМНО! —
 

протяжно пропел, как муэдзин в долине Бекаа, и встрепенулся.

Святой дух пришёл к нему и сказал: «Хочешь в Европу?»

– О да, да! – ответил он.

– Ну, пошли!

– А быстрее нельзя!

– Тогда побежали!

– О как всё взнуздано!

Тогда счастливый Голубович взял шприц, неистово ширнулся и, стремительно ускоряясь, своим ходом отбыл в Вену.

Глава 22
Детали мировой истории и переименование Нежнотрахова

До прекраснодушного Шелкомилова, я уже говорил, кажется, город НежнотраховЪ вообще ведь назывался просто городом Нижним Забуёвым, а раньше бог весть как, и любому дураку сразу становится понятно, какое название лучше. И это стоящее дело – переименование – надо отнести к светлым заслугам градоначальника Шелкомилова. Знал Шелкомилов толк в словах, фразах, поворотах темы, знал, бестиарий, нечего тут спорить! А потому и миловал, что был он Шелкомиловым. А будь он Грознобуевым, то был бы парнем …вым иль каким-нибудь Прихлоповым Тарским, холопом господарским, так бы всех и перекокал в первый же день соития, тьфу, творения. Вот что значит фамилия! Фамилия много значит, если не всё! Очень много! Так что не всё было так плохо у нас на родине, как некоторые клевещут!

Какие же Ффамиллии предпочтительны для нас? Простые в первую очередь!

Машкин. Бумашкин. Кармашкин. Додо.

Ничто не вечно под Луной, в том числе и мирская слава. Ну, зачем ему было приглашать с гастролью знаменитого итальянского мага по имени Фентиполь, ну зачем?

Тут и своих магов и колдунов хватает!

Фентиполь помимо карточных фокусов и глотания шпаг небезуспешно сражался в своём кабинете с перманентным женским бесплодием, и благодаря восхитительной всепроницаемости, ушлости и феноменальной быстроте своих лучших, прекрасно тренированных сперматозоидов, бесплодие всегда побеждал с честью. Слава о доблестном рыцаре-гвельфе гремела в округе, умножая одновременно и Авторитет самого Шелкомилова, и численность юного обывательского пополнения, появившегося на свет, пока в один прекрасный момент добрый Фентиполь не был пойман в покоях графини Самы Смоквиной, раскоряченный за воровством столового серебра и львиных королевских подтяжек.

Сладострастного шпагоглотателя забили в колодки и на следующий же день закопали в соломе.

Это был первый звоночек славному градообладателю Шелкомилову, на который тот, к несчастью, не обратил никакого внимания. А надо было бы обратить, надо было бы! Но если бы не другая досадная оплошность Шелкомилова, состоявшая в том, что его застали в градоначальническом кабинете, длительно рассматривающим в лупу собственный свой член, править бы ему ещё долгие годы, может быть, сотни лет. А так по анонимному навету с согласия изумлённого императора тайно сняли его и отправили в северные округа, где важная природа располагает к рукоблудию меньше. Там он и погиб впоследствии от преизбытка чести и гигантских вшей-людоедов.

В самом деле, ну займись он в своём кабинете каким-нибудь спортом, разглядыванием альбомов марок или фотографий (О чём я говорю – тогда здесь ещё и колеса не было!), ничего бы не было с ним. А тут лупа, член, и самое страшное, всё это под фигурным портретом его высочества господина Императора! Карбонарий, истинный карбонарий с неясными намерениями, и это надо было срочно пресечь! И пресекли. Он не сопротивлялся и даже, я бы сказал, не пискнул. Собрал в котомку слесарные, медицинские и иные инструменты, втянул голову в плечи и вышел к епоной матери. Больше его не видели. Здесь всё так, как на троне, так большой начальник и все пятки радостно лижут, а как размазали его по стенке, так размазня на стенке, и ничего тут не поделать! Но память о Шелкомилове, распространяемая в сплетнях удовлетворённых им девиц, умноженная легендами, осталась. Осталось красивое название города – НежнотраховЪ. Мало ли этого для того, чтобы человек навсегда вошёл в мировую историю, мало ли? Не мало! Но с исчезновением Шелкомилова история не прекратила свой неумолимый дневной ход, и нашлись новые городские буйны головы, ещё почище этой.

Глава 23
Волею Истории

В Буеновы времена по повелению малолетнего, тогда несколько ненормального, и даже отчасти полностью невменяемого, невесть откуда взявшегося на головы местных обывателей императора Кирилла Седьмого Сладоустого, волею божьей НежнотраховЪ вдруг сделался открытым городом. По заливному лугу, простёртому под зелёными холмами за рекой Матрасной обывателям и кузнецам неожиданно позволили выпас коров и овец, что способствовало торговле и успешному лозоплетению на обычных местах.

Доходы взросли, как на дрожжах, увеличив общее благосостояние и повальное пьянство.

Однако благоденствие не могло продолжаться долго, ибо днём император летал на надувной резиновой женщине, а ночью пил кровь невинных дев и молочных младенцев.

На бирже началась бурная эрекция. Акции ползли вверх, как на дрожжах. «Порннефтегаз» тоже лез вверх. Потом недоумённому взору предстало нежданное «боковое движение», по сути обозначающее флуктуацию курса, или так называемая «боковуха», а потом всё рухнуло в тартары поднебесные.

Не успело дело произойти, как об том все уже знали.

– Всё рухнуло! Всё рухнуло! – побежал по улице учитель слова божьего Ипполит Макаррович Трамвайский, размахивая разбитым моноклем, авоской с газетой «Анарейские Вести» и белым кисейным башмаком на шее.

А тут и галантный император в тартары улетел на любимой резиновой кукле, которую слишком надули жидким гельем исполнительные французские гувернёры.

Глава 24
Продолжение Хроник Фиглелэнда

Его сменил временщик по имени Тимур Берта Кодлоев. Временщик Тимур Кодлоев хотя в пику предшественнику всегда ходил только ногами по грунту, в бога не верил и законов всемирного тяготения не чурался, был страшно жесток по отношению к женщинам и детям. Однако при этом жён своих любил и имён их всуе не забывал. Однако косвенно было видно, то наряду с неоспоримой подлостью и хитростью он наделён ещё и аристократической болезнью Шерушито-Альцгеймера. Он мог помнить наизусть целые страницы Вильяма Шекспира, но тут же забыть имя только что пришедшего к нему человека. При нём были великие победы и свершения, но народ голодал и дох повсеместно. Для поддержания народного желудка на окраинах империи решено было посадить крапиву и лён. Пионеры пели стройные, нежные песни, и рабочие со стальными кирками на плечах маршировали по широким проспектам. Все улицы были переименованы в такие названия, что старики не могли сдерживать тайную улыбку. Неуёмная жажда славы бросила Тимура Кодлоева и на телевидение, где он устроил интерактивное шоу со своим участием и участием своих женщин. Сначала женщин одевали пряхами и швеями, но потом стали показывать и без нарядов. Передача имела бешеный рейтинг, ибо помимо того, как ест диктатор, в ней перманентно демонстрировались стриптизы и разнообразнейшие половые сношения. В это время Тимур потребовал полную Нобелевскую премию за Сохранение Мира в Отдельно Взятом Месте, и ему её дали с облегчением, так как знали, что с её получением он умиротворится и отстанет. Агонизирующая экономическая деятельность в его время свелась к немногим вещам, по большей части подрубившим здравый смысл и пожелания граждан. В некоторых передовых районах возвели стометровые соломенные ветряки, с целью получения улучшенного электричества, в других – поля засеяли нежными трюфелями с целью дальнейшего пополнения белкового рациона богатых людей. В городах шили рациональные плоские тюфяки, годные для экспортных нужд. Ветряки прослужили три месяца и были снесены ураганом, трюфеля на полях расти не возжелали, национальные тюфяки иностранцам не понравились совершенно и были отданы в сиротские дома. Проправив тридцать с лишним лет при потупленном, жалком народе, грозный временщик Тимур Кодлоев захандрил, слёг, да и умер от триперутротрипохероксиза, злокачественного стригущего лишанья и полного адаптивного маразма в возрасте неполных сорока восьми лет, оставив в должности отменнного наследника Ферапонта Бузуева, которого тут же свергла дубовая военная хунта. По смерти Кодлоева и смещении Бузуева кланареты режима попытались было первого обожествить, но в обожествлённом состоянии он пребывал недолго – всего лишь сорок восемь часов, после чего был выкинут из Чертога Славы на голый снег, где его отъявленный труп разорвали пьяные патриоты – пятая нога родины. Как столь отъявленный тип попал в столь высокие государственные сферы, навсегда осталось загадкой для подавляющего большинства гнилоурцев. Как всегда загадка выяснилась уже после смерти персонажа, а при его жизни все его любили. Была ещё одна загадка, которая не выяснилась. В правление Железного Тимура, как его прозывали, у него был Государственный Кабинет, огромное помещение размером с футбольное поле, где великий кормчий страны обдумывал космические планы. Сзади огромного стола стоял трёхэтажный Сейф, куда исчезали произведённые населением материальные ценности и золото. В журналах хроники часто показывали этот сейф с бесконечными полками, уставленными слитками золота, коробками бриллиантов и рубинов. Этот сейф был гарантом будущей весёлой жизни народа. Стоял он в пуленепробиваемом стеклянном кристале и вид имел внушительный. Однако, когда после смерти любимого диктатора правительственная Комиссия пришла ревизовать бурное народное счастье и открыла так называемым Государственным Ключом дом-сейф, она увидели не аккуратно расположенные золотые слитки и алмазные ящики, а огромную кровать с набросанными на ней чулками, засохшими розовыми лепестками и тягучими латексными презервативами. За грядушкой стоял красивый пыльный торшер, за торшером – кондиционер, а на столе круглилась полупустая бутылка виски. Поверхность кровати при этом обследовании имела такой вид, будто по ней только что проскакала дивизия пьяных конников в полной амуниции с оружием и обозом.

Денег не было! Народных денег!

В скорбном молчании, переваривая увиденное зрелище, Комиссия единодушно посмотрела на остатки народного счастья, заперла скрипучим огромным ключом это кромешное безобразие и, опечатав большой мастичной печатью мощную сандаловую дверь, не говоря более ни слова, в великом смущении и тоске навсегда удалилась восвояси.

А соловей всё пел в далёких полях, славя свою вечную, святую любовь.