Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

Глава 12
Сон в руку

Он заснул и взвидел историческую сонную картину. И вот приблизительно таковую: на пёстрой площадке, по которой толпой плавно гарцевали конские павлины, стоит стул и на нём сидит какой-то хмурый субъект с зеркалом и смешным стилом в руке. Чуть сзади пристроился другой тип, сомнительный, можно сказать, педэрастический.

– Пифагоровы штаны во все стороны равны! – звонко говорит мутный, жёваный жизнью тип, случайно оказавшийся математиком Пифарогом, говорит и добавляет тут же ядовито, обращаясь к обалдевшему императору, вежливо стоящему поодаль и выслушивающему весь этот бред: «Вы кто ваще? Легионэры? Идите на …! Все! Я сказал! Пифагоровы штаны во все стороны равны! Я Пигароф! И вообще, прекратите загораживать мне солнце! Вы, подлые степные аншлюсы! Прекратите! Челаэк! Что вы стоите как заяц в церкви? Позовите полового!»

Пифагор. Сказал. Посмотрел.

Сказал, помолчал и заржал во весь голос. Император, услышав такое, понятное дело, упал на..пу от неожиданности и, опомнившись, тут же приказал угомонить этого нахала – прибить многотонной тигровой столешницей.

Что и было сделано незамедлительно.

А тут и проснуться бы к месту.

Глава 13
Вторая Кунстфюрская речь Алеся Хидляра.

«Государственному деятелю, призванному взять на себя тяжкий груз национальных реформ, рано или поздно придётся решать вопрос, что ему делать с кланами инородцев, в разные антинародные времена разными способами узурпировавших львиную долю мест государственного аппарата и иных стратегических, хлебных мест. Ясно, что народный баланс должен быть восстановлен. Ясно, что многие из тех, кто будут лишены синекур, которыми они питались и намерены были питаться бесконечно, будут недовольны. Но эти люди должны будут заменены в Новом Государстве, если оно рассчитывает существовать. Уже сейчас, когда кто-то поднимает этот давно презревший вопрос, его сразу же норовят обвинить в «фашизме» и всех прочих смертных грехах.

Да, увольнение многих инородцев, невесть как попавших во власть – есть несправедливость для них. Но в сто раз большая несправедливость по отношению к славянскому населению, славянскому большинству – вековое нахождение чужих на наших местах.

Нас призывают забыть об этой вопиющей несправедливости, «не обращать на неё внимания».

Но мой народ, если он имеет намерение существовать на свете, а не быть уничтоженным, как были уничтожены испанцами индейцы в Южной Америке, обязан заняться собой. Он обязан понять – его дело, кто им руководит: кучка временщиков, не связанная с большинством населения ничем, или кровно связанные с ним люди одной расы.

Если этот вопрос не будет решаться, и все поры государственного организма будут захвачены инородцами, мы погибнем! Убрать несправедливо занявших наши места – справедливо и правильно! Справедливо то, что справедливо по отношению к большинству».

Тут прервалось повествование по вине радиво, нагло вторгшегося в святую святых.

Шла радивопостановка, и, судя по накалу, шла давно:

– В машину, девочка! В машину! Мы уйдём от этих копов!

– Как мы уйдём, как мы уйдём от этих копов?

– Как-нибудь! Уйдём!

– Как? Как уйдём, когда они настигают нас!

– Мы уйдём от них!

– Как? Как?

– Как-нибудь! Пусть звезда удачи осветит наш путь! Да убери ты эту гадость!

– Ва-у! Какой ты храбрый! Может, нам самим за ними погнаться, раз мы так сильны?

– Прекрати юродствовать! Ты же святой! Святой не должен юродствовать! Нагоняют уже ж!

– Хорошо! Кстати… А где моя Пиплия? Где моя Пиплия? Ты не видел мою Библию?

– Ну, не нервничай так! Чёрная истрёпанная?

– Да, где она?

– С оторванным углом?

– Да, да, где же она? Давай её мне скорее!

– Вся залитая кофием и какой-то гадостью?

– Да-да!

– Со следами селёдки на корешке и ногтя на форзаце?

– И это ты знаешь? Где она?

– Тогда знаю! Она в банке! Мы забыли её около трупа охранника, когда перекладывали деньги в сумку! Я ещё подумал, не помолиться ли мне за бессмертную душу охранника?

– О мамма-миа! Ты забыл мою Библию около трупа этой обезьяны?! Мамма-миа! Я только хотел помолиться! О мамма-миа! Чессалукко тромбозо анусимус! Мазуччо попполо! Трикадур! И не мог сказать!? Друг!!! Трипполо барчо! Фаллос бамбино пиззо! Куззо делла муччо! Дьяболо фьоре! О моя маленькая хорошая Пиплия! Я возвращаюсь! Будь что будет! Тык флюга хус! Санта Мариа дьябло хэро!

– Куда? Там полно копов с фотоаппаратами! Куда? Это так опрометчиво!

– Плевать! Наплевать на вас всех! Как вы мне противны, как омерзительны! Тьфу на всех вас! Тьфу! Как я буду жить без своей маленькой Пиплии? Без «Екрэзиаста» наконец! Я не такой безбожник, как ты! Я не могу без покаянной молитвы и суесловия! Кстати, а где моя сумка!

– Ты же сам сказал, что у тебя всё схвачено, и ты её взял!

– Я сказал? Я? Неужели я мог сказать такое! Ты что, забыл мою сумочку на месте преступления? На ней мои отпечатки пальцев, особенно левого! Мизинца! На Пиплии моя фамилия! И перчатки там же остались! О мамма миа! Ладно, теперь из-за тебя мы без мамы, Пиплии, без сумки, без денег и без отпечатков!

– А где Клара?

– Кто такая Клара?

– Одна женщина!

– На ферме! Или в другом месте! Хорошая женщина! Она всегда зарабатывала на жизнь тем, что у нее было!

– Это не женщина, а стакан сока манго в жаркий июльский полдень! Да она была бедна, как церковная мышь!

– Мышь-не-мышь, а у любой женщины, даже у самой бедной есть нечто помимо её бедности!

– И что же это?

– Красота, к примеру! И особо – некоторые детали красоты!

– Какие? Жопа, что ли?

– Жопа! Жопа! И жопа – тоже! Не надо так! Хватит болтать попусту! Вперёд! Нас ждут великие делишки!

– Не врежься только в эту херовину!

Глава 14
Краткая и выразительная

Измену порвать – то порвали, а что делать дальше, не знал никто. Только обо всём догадывались лучшие из лучших, не зная, как и чем выразить невыразимую правду.

Но как-то всё устаканилось, много погодя. Стали искать восстановителей разрушенного народного хозяйствия, и как всегда нашли на заимке Столпниковской, в укрытии, под квёлой туземной берестой. Они сидели там, боясь выдохнуть свежий воздух, и не шевелясь. Пахло прелой смородиной и древними черкесскими пачулями. И арестовали всех оставшихся в живых. Арестанты потихоньку убрали весь мусор и тлен, расширили улицы, и город стал много краше и светлее, чем в прежние времена. Только жителей в нём почти не осталось вопреки прогнозам синоптиков, а только следы пуль на фасадах старых домов.

Глава 15
Про астрологов, Мошу в пустыне и Мэра Сцыкухина

Чрезвычайно популярные в то время астрологи Звездафал и Луновульв пророчили отменное положение планет и полный успех всех деловых начинаний.

Они были честны, открыты для народных глаз и в рамках всеобщей сосредоточенности латали заплаты без иголок, а также спали на ржавых антикварных лопатах.

Недалеко оставалось до Талльских операций без инструментов и наркоза.

Народ свой они недолюбливали, предпочитая ему туманных гвельфов и мускулистых гибеллинов.

Их слушали, растворив беззубый рот и закрыв глаз, как Мошу в пустыне, толкая вперёд нудное время полнотой знания и силой истинной веры. И не было усомнившихся и колеблющихся, ибо их убили бы сразу, в плепорцию, камнями-голышами, столь обильно разбросанными по берегам реки.

И пошла, пошла жизнь широким потоком, пошла, устремлённая в заоблачные дали ожидания земных благ и вечной любви на небе и земле. Обещали всем времена Роз и Инвестиций, что, в сущности, было одно и то же. Обещанного ждали тридцать лет, три года и три месяца. Иногда видели его тень и хвост, иногда ноздри щекотал его сладкий запах, но само Счастье так и не показывалось. Звали его – не дозвались. Кликали – не скликали. Когда палками стали в осоке ворошить, выползло из осоки чудо биологическое и многих покусало. Несчастьями же, напротив, город не был обделён, как знаменитым Клошмерлиным тифом того же года, так и Чёрной Коломянской Водянкой – другого.

Прошло восемь колов полезного времени, не разделённого на исторические промежутки и периоды.

Сменились неизвестные молчаливые поколения, не родившие почётных гениев, но умножившие разбой и невнятную смуту в сердцах обывателей.

Не было никаких свидетельств жизни в городе, и только пригороды по ночам вздыхали паровозами.

Потому, когда с неба по голливудской верёвочной лестнице с небес в белых лосинах спустился новый градоначальник мэр Никита Потрясаев, никто и не удивился ничуть. Все и так ждали обещанного второго Пришествия Господа нашего, и такой человек, как Потрясаев, мог быть заслан небесами в целях лучшего райского мира. Все ждали чудес, юмора, но мэр Потрясаев не выделялся из общего мэрского ряда своими талантами, шутками юмора вообще не поблёскивал, а если и выделялся, то только в худшую сторону – чрезмерной наглостью, грубостью и самомнением. Так как мировоззрения у него собственного не было, друзей он считал врагами и наоборот. Он мог часами кричать на провинившихся уборщиц, но разбитыми улицами не интересовался вообще. Он жил в мире искажённом, тяжеловесном, таинственном и невесёлом, как гроб. В конце после сильной дрессировки чёрных свиней-поисковиков, он стал искать подземные грибы трюфели под пологом леса, в местах случки огромных лесных кабанов, однако народ новой еды не признал и продолжил есть мушиные сухари. Поэтому когда спустя сто колов времени он исчез необъяснимым способом из своего кабинета, оставив дымящуюся сигару и недоеденный сэндвич с куриной ветчиной, никто долго не спохватился, а когда запоздало спохватились, кресло его уже остыло навсегда.

Говорили, что он стал бродячим проповедником и понёс знамя Еговы по стране.

Следующий мэр Сцыкухин, сразу же после вступления на пост, запаршивел и обрёл сомнительную славу. Часто видели мэра в кабинете визжащим, как виола, раздирающим себя когтями и специальными скрепками. Его уговаривали. Но мэр Сцыкухин, который и сегодня видел в вещем сне блох, сдаваться не собирался и верил в грядущую победу его административной правды. Тогда же на теле естествоиспытательного мэра вывелась сама собой порода гигантских блох, которых потом вместе с вятскими полынными блинами возили в Париж на Вторую Парижскую выставку. Верная гвардия Сцыкухина – заместитель по общим вопросам Феорд Курколкин и советник по кадрам Кнопп Бергольц-Белозёров солидаризировались со своим вождём и шли на врага полной грудью, пока последняя капля крови мэра не была выпита кровососущим гнусом.

И город поживал всё своей загадочной жизнью, не зная ничего о себе и держа внутри себя зародыши будущего своего великого народного счастья.

Глава 16
Нежнотрахов в XIX веке

Сердце человеческое! Сколько ты можешь выдержать за долгие годы жизни и мучений! К чему ты можешь привыкнуть в одиночестве и тоске! Нет такого безумия веры, которому бы не поставило предел разочарование опыта! Нет такого безобразия, которое бы не коснулось истинной святости на моей земле.

Если посмотреть на обычно потемневшую фотографию Нежнотрахова XIX века, вырванную из альбома гимназастки Эльзы Бакс, то можно всё-таки удивиться произошедшим с ним поразительным изменениям. Обычно такие фотографии тамошние фотографы снимали с крыш соседних домов, намертво закрепляя штативы, сидели на крышах, не боясь провалиться в гнилое железо, и высокая точка зрения выгодно оттеняла скромную физиономию нашего вечного города. Что важно, они, разумеется, чаще всего фотографировали главную, самую широкую и, я бы сказал, респектабельную улицу города, её визитную карточку. Что же видел объектив доисторического фотоаппарата? Видел он многое, но хотел ли?

Посреди не замощённой с времён создания мира, изрытой упрямыми ослиными копытлами улицы, лежали кривые пролетарские рельсы, устремлённые в далёкое счастливое завтра человечества. У дворов высились римские колонки, откуда после страстного нажатия била драгоценная мирная влага. Поодаль иногда погрохатывала пузатая пыльная конка, влекомая престарелыми четвероногими, пугая не умирающего от старости козла на верёвке своими острыми архитектурными рёбрами.

Однажды вервия перетрутся, и освободившийся козёл на радостях забодает здесь всех. Он имеет на это полное право, ибо недаром в его сердце накопилась жажда мщения! Я это знаю! Я вижу эту непреклонную ненависть в его упорных карих глазах. Му-у-у-у! – кричит он.

У него есть для этого все основания, он целый день смотрит на людей. Он понимает, какие это, в сущности, мерзкие твари и сволочи.

Му-у-у-у! Или всё же мяу?

Глава 17
Космодром в Кащенко.

Как тут сказать поторжественней?

А! Вот как!

Что бы не случилось посреди Большой Дворянской, Госпожа История мерно шагала по планете, меняя преданые поколения и поимённых божков. Так прошло ещё триста колов положенного времени, не разделённого на промежутки. Нажива далеко продвинула прогресс, изобретая станки и изящные самодвижущиеся телеги. Ещё дальше ушли палительные военные агрегаты, вплотную придвинувшись к изумительному, истребительному пулемёту «Максим» – лучшему изделию английских колонизаторов. Гигантские дредноуты день и ночь бороздят просторы мировых океанов, рассекают их вдоль и поперёк, сея размышление в рахитических туземцах и аборигенах. Япония уединилась на несколько веков за велиим яшмовым забором, не понимая посыла и мессиджа благотворной «Пиплии», сбрасываемой каждую субботу из вертолётов на древний Кабаний Пляж, где император любит делать харакири своим подчинённым. Весь пляж уже завален Пиплиями по пояс, и ходить по нему неприятно и опасно. Но паломники уже изгнаны с пляжа и частично перебиты кривыми японскими самураями из отрядов Куесоси Хамоёки.

Мир не стоял на месте. Мир изменился. Новая архитектура, новые технологии, новые веяния в широком смысле продвинули его далеко вперёд… А что же изменилось в Нежнотрахове? Что?

А в Нежнотрахове всё по-прежнему. По-прежнему растёт низкая призаборная трава порейон, питающая ласковых японских козлят. Дом с Совой по-прежнему продолжает благополучно разваливаться в проулке Комсомольских Надежд, церковь Привнесения Господня на самом берегу водохранилища уходит в адскую топь со скоростью двух миллиметров в год и через две тысячи лет может уйти под землю. По-прежнему бабы молотят рожь на электрическом скором току, Комбайнёры пьют колодезный самогон, а друзья-пионеры пошли по грибы для бедных вьетнамских детей. Они продадут грибы, купят кисточки для канцелярского клея и пошлют их в письмах ласковым вьетнамским детям.

Очередная волна переименований настигла город и на время поглотила его. Бывшая Большая Дворянская, пребывавшая долгое время Проспектом Революции, наполовину снова стала Большой Дворянской. Деревенские дворяне во втором поколении, населявшие её, не выказывали по этому поводу ни раздражения, ни особого восторга. Им было на всё наплевать. С вывесок исчезли упоминания о революционерах с причудливыми названиями. Их место заняли какие-то вообще туманные, никому неизвестные фамилии. Появились статуи смурных королей, якобы когда-то правивших здесь, но ввиду слабости памяти жителей города над ними чаще подтрунивали, чем выражали им уважение.

Когда один крестьянин в начале прошлого века (в тот момент, когда пузан фотограф вынимал фотографическую пластину из фотоаппарата) прибыл в мой вечный город НежнотраховЪ из своей несусветной глубинки, он был несказанно удивлён, что железная дорога, столь восхваляемая в народных лубках, оказалась просто двумя железными, ржавыми полозьями, а не сплошным железным шляхом, склёпанным целиком из железа и круглых паровозных клёпок, как о том рассказывал дьяк Митрофан Забулдыгин. Он был не просто удивлён, но и разочарован. Его обманули. Развели. Размазали его веру в цивилизацию и прогресс. Утопили в дерьме его детский идеализм! После такого разочарования, он всю оставшуюся жизнь считал горожан подлыми обманщиками и, в конце концов, став полным мизантропом, руки никому не давал, а внуков порол крапивой каждый божий день.

Почему все профессиональные фотографы – пузаны? Это серьёзный вопрос.

Такое воспитание, не премину заметить, пошло его внукам на пользу и они выросли приличными людьми: один стал паромщиком на железнодорожном перегоне, другой – кондуктором на Самотлоре, третий – кочегаром в забое, а четвёртый – космонавтом в Кащенко. Хорошо сказано: «Не премину заметить!»

Так вот. Вернёмся к фотографии.

Одинокие извозчики стерегут пассажиров по краю того, что с известной натяжкой можно было назвать дротуаром. Некоторые из них спят годами заразным летаргическим сном в неменяющихся позах на козлах даже при свиристящей январской вьюге. Другие в минуты бездействия коллекционируют питательный лошадиный помёт в огромные жестяные вёдра, полагая впоследствии удобрить им насущные поля родины. Они ведущие первопроходцы родины! Прохожих на таких фотографиях обычно видно мало, и здесь, как правило, не находя координат, они скромно жмутся к косым византийским фонарям и парадным осиновым плетням с горшками, нанизанными на редкие фашины.

С высокого холма, затянутого ряской остро зелёной растительности и человеческих построек, вниз к реке сбегает множество кривых, до ужаса живописных улочек, замощённых в 19 веке огромным хлебным булыжником. От перво-начального булыжного покрытия остались отдельные участки и среди расползшихся в разные стороны камней дети алкоголиков то и дело находят древние монеты.

В то время в городе жило не более сорока тысяч сверхчеловек, в основном немого мещанского сословия, что вкупе с тремя тысячами нигде не числившихся разбитных и находчивых на разные финансовые проказы цыгербан и иного пришлого табакерного люда, и составляло львиный костяк здешнего коренного фаллического народонаселения.

В своих поползновениях публика эта не была смирной. Она была буйной. Полицейская хроника тех времён пестрит ужасающими подробностями жутких происшествий, происходивших как около знаменитой харчевни «Три Туза», внутри корчмы «Святейшие Пилигримы» и на задворках отпетой забегаловки «Святой Пётр», так и в окружающей ночной тьме. Сколько здесь было трупов, переломано рёбер, перебито ключиц и поцарапано физиономий останется навеки тайной за семью печатями. Изумительно!

Тогда полицейская бричка городового Головы не знала устали, и как говорили, «просто лётала по акватории, творя распорядок».

Почти все поголовно инородцы, жившие в то время, как правило, при хлебных разветвлённых дорогах и разбойничьих дубах, были весьма высокого мнения о себе и своей нации, никогда не признавая проявлений величия в других потрёпанных историческими событиями нациях.

Тут необходимо кратенькое пояснение.

Некоторые народы – в силу своего нрава веками без виз путешествующие по миру, неисправимые в своём животном желании уцелевать всюду и, прибившись в любой пристани, любой ценой жить за счёт благодетелей, рискнувших по глупости впустить их в свой дом, Бог всегда будет вознаграждать праведниками, которые время от времени в благодарность за гостеприимства, будут неистово истреблять такие чересчур ушлые народы.

В острожных слободках постоянно вспыхивали переписные бунты, которые подавлялись конными частями Армии Спасения и горцами, сердечно полюбившими эту вселенскую забаву.

Об этом иные не знали ничего, но мы знаем всё.

Глава 18
Аллах Акбар!

О, Большая Дворянская Улица! Кто не восхитится, увидев тебя в расцвете летнего дня, когда ты запружена толпами пришлого отовсюду люда, невесть зачем скитающегося здесь! Кто не возрадуется твоим ликованием! Кто не поддастся общему движению в никуда! Днём здесь невозможно протолкнуться и широкая улица кажется гостеприимной хозяйкой, широко распахнувшей свои объятия любящим её. Но не поддавайтесь её светлому дневному очарованию, ибо оно может сыграть с вами страшную шутку, если вы осмелитесь выйти сюда ближе к ночи. Ещё хуже, если прогулявшись по ночному бульвару вы свернёте в боковую, всегда неосвещённую улицу, почему-то называемую Театральным Тупиком. Может статься, что странная, шушукающаяся троица вдруг прекратит медленное параллельное с вами движение, как стая крыс быстро свернёт с другой стороны и всей толпой ринется вам наперерез, и тогда, когда вы увидите это, только страшная, липкая мысль мелькнёт, может быть в вашей голове: «Всё! И зачем я вышел гулять? Сто раз себе говорил! Господи!» А потом, если вы не умудрились убежать, кто знает, попадёте ли вы в больницу с проломленной головой, лишитесь ли вы кошелька, лишитесь ли вы кошелька и головы одновременно, или лишитесь головы здесь, а кошелька – в больнице, где вас выпотрошат, как липу заботливые, любящие деньги местные эскулапы. Самое худшее, что себе при этом можно представить – лишиться самой жизни. Тогда и кошелёк не нужен. Но если у вас быстрые, как у газели ноги и, сворачивайте быстро в чёрный, как задница афро-американца, двор, и бегите что есть силы с единственной молитвой не споткнуться и не быть пойманным этими тремя странноватыми, качающимися в видениях подростками, не ведающими с рождения человеческих чувств. Они всю жизнь живут в абсолютной тьме и глаза у них прекрасно видят в абсолютной темноте. Не то, что у вас. Бегите к свету, может быть, вдруг случится чудо, и на Большой Дворянской вы столкнётесь с толпой, выходящей из ночного клуба или, чем чёрт не шутит, даже с милицией в замызганном синеватеньком бобике! Тогда вы спасены и вас не постигнет участь героя великой повести «Москва-Петушки» – и с криком «Аллах Акбар!» вам не воткнут шило в горло!

Вот, к примеру, недавно в Нежнотрахове вопреки милиции приканали нескольких иностранных студентиков, и это оказалось очень прискорбным, тёмным фактом, ставшим известным всей Фиглелэнда. И что же? После крика и гама, что, резать меньше стали? Ничуть не бывало. Режут, как и резали, за милую душу. Чик – и нет негра!

Жуток вечный НежнотраховЪ ночью. Ночью, тёмной ночью кажется, что вся злая энергия, копившаяся в душах людей и зверей веками, стелется теперь жёлтым, ядовитым туманом над обгорелыми бараками промышленных районов, над пустыми, холодными, туманными полями, над изрытыми ямами холмами, сползающими подобно бегемотам к извилистой реке, над лесами, полными не зарастающих окопов, над облезлыми пожарными башнями, потерявшими во тьме свой первоначальный цвет, а потом сбирается в туманные, тёмные, вертлявые сгустки, и устремляется в центр чтобы, воплотившись в конце концов в неописуемых, мрачных существ, каких и в помине нет даже на фронтонах тяжких готических храмов, летать тогда беспрепятственно над главной улицей города Нежнотрахова, вселяя во всех ужас и вселенскую неразгонимую тоску. И тогда страшна Большая Дворянская улица, страшна, как никогда. Ещё более страшна Большая Дворянская ближе к полуночи. Несколько одиноких фонарей, вопреки всему светящих в абсолютной черноте, только усугубляют её, но внутренние дворы ещё чернее. Там фонарей нет уже лет десять. Да и не нужны уже они!

Не гуляйте, господа, не гуляйте по Большой Дворянской ночью, прошу вас! Ничего хорошего здесь вас не ждёт!

Но мы фланируем здесь днём, и нашу безопасность сейчас надёжно стережёт вечное смоляное солнце.