Текст книги "В ожидании полета"
![](/books_files/covers/thumbs_240/v-ozhidanii-poleta-244350.jpg)
Автор книги: Евгений Сидоров
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
4. Полина[4]4
Музыкальная тема данного эпизода песня Billy Joel – «Uptown Girl»
[Закрыть]
Встречи, запечатленные на небесах. На небесах и в Авлиде. Полина потерла пальцем по поверхности парты. Гладкость синтеза и рыхлость анализа. В конечном счете должно ли все идти к великой цели? Очки на носике. Дужка, как прищепка. Она сидела на первом ряду и не думала отвлекаться, ведь заметив это Константин Евгеньевич мог бы саркастически прокомментировать данный факт. Такой уж он был. Но она знала, что даже случись это – он это не со зла, просто такой у него характер – язвительный, маскирующий за этим доброту. Представление, что составляется в нас, проистекает из индивидуальных впечатлений. Истовый богохульник. Константин Евгеньевич как-то говорил, что Библию он порвал. Но доброта ее прощала его. Хоть он этого и не просил. Впечатления… перед их первой лентой, видела она как он зачарованно посмотрел на эффектную, рыжеволосую первокурсницу, что выходила из кабинета. Да и не только он. Видела она что также, на нее посмотрела бледная, черноволосая девочка. Все решает красота? Мир спасает? Или мир обрекает? Разные эпохи – разные ответы. Метаморфозы времени. Время. Полина записала очередную порцию информации в красиво оформленную тетрадь. Огляделась по сторонам. Да, конечно, Сергей сразу отвел глаза. Стеклышки глаз, а за ними? В каждой паре – надежда мира. Ее одногруппник, который еще с прошлого года положил на нее глаз. Могло бы и надоесть уже надеяться, за целый год. Время. Но вот настал второй курс, а он все также питает надежды, надо признать, весьма туманные. Полина не стремилась к отношениям. Это вовсе не характеризовало ее как натуру холодную и отстраненную. Время. Когда-то они у нее были, но оставили только привкус горечи и неопределенное состояние надежды на что-то лучшее. Те времена, когда она была глупой старшеклассницей и это разочарование разбитого сердца. Слишком романтична для этого карнавального мира. Да и этот вечный страх перед мужским полом…помнит она, как в сумерках, после школы, некий мужчина вцепился в ручку ее рюкзака, и она лишь чудом смогла сбежать. Что он хотел? Страшно думать. Маленькая девочка, одна, в темноте и фонарь подмигивает чадно. А та ее любовь? Там-то она знала, она – такая несовременная. Время. Ей нужно было большее, а авансы раздавать она не желала. К слову, Константин Евгеньевич ей нравился, но скорее просто как человек, да и вообще она считала, что встречаться с преподавателем это крайне нелепо. И в мыслях нет! Нелепо и глупо для девушки правильной и честной. Она не была вздорна, капризна и порой милосердие волной захватывало ее. К страждущим, путникам усталым, искалеченным мечтам. Она умела быть справедливой и умела прощать. Редкое умение в наши дни. Она шла по этой жизни с тяжелой убежденностью в своей неправильности. Но была куда правильнее многих. Хотя возможно, это и делало ее неправильной. Умение помочь человеку, дать ему поведать о грузе собственной души, простить ему даже не во второй и не в третий раз. В длинных, темных канцеляриях, где раздаются приказания относительно всего в нашей жизни, явно произошла ошибка, когда формировалась душа Полины. Сергей… он вовсе не был ей неприятен, скорее она боялась самой себя, боялась обмануться и вновь остаться ни с чем. Ей очень хотелось быть сильной, ей хотелось, чтобы чувства ее могли сделать кого-то счастливым. Но страх перед тем, что в этом мире это никому не нужно, останавливал ее.
Груз чистоты, давивший на нее, не позволял ей отвлекаться от темы лекции. Основные черты эпохи Возрождения. Явно отдав должное обязательным моментам в первой половине вводного занятия, после перерыва на обед, преподаватель позволил дать себе волю в отношении более интересующих его проблем.
– Существенному преобразованию подверглось само понимание времени. Уже в пятнадцатом веке гуманист Джаноццо Манетти так комментировал появление первых механических часов, прежде всего в крупных итальянских городах. Он говорил, что счет человеческой жизни идет на время, и сам Бог подобен банкиру-часовщику – отпускающему в долг человеку определенное количество времени. Эта вторая существенная модификация понятия темпоральности, с которой мы сталкиваемся при изучении культуры Запада. Первая, как вы надеюсь помните, была связана с преобразованием циклической модели времени эпохи античности к единонаправленному времени у Августина в христианстве. Ах, вспоминаю Августина… Все мы… его теория свободы… Бог-то все знает, а мы? Своими помыслами ли движимы? Хм, о чем это я? Ах да. Теперь же понимание времени, как текущего из прошлого в будущее, сохранилось, но одновременно претерпело модификацию в своем осмыслении. Мы столкнемся с еще одним важным изменением в понимании сущности времени, когда дойдем до Канта и Эйнштейна. Но пока что вам стоит воспринять это изменение в его калькуляции. Да…
Полина улыбнулась. Константин Евгеньевич был, конечно, субъект странный. Всклокоченные, почти черные волосы, карие глаза, блиставшие мыслью в духе «дайте мне повод, и я устрою шоу», темно-синяя рубашка на выпуск, рукава которой были закатаны до локтей, черные, зауженные брюки и белые полукеды, весьма стоптанного (но не чрезмерно) вида. Пижонский пиджак с пятью пуговицами был повешен на спинку его стула. Да еще эти постоянные выходы покурить. Постоянные. Ох уж.
Солнце блеском отражалось на преподавательском столе, на котором стоял компьютер. Но Константин Евгеньевич за ним никогда и не сидел. Он сидел за обращенной к аудитории партой, а точнее чаще всего он сидел на самой парте. «Хулиган» – подумала Полина. Ангелы снисходительны к хулиганам и демонам, так устроен божественный бестиарий.
Полина вновь бросила взгляд на Сергея. Луч солнца блеснув от отполированного стола, отразился в волосах Сергея. Словно символ чего-то большего, чем то, о чем можно было подумать в данный момент.
Скажем несколько слов и о внешности самой Полины. Каштановые, длинные (но не слишком) волосы обрамляли ее лицо с правильными чертами. Голубые глаза смотрели искательно. Полина была красива, но не той красотой, которая почему-то сразу заставляет мужчин сходить с ума. Она была умна и весьма эрудирована. Константин Евгеньевич неоднократно это отмечал. Но делал это как бы вскользь, словно Полина не заслуживала длительного внимания с его стороны. Ее красивые волосы были собраны обычно в хвост. Она не придавала значение своей миловидности. На ней была одета рубашка белого цвета с галстуком, повязанным на манер банта своеобразной формы и юбка. Полина обычно носила очки, совершенно ее не портившие.
Она посмотрела по сторонам.
Есть такие эпизоды, такие главы книг, которые словно грешники приговорены к тяжкому позору, оставаться нелепым функционалом – растянуть время между событиями, ввести в действие персонажа, значимость которого скажется намного позже. Подобные эпизоды страдают под грузом своей собственной вторичности, они обретаются в самых далеких и пыльных частях библиотек. Писатели, пишущие их, испытывают к ним презрение, читатели лениво перелистывают, в надежде поскорее перейти к чему-то более важному. Как горько становится за подобные главы, ведь вы, писатели тоже вкладывали в них какие-то силы, тратили минуты и часы своей жизни на написание их. А затем…с ненавистью смотрите на то, что получилось, но по какой-то причине не в силах исключить их из своей книги, так и оставляя в подвешенном состоянии. Будьте милостивы к ним, и возможно откроете в них то, что в них и не закладывалось. Тем более, что подчас, легкий намек отсвечивает из них прямо в будущее, которое еще нельзя и представить, но ведь оно обязательно будет. А ведь некоторые и к жизни своей…к самим себе…как Полина. Недостойная внимания? За что я себя мучаю…хватит, сосредоточься.
– Развитие мореплавания помогало обжиться человеку с этим миром, раздвигало его границы. Осваивая что-то, мы становимся словно хозяевами этого. Сначала было завоевано побережье Африки, потом проход в Индию, потом Америка. Тем временем, сейчас, наблюдается обратная тенденция – завоевывают нас, Африка, Америка. Все также.
Полина внимательно посмотрела на преподавателя, но он явно не шутил. Значит он это всерьез.
– Нет, вы не подумайте, я не противник миграции. Это естественный процесс, который продолжается постоянно. Весь вопрос в культуре – чтобы она не вытеснила нашу, ведь Вы надеюсь не готовы слушать рэп с Ближнего Востока. Среди вас таких нет. Если есть – поднимите руки. Ой да не бойтесь. Все будет в порядке, – Полина посмотрела на Константина Евгеньевича. Симпатичный, умный. Можно ли дать волю глупым мыслям? Нет, конечно – нет. Ни за что.
А Константин Евгеньевич продолжал расписывать. То ли про открытие Австралии, то ли про что-то еще.
Вдруг он вытащил телефон из кармана:
– Оп…на пять минут вас задержал. Ну ничего. Вопросы на семинар пришлю старосте. Отпишетесь в течении суток.
Полина собрала сумку, оглянулась на Константина Евгеньевича и только тут заметила, что в аудиторию пытается зайти другой преподаватель, как она знала, друг Константина Евгеньевича.
5. Я[5]5
Музыкальная тема данного эпизода песня группы Renaissance – «No Beginning No End»
[Закрыть]
– Как глупо, как глупо. – О чем я, собственно, думаю? Нет начала, нет конца. Обычно так и бывает. Из пространства видимого в пространство длящейся мысли. Темпоральное преобразование. Вот эта ветвь, усеянная порожденными ею листьями, листьями, напитанными ее соками. Из утробы матери в утробу жизни, из утробы жизни в утробу земли. Потеря соков, разложение. Я подношу к губам. Волнами накатывает в мою глотку. Ааа. Покашливающий после долгой речи. Слова, вытекающие и напитанные соками моего существа. Обмениваю их на деньги. Так нет конца? О, шутка злого мудреца! Но иногда конец, некий рубеж, все же свершается и это так странно и непонятно, как будто ты касаешься запретного плода и все кружится, и утягивает тебя, и мы словно заглядываем за кулисы некоего представления, которое мы смотрели, но знать слишком много о нем были не должны. Ворона вылетела из кустов. Как-каррона. Не испытав, не понимаешь. Складирование опыта как разноцветье на подоконнике. И сей цветок, печальный, облетевший… Цвета и лица смешиваются, – Я ничего не понимаю, как так вышло? – Все походит на причудливую, глупую шутку. Шутку зримого – ведь губы его двигались! И он сказал… Шутка слышимого – ведь губы его модулировались в звуки. Да, там, после голосов – в четыре руки взятый аккорд, а затем ультразвук. Я читал новости сегодня…о! Когда один человек совершает нечто, потом передумывает, но оказывается, что уже слишком поздно что-то изменить. Листья, пребывающие зелеными, листья, пребывающие желтыми, а что между ними? Неразличимая вариация экспрессивной палитры. Мои мысли скакали вперед-назад, туда-сюда. Я пытался сконцентрироваться, но не мог. Вселенская скорбь и праздник козла. Бубенчик на шее. И когда ты умираешь… его не снимают. Когда сумма наших грехов становится невыносимой, мы выбираем кого-то и делаем из него козла отпущения. Я нелогичен в скорби своей. А скорбь моя нелогична в этом насмешливом жонглирование, цель которого потешить себя. Праздник траура? Язык антиподов? О, да – это я крадущийся по жизни и крадущий для смерти. С иронической ноткой. Ах, да – тот несчастный козлик. В прямом смысле слова, я имею ввиду. Мы верим, что жертвенное животное заберет на себя все дерьмо, что мы сумели натворить.
– Тук-тук-тук, сказал кузнечик. Пук-пук-пук, сказал говнюк, – продекламировал я. Что это? И в такой момент. Мне так их жаль. Это так печально. Словно читаешь историю убийства дочери Сеяна. Умирающие и теряющие девство свое. Одновременно бессмысленно и ужасно до тошноты. И потом приходит грусть. Кто-то уходит, кто-то остается стоять в одиночестве. И черные полотна. Раньше ткань крепили на зеркала. Я шел по склону вниз. Ничего особенного. Всего-лишь пытаюсь добраться до остановки автобуса, что идет до моего дома без пересадки. Но это…как же так? Может я мог как-то помочь, что-то изменить. Почему он хранил свои мысли в себе? Потому что мысли рождаются вместе с выходом воздуха из ротовой полости? А все что внутри это песня, которую напевает себе всякий кретин? Или все наоборот? Я мог его отговорить, мог повлиять и тогда этого бы не было. Как легко мы прыгаем от одной позиции к другой. Не в том смысле, когда говорят: «Встань на колени, дорогая». А что-то более существенное. Что-то определяющее. Я задумался еще глубже. Глубже? Я это сказал сам себе? Это так чертовски печально. Еще полгода назад, тогда в марте, когда я, как дурак, пытался сохранить отношения с Леной…Боже зачем мне это было нужно? Ну да, так трудно не иметь перед собой объект влюбленности, даже самой легкой, настолько легкой, что ее фактически и нет. Объект. Но объект лишь потому, что по ту сторону такой же субъект. И дело совсем не в фрикциях, а в голосе, что говорит тебе – «да, ты, да». Какие стройные ножки, у той девы рыжевласой с первого курса. И, конечно, конечно же, Яна. Так, о чем я? Так вот – в марте мы ходили в бар – я и она и они – Николай и Марина. И все казалось таким милым, дружелюбным. Два старых козла, не очень старых – совсем не старых… и две их студентки – бывшая и настоящая. Не знаю, был ли счастлив я… Едва ли. А, Николай… возможно. Кто знает? Кто знает, что творится в чужой душе и жизни. Мы замечаем только проявленность этого вовне. Вокруг тьма и лишь пятно от фонаря. О чем я, ох черт. Зеленые – пока, но ненадолго, деревья маячили передо мной, склон вел меня вниз. Что фиксирует наше сознание? Вот дерево, вот другое, а вот листья на земле, еще не желтые, но дайте срок. Словно картинка, набросанная несколькими умелыми мазками, все сплеталось в единое целое – особенно если расфокусировать зрение. Сфокусируйся и что ты получишь? Вместо цельной картины, отображающей реальность, лишь набор отдельных предметов, а так красиво сейчас вокруг. И тут я с ужасом подумал – а имеет ли право существовать такая красота после такого ужасного события? Имеет ли право хоть что-то казаться нам прекрасным, когда мир предоставляет нам образцы жуткой, кровавой несправедливости? По-моему, нет. Но разве это не особенность нашего способа восприятия мира – мы остаемся собой, с радостью, увлечениями, надеждами на счастье, даже тогда, когда вокруг такая боль.
Почему? Почему так вышло? Кто знает ответ? Точно не я. Яблоки и апельсины. Они продолжат существовать, но кто-то их уже никогда не попробует. Гниющее яблоко на плите. Мертворождающая утроба матери-земли, лишь забирающая и ничего не дающая взамен. Но это ведь не правда! Все поглотит буйная, стылая трава, прорастающая на удобрении почек, печенок и селезенок.
– Я думаю заняться продажей сумок, – рассмеялся Николай, когда мы тогда сидели в баре.
– Да, займись, дорогу молодым!
– Ну если ты начнешь заниматься подобным, это будет совсем не сексуально, – с деланным возмущеньем заявила Марина. Марина была шатенкой с вечно улыбающимся лицом. Вечно улыбаться – это не обязательно быть слабоумным. Она такой не была, просто была такой жизнерадостной.
Была. Была. Была. Была. Была. Была. Была. Была. Была. Была. Эхом отдавалось это слово в моем уме. И сознание пришло на помощь самым идиотским образом. Да, конечно, была. Ведь Николай расстался с ней, едва ли у вас будет еще повод пересечься. Стало тошно. Катя, которая поглядывала на меня? Как глупо. Как мерзко. И Николай. Его видели все мои студенты, когда он после моего последнего занятия заходил ко мне. Издерганно. Отстраненно. Вот как он выглядел. Душа будет жить после смерти. Ведь все в жизни имеет свою противоположность. Вскрываемся? А раз есть смерть, то есть и противоположное ей – жизнь. Прости Сократ, или Платон, но логика идиотская. Конечно, есть противоположность. Вот ты жил – а вот ты мертв. Но никогда обратно. Мне не продашь эту обманчивую, тусклую надежду.
Николай заходит в мой кабинет, потерянный, несчастный. Когда в нашем сердце возникает дурное предчувствие? Когда мы начинаем понимать, что вот-вот раздадутся слова, которые подведут черту под тем, что мы знали. Любое изменение нарушает единство мысли о бытии. Значит любое изменение есть крах. Но возможно есть порог чувствительности нас к подобным крахам. И маленькое изменение не нарушает того порядка вещей. А большое – большое меняет все раз и навсегда. Это было большим. Прорвать грань бытия – это сумело данное событие.
Передо мной возникла дорога, она словно выступила из леса или лучше сказать лес расступился, обнажив дорогу. Мы ходим по узким тропам, оставляя по сторонам от себя смутное ничто. Где не ступала нога человека. Я перешел дорогу. Теперь я на месте. Дождаться автобуса и ехать домой. Надо пользоваться плодами жизни, пока сезонная тоска не покрыла голову мою пеплом. Я поеду домой. Буду читать. Буду думать о том, что важно для меня, как будто ничего не случилось. Как будто мир, о котором, как мне казалось, полтора часа назад я знал все, верил, что цепь событий, уходящая в будущее из прошлого, вполне доступна моему пониманию, не изменился. Но он изменился. Он меняется каждую секунду. Но! Это же трюизм. И он как щит, перед девятиглавым миром.
Николай зашел в мой кабинет, я внимательно посмотрел на него:
– Я, конечно, все понимаю, но видеться по два раза за день, это уже намекает, что ты как будто по мне соскучился. Знаешь, это довольно-таки пугает. Я отвел шесть часов занятий и единственное чего я хочу, это славно поесть и ехать домой.
– Костя, ее нет.
– Нет в общежитии?
– Там есть.
– Не понял, – о вселенская идиотия, все ты понял, стыд пробирает меня за эти глупые, никчемные фразы.
– Она покончила с собой.
Я сел в автобус. Марины больше нет. И как же это глупо! Вот серьезно – из-за расставания? Логично предположить, но это же бессмыслица. Не верю. Но придется верить. Я верю, что земля не провалится подо мною. И я верю, что Николай верил. И я верю, что он уже не верит. И я верю, что следующий автобус придет минут через пятнадцать-двадцать. Все идет своим чередом, даже когда мир летит к чертям.
6. Остров, дерево и время[6]6
Музыкальная тема данного эпизода песня группы Jethro Tull – «Requiem»
[Закрыть]
Река раскинулась двумя рукавами посреди города, разрезаемая островом. Остров был безлюден и пуст. Смеркалось. Ворона слетела с одного дерева на другое и прокричала «о, реквием» по уходящему дню. Заводите аккуратно свои часы и прислушайтесь к их мерному тиканью. Иногда оно склонно ускоряться, а иногда замедляться. Но движение времени непрестанно, бой, заведенных по вам часов постоянен. Вы можете попробовать спрятать свои часы в самый дальний ящик, какой только сумеете найти, но сами не спрячетесь от них никогда. Часы идут всегда. С неизбежностью. Но есть ли время там, где нет нас? Существует ли время для этого острова, когда никого нет на нем? Когда ни один человек не почтит его своим присутствием. Существует ли время для отдаленной звезды, когда ни один любопытный взор астронома не направлен на нее? Время лишь игра наших чувств, способ собрать воедино картину жизни вокруг нас. Так это или нет? Представьте себе что-то, что укрылось от вашего взгляда и тем самым спряталось и от времени. Оно словно замирает, то, что происходит с ним не происходит ни для кого, ни для одного человека. Оно хранит молчание и свою тайну. И возможно это самая страшная тайна, какую только можно вообразить. Что происходит – происходит (!) там, где всякий человек, со своими беспокойствами, исканиями, шумом и трепетом, просто отсутствует? Что происходит там, где ткань времени между «он был» и «его не стало» истончается до полного отсутствия? Ты был, но вот тебя не стало. Ты остался придатком мысли других людей, когда они о тебе думают. А когда не думают? Когда ни одно сознание не обращается к тому факту (факту! – «о, реквием»), что ты жил, смеялся, любил, ходил по этой земле. Печальные и ушедшие, не стали ли вы еще печальней, когда ушли? Когда перестали быть частью, сопричастностью постоянного боя часов.
Посмотрите на этот остров с высоты птичьего полета, он словно клубок нитей, нитей всего того, что когда-то на нем происходило, нитей дорожек и тропинок, омывающих его вод и смеха людей, ходивших по нему, мусора, что они оставили, но едва ли смогли его загрязнить. Этот остров составлен из травы, деревьев, земли, грязи и песка. Но растет ли трава, когда никто не смотрит на нее? Цветут ли деревья, когда под их сенью не отдыхают девушки? Двигается ли песок под силой ветра, когда ему не на кого дуть? Оставленность – худшее в смерти, ее подлинный финал и итог. Прислушайтесь к этому острову, когда уходите с него, возвращаясь в свой теплый дом. Что поет ветер в ветвях деревьев – «о, реквием». Закрывая глаза – помните об этом, помните о местах, где цветы не цветут, трава не растет, где смолкает всякий голос, о жизнях, уносимых в вечность, в которой они оказываются заперты навсегда. Помните о тех, кого уже никто не помнит и кого никогда не было (ведь о них никто не помнит – так были ли они?), а если и помнят – то о них ли? О том, чем они действительно были? Или всего лишь о потоке бессвязных мыслей, что они возбуждали? «Смотрите на нас – мы живы, мы здесь!» – Все кричит об этом, но уходит день, каждый день и боем часов восклицает «о, реквием!». Помните о том, что год слагается из трехсот шестидесяти пяти дней и жить вам (если повезет, или не повезет) восемьдесят лет. Посчитайте внимательно. Подумайте сколько дней вы были не в духе, сколько дней вы говорили «завтра», сколько дней ушло в пустоту, которую вы сами перед ними разверзли – даже не зная, собственно, зачем. Подумайте.
На том острове растет дерево, которого не должно быть. Ссохшееся, лишенное растительности, даже тогда, когда все другие деревья примеряют свои цветастые одеяния. Оно словно одинокий странник, пришедший туда, где его никто не ждал и так и оставшийся там. Помнит ли кто-то его в цвету, рвал ли кто-нибудь и с него листья, чтобы рассыпать их зеленым, желтым, красным ковром под ногами. Оно черное и сухое, с торчащими в стороны ветвями, словно пальцами, сведенными судорогой в агонии. Ветер лишь отдается легким скрипом в этих безжизненных отростках. Дерево взирает на происходящее вокруг, с отстраненностью поселянина, уже приговорившего себя к смерти, но все еще ждущего ее у запертых врат. Птицы не садятся на него, и рука проходящего мимо не коснется его. Все в мире словно отказалось видеть его, слышать его, всякая мысль о нем давным-давно угасла. Как угасает мысль о покинувших нас. Данте сказал, что души самоубийц становятся деревьями, терзаемыми гарпиями. Но может никаких гарпий нет и это еще страшнее. Все покинуло эти души. Обречены они находится там, где все позабыло о них, вечные, они стонут «о, реквием».
Посреди реки лежит тот остров, замирающий, когда день уходит, когда солнце отворачивается от всего на земле, но время еще неумолимей, ведь к тому, от чего оно отвернулось, оно уже никогда не вернется.
Посреди реки лежит тот остров, тихий, замерший. А на нем стоит дерево, век которого давно закончен, но оно обречено стоять, безжизненное, пустое, тихое, покинутое.
Ворона слетела с дерева и пролетела над уродливым странником ушедших времен. «О, реквием».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?