Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

Глава 22
Сказание о Чудо-Губернаторе

И был ещё один губернатор. И звали его Иваном Невиданным. И стал он сражаться за правду, аки лев рыкающий, и многих приструнил до смерти. Велик он был, широк в плечах и силой обладал немереной. И метла его была великая. Руками мял он подкову и выходила проволока, а потом проволока превращалась в кусок железа странной формы, чтобы снова стать подобием подковы, только грубым и кривым. Всё он умел, везде знал.

Мафия не простила ему его чудачеств. Сколько бы ни вилась тонкая ниточка административных преобразовательных восторгов, а конец её был видимо плох. На третьем году ажиотажа губернатор заскулил, бросился к попам на утренники, а потом повлёкся к пророку Виссариону, а потом и вовсе пропал без вести на просторах отчего края, и никто, кроме Афтора не знает о его дальнейшей судьбе.

Я расскажу! Я всё расскажу! Меня не надо пытать, я и так расскажу!

Вот как было дело… Ещё живого его бросили в Красное море к акулам с тазиком цемента на ногах и с пасхальным дублоном за щекой. Таков, что поделать, древний сицилийский обычай, практикуемый мафией, и его надо неукоснительно соблюдать.

Он плыл в море довольно долго, сверяя направление с большой белой звездой, названия которой не знал.

Только одна акула решилась его съесть. В семье не без урода.

А кричать у него уже не было сил.

Ам! Как вкусно, ам!

Глава 23
Имени Руже де Лиля!

А где же наш герой? Надеемся, ему не грозит ничего подобного?

Ещё через двенадцать часов мы видим этого человека в том же большом городе на улице Принца Поплежаева.

Колеблемые ветром Йокнапатофы, сгибаются ивы под ветром сильным. Солнце, не прекращаясь, пылало немыслимым огнём все долгое лето, спалив утлые побеги гречневой каши, но наконец опешило и смирилось с приходом новых счастливых времён.

Оно ходит неслышно, не опаляя попавших на открытое пространство.

Теперь кругом настала другая напасть, чище первой во сто кратов. Облацы непрерывно идути грядами поднебесными над усталыми каракозовыми полями. Хлынул потоп на мирные пажити, излился морем нежданным. Ох, и не вовремя ты, Океан Океаныч в гости пожаловал, нас посетил! Не вовремя! Потемнело небушко, заскорузлело! Панавеи на ветру трепещут! Цапли в лёт пошли. Смыло мирру и зеноп. Ефра поскунчала, в вино глядит глазами. И видеть ей не дано. Фрифлот малой намечается. Ненастье выдалось долгое, подневольное, мучительное. Нетути теперь урожая жданого у сына земляного! Нема! Феллахи разорены в дым, коромысло на шею вешают. Что им ожидати от дня иного? Где властей взять ботливых? Только черви радуютися, в грази виясь. Мир продут насквозь сквозняцами обоецкими. Нетлох матин виру долбит, туру маить! Стучит в роще долбарь чорнай, беды народнай чаяньем пророча. Что нить? Мандец полный! Республика Фиглелэнд второй век подряд, позабывшись в странных снах, догнивает под негласным игом инородцев.

Дрань! Оболонь! Кандид!

Бродячие собаки облизывают друг друга воистину с человеческой страстностью и не собираются прекращать.

У бакалейной, (а какой же ей ещё быть?) лавки стоит обычный человек с необычайно вытянутым электрическим лицом и привлечённый собственным вниманием, секундно читает какое-то неуместное объявление на телеграфном столпе.

Он читает его столь внимательно, как бы по слогам, читает так, что иногда становится страшно за его твёрдую провинциальную психику. Читает. Упал.

«Духи „Красный Перец“! Реклама. Опять ножки, ручки самочек. Что они на самом деле продают – перец или бабёшек?»

Он уже знает, что в одном из закутков лавки продаются шведские дамские мастурбаторы в форме Пушкина, Толстого, Достоевского, Гоголя и Руже де Лиля.

«А причём тут Руже ле Лиль? – спросит дотошный читатель, отставляя кружку Мозельского и отбрасывая кружевную пенистую пелерину с лысого высокого чела, – При чём тут Руже де Лиль? На самом деле то? При чём тут Руже де Лиль? Пушкин, Толстой и Гоголь не вызывают у нас никаких сомнений, хотя… вот Гоголь… Гоголь… Гоголь был такой застенчивый, такой странный, такой дуновенный персонаж, при виде женщин впадал в ступор, бледнел и кашлял, а тут мастурбатором… заделался… А вот Руже де Лиль причём? Как он сюда затесался? Не вписывается он как-то в компанию мастурбаторов! Чего-то тут не то! Оперета не та! И при чём тут Руже де Лиль?»

Не знаю, что сказать тебе, дорогой читатель, не знаю, как согнать вековую тучу с твоего просвещённого, озадаченного чела… В самом деле… Нужен ли здесь Руже де Лиль? И я даю ответ, и ответ мой таков… Право нужен! Нужен – и всё тут! И не надо никаких объяснений! Объяснений аристократы не дают, они требуют безусловной веры. Насчёт Руже де Лиля!

Человек у витрины как будто слышит этот потаённый монолог. Монолог, сказанный английским тенорком, убедителен. Человек слушает его с земли, вращая чрепашьей головой. Монолог просветляет черепашью голову и вселяет в неё былую ясность. Человек перекувыркивается на бок. Встал. Упал. Встал. Отжался. Ушёл.

Он один из тех, кто отчётливо знает и понимает, в каком абсолютно преступном государстве живёт и оттого запоздало и навсегда ненавидит это государство во всех былых и грядущих формах.

«Не всё вам балясину точить! Красный сок ваш буду пить!» – говорит он про себя и слышит в проулке визгливый народовольческий голосок, перепев то есть, женский глос:

 
Вот разетка – две дыры:
Левая и правая.
Вставишь пальцы до поры —
И умрёшь корявая!
 

А в это время уже совсем почти поставили очередную статую поэта. Кран поднимал его на верёвке, и издали казалось, что это повешенный.

«У нас в городе статуи поэтов стали лучшим способом отмыва денег. И такие они все уродливые, с такой неприязнью сделанные, что я диву даюсь. На кладбище я видел скульптуры в десять раз лучше сделанные, чем эти идолы».

В годину Большого Перелома он испытывал такую ломку и дискомфорт, что пил беспробудно. Однажды напился так, что многого не запомнил, а стал осознавать себя беззвёздной ночью на какой-то неведомой планете, незнаемой улице, сплошь уставленной полуразваленными казёнными корпусами с выбитыми стёклами, вывороченными рамами, каменными трубами и страшными сплошными заборами с колючей проволокой поверху. Странно, но на планете жили его земляки-кочегары. Было, как ему казалось, прохладно. Было очень плохо. Выпито было слишком много и слишком плохого. Оказалось, что идти дальше невозможно и надо срочно поспать и согреться. И всё к тому располагало. И он вроде бы пополз, а вроде бы и на месте располагался. И думая, что вот надо бы поспать и согреться, он подогнул ноги и убаюкиваемый дьявольским ветром, который вдруг стал казаться ангельским голосом сверху, стал придрёмывать. Он ушёл в царство мечты и долго не возвращался.

И тут невесть откудова в голову заползла неожиданная мысль.

«Вот тут я ползу в неведомой стране, – была эта мысль, – по неведомой улице, где были когда-то большие неведомые миру рабочие слободки, и хочу спать. С чего бы? Я очень хочу спать! Архи-сильно хочу спать! И хочу спать метафизически, духовно, архи-типично, потому что не на что мне вокруг посмотреть. Ни лица людей, ни природа меня больше не радует так, как радовала раньше. Я потерял вкус к вечным искусствам. Тьфу на ваши вечные искусства! Я ненавижу музыку, балет, кинои телевидение и даже признаюсь, что не понимаю и не хочу понимать Шнитке!!! Когда закрываешь глаза и не видишь некоторое время своей милой родины, испытываешь странное успокоение, милое успокоение. Как будто ты на время умер и уехал в командировку на курорт. И ничего тогда тебе не надо, только бы глаза не открывать никогда! Только бы не просыпаться никогда и родины своей милой не видеть…»

Как не хотелось работать на заводе «Красная Кувадла», как не хотелось! Как не хотелось стоять с лопатой у огнедышащей кучи асфальта, как многим пришлось, а потом разгребать её, разгребать, будировать, подсчитывая в уме в духмяном нефтяном пару, сколько лишних денег наконец получишь в конце месяца за ударный труд. Как не хотелось доить в пять утра в славном колхозе «Красный Бидон» добрую корову Зорьку, как не хотелось! Но как этого избежать? Как?

И подумав о том, он чихнул. Унёсся чих во вселенную, родив мировое эхо, и замёрзло оно в памяти пространства эдаким раскоряченный ухом.

«…И вот помню только то, что мне и на… не нужно по жизни! И осознаю это амбивалентно! Экзестенциально! А вот что хочу вспомнить, не могу, хоть убей! Искры по загривку. Не могу, хоть убей, никого вспомнить, убить меня мало, суку, четвёртый императив Канта не могу воскресить в своей дырявой памяти. Вах-вах-вах! Канта-Шманта! Браманта! Банды. Фанты! Аксельбанты. Анды! Боробудур! Нет! Стоять! Другая буква! Канзить низя полимовать! Стоять! О чём там речь не пойму! Он был такой сукин сын, хи-хи, такой сукин сын был этот Кант! По нему часы проверяли, эти… Хи-хи-хи! Эти… Прогуливался в одно и то же время. Гёт в одну сторону, этот х.. в другую, так и ходят, не общаясь и не даря друг другу проникновенного внимания. Филистёры проклятые! Немецкие плутократы! И вот помню смутно, что фишка там в морали, …но, нах, иначе бы не назывался императив Канта „моральным“, а в чём фишка, не пойму! А в чём же фишка, нах? Наперстники разврата! Тачку мне! Всё! В Тобольск!».

Упал. Попытался отжаться. Отлил.

И стал он ужасно напрягать память, стал ворошить горестные воспоминания, терзать растерзанные обречённостью чувства, и так в конце концов напряг голову, что внезапно и страшно протрезвел, замёрз, заматерился, заворочался тревожно на железном, грязном снегу, закрутился в смертельной дрожи, вскочил механически с какого-то ржавого рельса, к которому уже примёрз, еле ухо оторвал от лунного льда, и из последних сил, дрожа всем телом, бросился по улице с белыми от боли глазами, сжимая одной малиновой рукой синее ухо, а другой родимый профсоюзный билет со всеми отметками, думая, как бы домой попасть поскорее. Ведь ждут его там, ждут.

«Кант-Шмант! Кант-Шмант! Импер-р-рр-ратив – Херадив-в-в-в!» – твердил он по пути, не попадая зубом на зуб, – Юрайя Хип ч-ч-ч-ч-чуть не пог-г-г-г-г-гиб!! От-л-л-лл-лип, залип, потом прилип! Кант-аг-г-г-г-грегант! Сервант! Дробант!»

У него словотворчество, надо признать, получалось много лучше, чем у большинства признанных поэтов – авангардистов!

Всё кончилось благополучно. Домой он таки пришёл уже изрядно протрезвев, залез в ванну, выпил водки, а потом катастрофическим сном на сутки заснул в своей кровати. Вот так и спасся человек благодаря моральным императивам Канта. Хоть многие и утверждают их полную имманентную удалённость от жизни и совершенно абстрактный характер. А многие, как их не просвещай, так никогда не узнают, какая в этих сомнительных императивах фишка и соль.

Когда-то он работал на стройке простым каменщиком, и так стыдился своей временной профессии, что в графах занятости думал писать: «Масон».

Так звучало много солиднее.

Сейчас плебеи борются за эти посты на стройке, и не всех уже пускают класть кирпичи, потому что там кое-чего платят, а тогда на железной дороге господствовала и сквозь вьюгу пробиралась одна отпетая восьмидесятилетняя старушка в оранжевом легкомысленном полперденчике и с гаечным крючом в кармане – последний резерв отчизны – Олд Гарде.

Бродя по железным путям старушка поднимала свой давно поверженный дух немецкой песней, какую давно слышала в оккупации, и которая ей по молодости ужасно нравилась:

«Мой Полк – моя Родина!

Моя родина защищена руками верных солдат Родины!

Маленькая фрау стоит и машет своему любимому солдату рукой.

Он её никогда не предаст! Верь ему, девушка!

Мы все вместе!

Мой Полк – моя Родина!»

Потом, когда зряплаты охохох как выросли и тружениц-старух без спасиба живёшь выкинули с железки на пенсиониум, подарив почётный оранжевый лапсердак на штрипках, то они горько вышли на большие улицы подрабатывать людской милостью и протиранием тряпки.

Потом ему всё объяснила жизнь.

В этот день ему на глаза попалась брошюра, на обложке которой было написано: «В. А. Моцарт». Аббревиатура была настолько родной, что Хидляр чуть было не расшифровал: Владимир Алексеевич Моцарт. Такой фамилией мог обладать серьёзный учёный-микробиолог с мировым именем или маститый многодетный инженер-мостостроитель из Коломны, собиравший, как вы знаете, почтовые марки по искусству и паровозному делу.

«Очень добрый, милый мальчик откусил у папы пальчик! Жаль, Тевтолийцев нет, я бы пошёл в полицаи, всех врагов убивать и уничтожать, как они раньше уничтожали нас!» – прагматично отмечает он про себя, дочитывая вражью настенную эпистолярию, нагло призывающую купить лак для ногтей и куцую пакистанскую зубочистку. У него нет зубов, а трудовые дачные ногти хороши и без лака.

Вернее зубы есть, но классовая ненависть повелевает в этот момент их не иметь.

По радиво какие-то прелые умники рассуждали, какой Гиглер был кретин, и так, мол, и так, всё сам делал, и командовал по карте и глобусу, фи, ни в чем не разбирался, и вообще ему бы в колясочке кататься, а не воевать с такими потрясающими воображение гениями, как маршал Тараканов!

«Кретины! А вы кто, если ненормальный младенец, как вы о нём, суки, отзываетесь, бил вас, как куропаток! На одного емца – десять ваших героев положено? Кто же ваши полководцы тогда, если он – бездарь? Хоть из уважения к себе уважьте врагов! Чмыри! Гении! Ха! Выкусите! За что же эти суки агитируют? Говорят вроде рассудительно, спокойно, как будто, так и надо! Но передёргивают, как шулера! В мелочах меняются точки зрения, угол зрения, окраска, вроде бы то же самое, да не то. Не то! Совсем другое! Так за что же они агитируют – эти добрые, ласковые, заботливые суки? – думает он, терзая мозг, и сам себе отвечает, – А за то, чтобы я был покорен, как соляной столб, ничем серьёзным не интересовался, в себя не верил, и наконец отдавал свои денежки государственным пройдохам, сам жил в постоянном страхе, жизнь класть свою за них и в их вонючей церкви всё время крестился, как идиот, вместо того, чтобы их, как куропаток стрелять за всё совершённое со страной и моей семьёй! Вот за что они агитируют! За мой пустой карман? За мою глупость и малодушие? Ничего себе! Штучки! Посмотрим ещё, чья возьмёт! Посмотрим! Суки великие! Прочь!»

Он ласково смотрел в лица основных народных радетелей, зная, что главная встреча осталась впереди. Трагическая для них встреча.

И было ясно, что он будет прав, но уже не сможет быть счастливым, увидев будущее возмездие. Возмездие – не есть счастье! Возмездие – есть долг!

В последнее время все внешние, естественные проявления здешнего народа стали оскорблять его прирождённые вкус и чувство. Как-то так получалось, что всё кругом оказалось криво и набекрень, сделано было абы как и абы для никого, плохо, скверно пахнет, ничто не радовало глаз, да и видимо не должно было радовать. Оказалось, что почти все граждане, живущие рядом – натуральные природные идиоты, и поговорить здесь, оказывается, собственно говоря, в общем-то, не с кем и не о чем. Его родина как будто была оккупирована безжалостными врагами. И своими врагами и чужими, и вообще чёрт его знает, кем она оккупирована. И видно, что оккупанты чувствуют себя здесь, как дома и уходить никуда не собираются. На улице иногда пробегает как заяц его земляк. Но почему-то больше видно чужих, занявших все твёрдые основные места. А в телевизоре Алесь Хидляр своего земляка видел последний раз лет десять назад. В передаче «Их разыскивает милиция». В таком виде по телевизору показывают его народ. В ящике годами крутилась сатанинская карусель из бездарных юмористов, которые тусовались со своими гнусными монологами, как карты в давно затасованной колоде. …но прорубное! Бэцлы! О том ли мы мечтали грозными вьюжными ночами? Чтоб вас стёрло в порошок! Ба-а! Нехорошо! И кругом всё было такое, как будто двести лет подряд здесь шла война. Причём война такая, что никто не понял, кто воевал и с кем. Непонятно, кто начал, кому вломили, куда бежим, и где последняя победная операция. Саранча какая-то кругом! Это была какая-то ужасная земля, созданная быть сплошной юдолью несусветных страданий и разочарований. Страдали здесь самые честные, чистые, неподкупные и умные люди, страдали и погибали, не успев и слова сказать в свою защиту. Сколько их было!? Ничего они не успевали сделать, а ведь какие способности были, какие способности! Его семья страдала превыше всех, надеясь на другое. И не удалось!

И всё же…

Из радиво вышла многогрудая виртуальная женщина и почти спела: «Арию… композитора… Алябьева… «Соловей»… исполняет… лавреат… международных… конкурсов… солист Партофель… Херомальдиди!.. В сопровождении… капеллы… балалаечников… оперы… «Ля… Цкала»…

«Им всем по 56 лет! Отработанный товар!» – сказал он про себя в рот этой женщины.

После каждого слова невидимка столь долго шуршала крюжевами, что иногда казалось, что она умерла при родах.

И ушла, звеня бронзовыми грудями, какие в плохих романах называются «маленькими».

Надо будет теперь эту кардафель слушать!

Надо было разливать поспевшее вино из большой бутыли.

На каждой бутылке, куда вливался божественный нектар, аккуратной рукой была наклеена бумажка с витиеватым названием.

Все вина носили экзотические названия, и отличались, даже будучи разлиты из одной бутыли. Был здесь» Ферро Маджестик, 1793», «Голд Вин Артекю», «Розовое Факин Перс», «Сильбе Принс да Люна» и наконец венец виноделия и гордость Афтора – «Густой Апездуйский Кабестан разлива Этого года».

Какого? У нас всякий год – этот!

Цимес! Мед! Компот!

Хотя, в сущности, все вина были малозначительными вариациями на тему широко известного винограда Изабелла, но разные названия придавали им разный вкус, что подтверждало первичность метафизического начала в природе. В самом деле, дав то или иное название, и сам Афтор, и потребитель вина могли на деле убедиться, что идеалистическое переименование и в самом деле влияет на вкус. Мелодичные имена в итальянском духе придавали вину мягкость, резкие немецкие гортанные названия делали его грубоватым, славянская разлюли-малина превращала вино в квас. Странное дело – метафизика!

«Вся эта мерзкая, людоедская, псевдо-капиталистическая вакханалия, родившая теперь крикливый новодел в старых, облупленных выше второго этажа зданиях, всегда вызывала во мне волну отвращение и напоминала мне… Что же она напоминала? Что?..

…Когда мы выйдем из беды, только тогда по-настоящему мы увидим размеры катастрофы, постигшей нас!»

Глава 24
Торжествующий разбойник

К выборам квёлая подловатая власть стала заигрывать с гнилоурскими избирателями, называя их ласково то «нашими любимыми тютюшками», то «нежными ластунами рек», то «ласточками высокого народа с гор», чего раньше в принципе не случалось, и что в новых условиях не вызвало у славян никаких чувств, кроме очередной порции рвотного омерзения.

Итак, мы уже знаем, что что-то знакомое, донельзя знакомое было во всей этой каталиптической мерзости. Ложь утвердилась так сказать высшим мерилом истинности. Разбойник торжествовал. Честный человек хлопал глазами, как хамелеон на сосне.

«Итак, мелочи они сделали главным. Главное пытаются закопать в землю. Народа больше при них нет и, не предвидится!»

Алесь понурил голову и долго стоял под столбом, слушая поносные разговоры радиво.

«Наконец в Фиглелэндаю возвращён прах белого генерала Дерьмоношкина. Это символ примирения нации и… татата-татата… – снова велеречиво заверещало вражье радиво, ещё более ускорившись. И Алесю показалось, что столбы вместе с облезлой, допотопной трубой окончательно покраснели от стыда.

«У них нет денег, чтобы вернуть людям их сбережения. Нет денег, чтобы кормить детей, лечить больных, но есть деньги строить зловонные Харистианские капища и возить по миру трупы абы кого! На это у них всё есть! Всё время кого-то перезахоранивают, откапывают, закапывают! Похоронная супер-команда! Великая Катакомбная церковь, мать их! Суки великие! Великая Трупная Цивилизация разбойников и проходимцев! Занимается погребениями и захоронениями монархов, жрецов и генералов без армий! Живые люди погибают – миллион в год! Людей лишают жилья, работы, смысла жизни, бездомные бродят по помойкам, жрут отбросы, банки собирают, молодёжь занята абы чем, сидят, как идиоты в киосках и плесневеют, пьют, колют себе наркотики, а они смеются, гуляют по миру и деньги на чепуху спускают. И это их государство!? Стыдно-то как! Как стыдно! Суки! Суки великие! Пропади они все пропадом! Рассыпься, гниль и прахом изойди! Всю эту мешанину расчищая, неситесь бури над моей землёй! Мешать не надо свежему потоку, омытому надеждами в пути! – возопил про себя Хидляр, – племя лжецов и преступников, дорвавшихся до власти над нами! Суд небес, хохотуны, будет судить вас, а приговор приведётся нищими в подвале! Стихнет вас смех! И ваши дети будут ползать по своей крови и лакать желчь! Стихнет ваш ор! Будет тихий час, когда одни вы в кромешном огне кричать будете, прося лёгкой смерти!»

В те годы в полнолуние и на праздник Кончака к нему стал приходить Великий Ручейник, как персонаж конкретных снов. У него были золотые руки и голова из светлой амальгамы. Хотя говорил он в замедленном темпе, как любой контуженный дитёнок матушки природы, мысли его были остры и несомненны. Стоило ему открыть рот, как из него начинал литься нектар фраз и неописуемых междометий. На спине своей трудолюбивый ручейник всегда нёс смокинг из мокрых деревянных дощечек, интересных тем, что на них или изображалась какая-нибудь поза из полового акта, или выцветал великий афоризм умиравшего Тукитукича.

Иногда Алесю Хидляру казалось, что он сходит с ума. И тогда он ясно слышал то, чего не было, да и быть не могло на его родине. Вот сейчас по здешнему посконному радиво чудесным образом транслируется древняя итальянская песня, непонятная никому, кроме тех, кто понимает классический итальянский. А слова-то хорошие:

«Да здравствуют Дуче и Народ!

А коммунистов-интеррационалистов надо… в хвост и в гриву!

Пошлём в ж… проклятых коммунистов-интеррационалис-тов!

Так и сделаем!

Так и надо!

Это мы идём, верные сыны отчизны!».

Мелодия такая весёлая, что искра пробирается по загривку.

Ясно, что здесь такого не могла быть, скорее они годами будут радовать слушателей своей бездарной порнографией, чем передадут что-нибудь стоящее.

Звёздами поп-музыки в Фиглелэнда были знаменитые Аркадий Пижамов, манерный и женственный человек лет эдак за сорок с гаком, высокий блондин, с детства мечтавший изменить свой пол; следом за ним Глеб Луксоров – жгучий толерантный брюнет, плотный и низенький крепышок, пулей взлетевший на кинематографический Олимп после съёмок фильма «Швайненеггер и Лолит» и всегда заманчивая для мужчин и подростков Маша Широковулова из группы» Степная Малофея». Главным, конечно, из них можно считать Аркадия Пижамова. Он и записи имел, и пел нежно и призывно, словно дрозд в роще.

«За что они не любят коммунистов, они же такие хорошие, добрые?» – думает обычный человек, отходя от столба в лёгком недоумении, – Пойду домой. Тут палёным пахнет! Никому ничего не докажешь!»

Ему кажется, что песня звучит у него в ушах, а она звучит в его сердце.

И он падает на землю.

Ветер немилосердно треплет лакированный плакат, поминающий жертв какой-то катавасии и другой – возвещающий об открытии нового ночного клуба. Это было знаменитое шоу супер – звезды филармонии Альфреда Троттуарова. Ниже желали и звали танцовщиц с полным социальным покетом. Им обещали полную консумацию клиентов и щуп. Угол у плаката был загнут и частично оторван. Тут же на другом полуплакате других девушек приглашали на консумацию, и за них тоже почему-то было страшновато.

«С похорон – на канкан! Вперёд! Ногами!» – решает про себя одинокий путник, отрываясь от ненужного чтения.

Меж тем Человек склоняет голову и отходит. Слава Богу, что слова невнятны ему.

«Где вы взяли такие хорошие итальянские кальсоны? Они так хороши! – вкрадчиво осведомлямши, – Неужели «Пермолюкс»?

– Если бы! Лучше! «Бирапол».

– Я так и знал! Я так и знал!

«Айсипатл Морской Змей! Зри в корень! Не буди космические саргассы! Не свирепствуй! Не гоноши! – скажет он сам себе, – Оставь нам только ветошь и подлую морошку! Не буду я думать ни о чём! Я ведь ем „Шлемонал“ – средство для абсолютного личного поправляющегося здоровья! Я похудею навсегда на восемь гривен! Я ем гречку! Я буду жить вечно, как пророки-столпники республики Евдохии! Так будем жить! Так победим! Я буду учить птиц и ёжиков хоровому пению в тумане! Я расскажу им всю правду! Мы будем едины! Мы наконец-то оживим Харизмуса! Хватит ждать! Будет второе пришествие! Будет! Мы будем так счастливы, как никто и никогда! Всё у нас есть! Нету у нас в городе только надёжного хозяйства и городского порядка! Бабы нету, которая бы изводила и мучила своим мучным, рыхлым телом! Беда! Молитва окончена! Есть смысл отдохнуть! Душой и телом! Все свободны! Аминь!»

Он знал всё!

Его радовали горшочки с норвежской кашей и их долгое томление, видное глазу.

Вслепую читая скрижали, он прозревал будущее в чётких деталях и красках.

И он пошёл своей дорогой, потому что другими неверными дорогами шли другие.

Его вера была несокрушима. Краеугольные камни прямы! Меч в руцех его.

Ранней весной он скопил всё и купил мотокозу. Мотокоза, слепленая нетвёрдыми патриотическими руками местных умельцев-самоучек полумертвенного сельскохозяйственного завода, сначала долго не хотела заводиться, вертелась как юла в липких натруженных руках, а, случайно заведясь, взревела и спустя два месяца побед и славных дел сломалась рогами при вспашке комьев родной железнобетонной земли.

«Земля засолилась! – горько сказал он тогда про себя, закрыв глаза руками, – Солёная земля! Как её спасти? Нас некому спасать, а её спасать нужно! Я один снова должен её спасать! Коза сломалась! Сломалася малютка моя! Никому больше нет дела до моей родной земли! Хейматланд мой ненаглядный! Коза моя бедная! Сломанная родина с козой на бугре! Как я тебя люблю!»

Медленно зайдя в дом, он с аппетитом съест одну жареную лемонеллу и почувствует, что жизнь его будет долгой и счастливой. И никто никогда не сможет помешать ему ни в чём, потому что он храбрый юноша с примкнутым к плечу пулемётом MG. И никто и никогда не сможет ему доказать, что на свете есть удел лучше, чем его.

Цветут пахучие цветы его родины, всё устремлено вперёд, к совершенству и счастью.

Он больше не подчиняется ИМ, у него есть теперь своя вера, свой вождь, своё понимание правды, и потому он больше непобедим. Он сейчас идёт на фронтир воевать на смерть с мировым посконным большевизмом! С мерзостью, впервые зашипевшей в катакомбах Рима, идёт воевать. Со жлобами и их мерзкими сосунками идёт воевать! Не голове его новенькая зелёная немецкая каска. И на поясе, чуть сзади уже висит его гофрированный сосуд для необходимого противогаза, граната с длинной ручкой, а на груди славная медаль за взятие фанерного Парижа. Сам Вождьвручал её ему в День Труда! Он будет помнить это всегда! Его родители воевали на стороне большевиков, а он большевиков ненавидит и презирает и будет с ними воевать до конца. До куриного яйца! С Родиной и с Фюром в сердце! Так он решил навсегда. Ура!

А на его родине все большевики! Даже те, кто их ненавидит и презирает – всё равно большевики! Перелицованые жилеточно-рукавным способом. Потому что все они жлобы в энском поколении и за себя не отвечают, а с толпой – им хорошо! Все жлобы – скрытые и явные большевики, потому что ими движет античное бескультурье и алчность. Они дикие первоначальные люди! И неважно, ходит ли большевик в кожанке и баб из револьвера кокает, или в «Мерседесе» ездит и «Кока-Колу» пьёт! Совершенно неважно! Это одно и то же! Только Вождьпонимал это, устраивая свой дон-кихотский поход на царство вселенского зла, только один Фюр! Поход против воров и прохиндеев, захвативших в полон великую страну, державщих честных людей в заточении или убивших их! Они извели всех честных людей, оставили тут великое множество бесчестных ублюдков, и теперь не знают, что с ними делать, ибо ублюдки уже не хотят им подчиняться, а хотят забрать у них их собственность, что не удивительно!

И выживший из ума старый пентюх Козько – из них!

 
Мой приятель
Ну а ты разве не видел,
Трала-ла-ла…
 
 
Громко я во сне кричу
Гномы, мать честная,
Пьют ослиную мочу,
Торфом запивая.
Я их вижу неспроста,
Гномов гутаперчевых
Без горба и без хвоста,
Уголью поперченных.