Читать книгу "Учебник рисования. Том 2"

Сэр Чарльз Пайпс-Чимни дал бармену пять фунтов на чай, и сэр Френсис Гибсон дал бармену три фунта – этим они показывали, что высоко ценят общество great guy. Great guy смахнул деньги со стойки и нахально улыбнулся клиентам; он не анализировал подобно Грише анатомию свободного общества, он только видел, что богатые дураки дают деньги, доставшиеся им самим даром, и ему, эмигранту, эти деньги пригодятся. Гриша протянул Барни десять фунтов, он сделал это широким и открытым жестом и громко сказал, что провел в баре потрясающее время. Почему часы, проведенные за стаканом отвратительного напитка, были потрясающими, Гриша объяснить бы не смог, но он знал, что полагалось именно так сказать, и он сказал: It was terrific here. I spent a great time. Светлые наглые глаза Барни смотрели прямо на Гришу, и Гриша понимал, что Барни думает про него, а именно, что Гриша – кретин.

Однако в данном случае было важнее, что думают его собеседники – просвещенный Пайпс-Чимни, искушенный в застольях Рейли и надменный сэр Френсис. Им, кажется, понравилась Гришина широта. Они поняли, что, отдавая десять фунтов, Гриша платил, в сущности, не за услуги Барни, но за теплую атмосферу их неформального разговора. Так что имело прямой смысл заплатить. Попутно составилась и новая строка в будущих мемуарах. Гриша напишет так: сидели в баре у знаменитого Барни; в то время нигде в Лондоне нельзя было попробовать такого гиннесса. Разговорились с сэром Чарльзом. Я не случайно выбрал именно этот бар: атмосфера у Барни, как обычно, располагала к откровенности.

II

Лететь в Лондон Грише посоветовал Оскар. После того как Гриша поучаствовал в бизнесе Оскара – он вправе был рассчитывать на совет; и совет был дан.

– Ворота в Америку, – сказал Оскар, – это Лондон. Не следует думать, что Париж или Венеция откроют все пути. Слава богу, у вас есть возможность отправиться на остров и найти там друзей. Не забывайте, Гриша: Сара Малатеста из семьи Ротшильдов, а Ротшильды в Лондоне не худший адрес.

– Значит, Сара? – уточнил Гриша.

– Милый мой, – друг и учитель обнял его за плечи, – Сара, Барбара – какая разница? Я не даю конкретных советов, лишь указываю общее направление. Жизнь умнее нас с вами – идите вперед и учитесь у жизни.

Гриша не сделал еще окончательного выбора, не произнес финального своего решения, но, вняв совету друга, поехал в Лондон, – и вот он сидел в баре у Барни, наслаждался беседой о преимуществах пива над вином и ждал появления Сары.

В разговоре быстро установили, что Сара – лучшая подруга жены сэра Френсиса, соученица Ричарда Рейли. Гриша давно понял, что люди, живущие интересами всего мира, а не отдельной улицы или страны, знают друг друга, точно братья и сестры. Знакомишься с человеком в Париже, и, если это серьезный человек, от него протянутся дороги и в Лондон, и в Нью-Йорк. Мир – большая семья, думал Гриша, мир объединен в один общий дом. Страны, территории и границы делят мир, как разные комнаты делят один большой общий дом. И быть гражданином мира – значит знать, зачем нужна та или иная комната, уметь ими пользоваться. Где-то ему приходилось уже слышать это сравнение, но, пока сам не узнаешь мир в подробностях, не поймешь, насколько это суждение правдиво. У каждой земли и страны своя функция: например, Франция – это столовая, там вкусно едят, наливают хорошее вино; Германия – это классная комната, в ней много университетов, древняя культура, философия. А что такое Британия, подумал Гриша. Гостиная? Детская? Или кабинет? Да, Британия – это кабинет, где принимаются решения. Надо бы поразмыслить над устройством дома, понять, какая страна выполняет какие функции. Вот, например, что такое Россия, понятно сразу. Россия – это подсобное помещение, где живут слуги. Они там сквернословят, плюют друг другу в лицо, бранят хозяев. Там скверно пахнет потом и дешевой пищей. Туда порядочный человек заглядывать не станет, разве что для того, чтобы позвать лакея: эй, где ты там, Васька? Потому-то русская революция и вызвала переполох в мире, что поставила весь порядок в доме вверх дном: слуги вломились в гостиную, полезли без спроса в кладовую. Африка – это кладовая. Латинская Америка – это… Что такое Латинская Америка? Прачечная? Туалет? И главное, где хозяйская спальня? Надо полагать, достаточно далеко от людской – чтобы пьяная брань была не слышна.

Это простое, но предельно ясное сравнение неожиданно показало Грише весь ужас того, что наделали коммунисты в мире; Гриша и прежде ненавидел советскую власть, всю свою сознательную жизнь он боролся с коммунизмом, но только сейчас осознал весь абсурд случившегося в мире благодаря большевикам. Политик затем и существует в мире, думал Гриша, глядя на сэра Френсиса (который политиком не был, но Грише хотелось именовать его так), чтобы блюсти в доме порядок – не давать челяди пьянствовать в столовой. В гостиной следует принимать гостей, а не стирать белье: на то есть прачечная. Беда, если прачка станет распоряжаться в особняке.

А Восток? Гриша сообразил, что в анализе мироздания пропустил восточные страны. На них уже фантазии не хватало. Недоумение Гриши разделяли многие западные мыслители: они не находили адекватного применения Востоку – что бы там такое разместить? Может быть, курительную комнату? Что еще бывает в приличных домах? Оранжерея?

Дверь в бар распахнулась, и вошла Сара Малатеста. Ее сопровождал джентльмен, совершенный европеец с виду, Гузкин опознал в нем Диму Кротова. Гриша искренне симпатизировал политику и журналисту; вот еще один человек, подумал Гриша, который стал гражданином мира: знает, где какая комната в общем доме, где уборная, а где столовая. Со времен их последней встречи – а виделись они в доме Портебалей на рю де Греннель – миновало несколько лет, у Кротова образовалась небольшая аккуратная плешь, он сделался солиднее. Гриша обнял Кротова, и они на европейский лад потерлись щеками, что символизировало поцелуй.

– Ну, ты мне должен все рассказать, – Грише Гузкину было не особенно любопытно слушать о России, тем паче что он уже определил ей место в мировом устройстве; однако он понимал, что выказать энтузиазм следует, – ты мне обязан рассказать, что у вас там творится.

От Гриши ждали проявления интереса – поэтому он взял Кротова за плечи, посмотрел на него долгим взглядом, придвинул ему стул и стал слушать рассказы Кротова.

– Что тебе рассказать? – отвечал Кротов. – У нас, чиновников, все скучно, не то что у вас, свободных творцов. Интриги, борьба с бюджетом да с ворами. Плетем заговоры, как обычно.

Кротов, в свою очередь, не находил в беседе с Гришей интереса. Однако он понимал, что разговаривают они сразу для всего общества, и если ему, будущему министру, беседа с Гузкиным и не нужна, то друзья Гузкина ему пригодятся. Он поэтому стал подробно описывать столкновения в парламенте, предвыборную лихорадку, собрание отечественных бизнесменов на экономическом форуме в Давосе, откуда он, Кротов, только что прилетел. Кротов рассказывал о Давосе, Ричард Рейли (который также прилетел из Давоса) комментировал рассказ, а Гриша изображал внимание и краем глаза следил за Сарой. Как и всегда в ответственные минуты, мысль Гриши работала быстро: он наблюдал, сравнивал, просчитывал варианты. Лицо Сары Малатеста было безмятежно; красная голова, посаженная на короткую шею, не поворачивалась по сторонам, Сара не старалась встретиться глазами с возлюбленным. Оскорбленная в своем чувстве, она сохранила любовь к Грише, но твердо решила не предпринимать никаких шагов. Она сделала достаточно для того, чтобы Гриша Гузкин узнал ей цену, понял, что она может принести ему счастье. А не хочет он понять – так что ж; так и непросвещенный мир может не понимать значение форума бизнесменов в Давосе – но куда ж он без этих бизнесменов денется?

III

Давосский экономический форум был устроен так, чтобы у участников его создалось впечатление, что здесь собрались все, кто решает, каким миру быть. Возникший после мировой войны, форум должен был способствовать мирному изменению мира. Человечество должно развиваться, но для этого требуется не объединение пролетариев всех стран, а милое согласие менеджеров и директоров банков. У людей, обедавших в ресторане с видом на Альпы, возникало ощущение, что если бы они все захотели – ну, скажем, выпили хорошенько и договорились, – то в их силах было бы изменить направление развития мира. Допустим, после хорошего ужина они могли бы сменить православие в Греции на католицизм или совершить еще что-нибудь, столь же судьбоносное. Однако они (исключительно по доброй воле) не пробовали сделать ничего радикального. Они изменяли мир постепенно (хотя мир и не подозревал об этой услуге), не особенно форсируя события, разрешая миру небольшие передышки. Последовательная эволюция методами неторопливого присвоения себе далеких земель, чужих жизней и судеб – тут главное не торопиться: все устроено разумно и делается к вящему торжеству прогресса. Участники форума обсуждали за завтраком потепление климата и проблему лесов Амазонки, за ланчем – цены на нефть, за чаем – рост производства героина в Афганистане, за обедом – проблемы Африки. Дерзость программы Тушинского «Как изменить Россию в 500 дней» была превзойдена на форуме. Как ограниченное количество людей, не имеющих никаких социальных и политических идей, руководствуясь единственно законом прибыли и наживы, могут за неделю упрочить торжество разума в мире – непонятно; однако именно под этим девизом резали мясо и разливали вино. Каждый день один из участников форума, употребляя выражение, бывшее здесь в ходу, throw a party, то есть заказывал в одной из десяти гостиниц курортного городка банкет на тысячу мест. Богатые люди объедались и напивались, празднуя то, что зачислены в число управляющих человечеством. Деловой человек «швырял вечеринку» не только чтобы показать богатство, но для того, чтобы мир продолжал крутиться вокруг своей оси: ведь если хоть один из присутствующих не в состоянии швырнуть вечеринку в мир – не значит ли это, что мировой порядок ослаб?

Курортный городок на неделю становился центром планеты, его окружали тройные кордоны солдат; они сдерживали манифестантов. Манифестантам (т. н. антиглобалистам) мнилось: если доберутся они до буржуев, которые швыряют вечеринки в отелях, и выскажут буржуям претензии, то услышат их буржуи и поймут – а что поймут, этого манифестанты не знали. Сказать манифестантам было нечего. На плакатах были написаны жалкие слова, пустые претензии – мол, дайте и нам заработать. Ответ был понятен заранее: немного заработать дадим, много – никогда. И правдоискатели высовывались из-за спин солдат и поднимали повыше свои нелепые плакаты.

Помимо ведущих бизнесменов, на форум приглашали перспективных политиков – то есть таких, которые не пугали социальными программами, но демонстрировали добрую волю к консенсусу, терпимость, общительность. На этот раз Россию представляли два политика – Кротов и Тушинский. Журналисты обступали политиков, требуя отчета: куда двинется Россия – вперед или назад? К произволу – или к рынку? Политики смеялись и рассказывали анекдоты, смаковали вина. Журналисты успокоились: аппетит вроде нормальный, значит, террора не предвидится.

В числе прочих на парад экономики прибыли М. З. Дупель и Т. М. Левкоев, предприниматели, о которых говорил сегодня весь деловой мир. Люди, сделавшие состояние на руинах империи зла, – их фотографии были во всех газетах – впервые показали себя публике. На первом же заседании, посвященном нефтяному буму, расклад сил в мировой нефтяной индустрии явил себя в неприкрытом виде. В зал, заполненный шейхами из Эмиратов и американцами, водящими дружбу с шейхами, вошли два человека из бывшей Советской России. Первый из них, Тофик Левкоев, выбрал себе место в первом ряду, сел, положил ногу на ногу, задремал. Второй (то есть Дупель Михаил Зиновьевич) повел себя еще более нахально: вошел, постоял в проходе, покачиваясь с пятки на носок, послушал выступающих – и вышел прочь. Такое поведение шокировало участников форума.

IV

– Примечательная деталь, – рассказывал Кротов. – О чем это говорит? Легко догадаться: этот воротила уже сегодня располагает четвертой по величине компанией в мире, и он не намерен останавливаться. Бандит всегда останется бандитом: для него нет закона, нет границ, нет приличий. Завтра он надеется стать хозяином России, а значит, подмять под себя весь нефтяной бизнес страны. Он съест и Левкоева, и Балабоса, и Щукина. Вообразите, Ричард, что это будет за компания. Для чего ему дружить с арабами, если завтра он их даже менеджерами к себе в компанию звать не будет?

– Богатый человек? – небрежно спросил Гузкин, а сам подумал: это, кажется, жена его ко мне в мастерскую приходила? Надо уточнить у Оскара. Любопытно.

– Богатый? Десять миллиардов в кармане, – сообщил Кротов. – И это только личные деньги. Спросите у Рейли.

– Да, – с тонкой улыбкой подтвердил рассказ Ричард Рейли, – теперь в России появилось это странное поколение ниоткуда взявшихся миллиардеров; еще вчера у них не было и цента, а сегодня они – из самых богатых людей мира.

Говоря это, Рейли обменивался понимающими взглядами с сэром Френсисом и сэром Чарльзом, как бы говоря им: мы должны считаться с положением дел и вести себя с этими партнерами прилично, за отсутствием других партнеров, но посудите сами: как можно было нажить десять миллиардов честным путем? Эти люди – воры, и мы принимаем их как честных людей исключительно в силу обстоятельств. Сам Рейли, по официальным данным, располагал состоянием в восемьсот миллионов и считал это состояние честно заработанным, поскольку в карьерной лестнице своей не перепрыгивал ступенек, не заказывал убийств и не крал денег из государственного бюджета; он, правда, разорял мелкие компании, торговал оружием, способствовал росту наркоторговли, захватывал бедные районы под застройки, а жителей этих районов выбрасывал к чертовой матери – но делал это не лично он, а сила вещей, и винить себя ему было не за что; сам же факт того, что ему за подписание тех или иных бумажек выходила зарплата в двести тысяч в месяц, он не рассматривал как нечто противоречащее законам общества. Если подписание той или иной бумаги и порождало некое социальное зло, то случалось это как бы помимо воли Рейли, но в силу объективного устройства мира. Сэр Френсис был несколько беднее Ричарда Рейли – его личные капиталы не дотягивали и до полумиллиарда, и, вращаясь среди богачей вроде Рейли, он привык подчеркивать свою спартанскую, непритязательную натуру. Истории же о бесчестных нуворишах, еще вчера торговавших пакетиками с сушеным картофелем, а сегодня исчисляющих состояние десятками миллиардов, – такие истории казались ему дикими сказками из дикой жизни дикой страны. Скромнее других был сэр Чарльз Пайпс-Чимни, писатель, эссеист и помещик в Дорсете: его состояние от силы равнялось сорока – пятидесяти миллионам, и он проживал его скромно, не пускаясь в авантюры. Истории о Левкоеве и Дупеле он слушал, наклонив голову, прикрытыми глазами показывая, что давно знает об этом ужасе: не он ли описал эволюцию бандитизма в своем труде «Компас и кнут»?

Любой из этих трех джентльменов родился и вырос в обширном поместье с гектарами земли, с подстриженными кустарниками, озерами и стогами сена; любой из них с детства привык к тому, что ему принадлежат леса и пустоши, луга и поля, дома и лошади и у него есть право на обладание всем этим – хотя ни он, ни его родители, ни его бабушка с дедушкой не сделали ничего сколько-нибудь выдающегося. Любой из этих джентльменов имел возможность получать образование, рисовать акварели, музицировать на фортепьяно и играть в крикет, поскольку ни им, ни их родственникам не надо было заботиться о хлебе насущном. С годами этим джентльменам стало казаться, что они-то именно и сделали нечто выдающееся и обладают поместьями заслуженно: они проявляют такт и вкус, они суть столпы традиций и здравого смысла, они достойные наследники достойных людей. Они могут рассуждать о литературе, искусстве, морали, традиции, чести – кому же и рассуждать, как не им, в жизни не сделавшим ничего ради стяжательства и произвола? Они действительно обладали врожденными добродетелями, отточенными в Итоне и Кембридже, и не стремились иметь сверх того, что само валилось в руки, – разве что немного поднажать, где надо: не выходит сделка с Ираком, так разбомбить его. У них уже имелось все необходимое при рождении – добро, нажитое их предками, колониальными полковниками, которые исправно служили короне, стреляя в афганцев, или торговали хлопком, не ими собранным. Вот почему воспитанные сэр Чарльз, сэр Френсис и сэр Ричард Рейли возмущенно переглянулись, когда речь зашла о неправедных миллиардах Дупеля.

V

Дупель и Левкоев привыкли к тому, что на них смотрят косо. Они знали, что в просвещенном мире их считают бандитами, и смеялись над этим, оставаясь вдвоем. Любой из тех представителей просвещенного мира, что хихикали у них за спиной, был бы счастлив, помани они его пальцем, посули они ему пару миллионов из своих богатств. Но, собираясь в кучки, представители свободного мира хихикали: так полагалось по их этикету – смеяться над богатыми варварами. Дупель и Левкоев относились к этому равнодушно, у них были иные заботы.

Между Дупелем и Левкоевым на форуме состоялся примечательный диалог.

– Тебе все мало? – спросил Левкоев Дупеля.

– А тебе? – спросил Дупель Левкоева и добавил, указывая на Ричарда Рейли, стоящего в обществе арабских шейхов: – А им, думаешь, всего хватает?

– Я статью в «Бизнесмене» читал, – сказал Левкоев, – там наши портреты напечатаны, и под каждым подпись: у кого какие цели. Балабос, дескать, хочет Магнитку, Левкоев хочет Керчь, а под твоей фотографией так написали: Дупель хочет все.

Дупель не ответил. Зачем? И так все ясно.

– Меня думаешь съесть? – спросил Левкоев с улыбкой. Глядя на его крупнозубую улыбку, некоторые люди теряли дар речи, а один из директоров грузового терминала в бакинском порту при виде улыбки Левкоева поседел. Михаил же Зиновьевич Дупель только от души рассмеялся и сказал:

– Рано или поздно съем, конечно. Но лучше ты ко мне сам иди работать. Объединим капитал, я тебя председателем совета директоров сделаю.

– Спасибо, – сказал Левкоев, – пока воздержусь.

– Напрасно, – сказал Дупель. – Подумай как следует. Предложение хорошее – в другой раз не сделаю. Хочешь совет – бесплатно? Ты дочку собираешься за Кротова отдавать, верно? Так ты не торопись: премьером ему не быть.

Информационная служба у обоих предпринимателей функционировала исправно, и Левкоев не удивился, что Дупелю известны отношения Сони и Кротова. Проявил осведомленность и Левкоев.

– Ты в премьеры кого наметил? Тушинского?

– Лучше не нашел. Пусть пока будет.

– Со мной посоветоваться не захотел?

– С тобой?

Взгляд Дупеля был устремлен поверх головы Левкоева, за окно, на белые вершины швейцарских гор. Он глядел на вершины и переставал замечать окружающих: жадного Рейли, суетливого Тушинского, льстивого Кротова, самоуверенного Левкоева. Говорить с ними было до известной степени необходимо, но – и он был уверен в этом – скоро такой надобности не будет. Он глядел мимо собеседника в окно – на горы, которые спокойным и неторопливым величием равнялись его мыслям. Так же, без малого сто лет назад, смотрел на эти вершины другой реформатор России – жестокий калмык Ленин. Так же точно проводил и он время в Швейцарии, размышляя о своем Отечестве, готовя его судьбу. Сегодняшний реформатор – невысокий плотный человек, напоминающий Владимира Ильича телосложением и движениями, – хотел иного, нежели его предшественник, но масштабы их дерзаний совпадали. Хотели они, если разобраться, прямо противоположного, но общие черты у обоих имелись. И тот и другой спорить о намеченном не любили. Споры только отвлекали; о чем спорить с Мартовым или Левкоевым? И, главное, зачем? Важно было найти точку опоры, рычаг, поворотом которого изменяется судьба страны; В. И. Ленин обратился к беднейшему крестьянству, М. З. Дупель – к нефти. Михаил Зиновьевич был уверен, что его рычаг надежнее, потому что объективно полезнее: нефть есть вещь, необходимая цивилизации, а беднейшее крестьянство – нет. Дупель заложил руки в карманы, и качался с пятки на носок, и смотрел поверх головы конкурента.

Как легко он рассказывает о своих планах, думал меж тем Левкоев. Он почувствовал, что в откровенности Дупеля содержится обида: Дупель не имеет секретов, поскольку не видит в нем соперника, более того, вообще не принимает его, Тофика, в расчет.

Невысокий человек стоял у широкого окна в швейцарском городке и глядел на горы, покачиваясь с пятки на носок, и в этом человечке сконцентрировалось будущее России – это так или иначе чувствовали все, кто смотрел на Михаила Зиновьевича Дупеля. Все здесь на форуме только делали вид, что решают судьбы мира, – а он, вот этот наглый коротышка, он и правда решал. Просвещенные менеджеры нефтяных компаний, которые съехались в Давос предлагать услуги крупным воротилам, прекрасно понимали разницу между Дупелем и остальными; они хихикали за спиной Михаила Зиновьевича, именовали его бандитом, передразнивали манеры, но непременно старались оказаться у него на пути, ловили его взгляды и готовы были сорваться с места по первому зову.

Помимо Дупеля на форуме присутствовал лишь один человек, столь же определенно выражающий намерения и олицетворяющий силу, – причем, в отличие от Михаила Зиновьевича Дупеля, силу не только денежную, но политическую и военную. То был государственный секретарь Соединенных Штатов генерал Колин Пауэлл. Крупные американские политики на форум в Давосе уже давно не ездили; форум был оставлен европейскому бизнесу в качестве развлечения: пусть думают, что и от них нечто зависит. Американские политики если и появлялись, то лишь затем, чтобы рассказать Европе о том, что было решено в метрополии, и сделать вид, что и с европейскими воротилами посоветовались. Генерал Пауэлл прилетел в Давос на два дня рассказать о войне в Ираке – почему она нужна и насколько это справедливо. Зал был заполнен до отказа: любой из воротил европейского бизнеса должен был испытать законное чувство глубокого удовлетворения – ведь и с ним тоже посоветовались, его мнение небезынтересно. Они порой отваживались на вопросы: а, допустим, что будет, если то-то и то-то? Генерал (в точности как Дупель) смотрел поверх голов и отвечал вежливо, твердо, безусловно: будет так. Дмитрий Кротов внимательно выслушал его речь. Он вглядывался в Пауэлла и думал: вот этот человек сумел возвыситься, значит, нет ничего невозможного и для меня. Из бедной семьи, с нестандартным цветом кожи, обреченный фактом происхождения на прозябание, он сумел подняться на вершину – и стал в первых рядах цивилизации. Вот как уверенно идет он к трибуне – высокий, крепкий, статный негр в орденах. Вот как стоит он – уверенно расставив ноги, развернув плечи, он словно и не помнит о том, что он – негр. И белые люди, заполняющие зал, совсем даже не считают, что они чем-то лучше него, – напротив, умиленно смотрят на избранника фортуны, ловят каждое слово. И красивый негр, затянутый в синий двубортный костюм, благосклонно смотрит на льстивых европейцев; сейчас он скажет им, что решено сделать в мире, и европейцы будут умиленно аплодировать.

Свою карьеру Дмитрий Кротов видел приблизительно так же. Молодой журналист, приговоренный, как казалось, навечно сидеть в прокуренной редакции и слушать самодельные стишки Чирикова, он сделал невероятный рывок: завтра и он станет вот здесь, в зале давосского форума, и сообщит нечто собранию богатых белых людей. Он выйдет к ним, затянутый в элегантный костюм, уверенный, как негр Пауэлл, в своей значительности, и скажет, как будет устроено будущее в мире или, на худой конец, в России. Он скажет им – впрочем, что именно он им скажет, Кротов представить не мог, да это было и не важно сегодня: будет время еще подумать. Свою будущую должность (а по всей видимости, ему должны предложить пост премьер-министра) он сравнивал с назначением Пауэлла и находил много общего. В сущности, не так важно, думал Кротов, как именно называется твоя должность, – вот и Пауэлл, как говорят, перемещался с одного места работы на другое. Важно попасть в круг тех, кто принимает решения – настоящие решения, решения о самом главном.

И тогда уже никто не вспомнит о твоем прошлом – был ты журналистом или не был, в каких отношениях ты состоял с Германом Басмановым, кто твоя мать, кто – отец, в какой дыре ты вырос – ничто не будет иметь уже значения. Разве думает кто из богатых белых людей в зале про то, что Колин Пауэлл – негр? Кротов пристально смотрел на государственного секретаря, и неожиданно ему стало казаться, что Колин Пауэлл и не негр вовсе. С чего же это я взял, будто он негр, думал Кротов. Кожа у него белая, загорел только; наверное, в солярий ходит. Он внимательно всматривался в полные губы Пауэлла, в его широкое лицо, – нет, ничего общего с негром. Крепкий смуглый человек с лицом, обветренным в военных кампаниях, – при чем тут негры? Негры – это те, которые по помойкам шарят, ночуют под мостом, играют в футбол консервными банками, вот это негры. А уверенная личность, вершащая судьбы мира, посланная величайшим государством планеты объявить свою волю, разве такая личность может быть негром? Никак не может. Может быть, он какие отбеливающие таблетки пьет? Да нет же, невозможно, ерунда какая. Видимо, с изумлением подумал Кротов, природа устроила так, что, достигая известных вершин в управлении миром, человек белеет; по всей видимости, это такой естественный биологический процесс, вроде линьки зайца зимой.

Он едва не спросил у своего соседа, симпатичного менеджера среднего звена, некоего Арчибальда Николсона, а негр ли Пауэлл, но вовремя одумался. И слова-то такого произносить нельзя, а было бы можно – что толку в подобном вопросе? Сам ты негр – вот что сказал бы ему сосед и был бы абсолютно прав.

Пауэлл давным-давно уже стал белый. Это такой естественный исторический процесс – уничтожение прошлого, то есть воспоминания о том, что был журналистом, негром, студентом, сыном, внуком – все это отмирает, едва ты попадаешь в круг вершителей судеб мира. Помнит ли кто, кем был Дупель до того, как стал Дупелем? Никто и не помнит – не было прошлого вовсе. Вот про Левкоева, про того помнят – дескать, был бандитом. А скажи такое про Дупеля (есть такие завистники, что пытаются помянуть ему сомнительное прошлое), к нему это не прилипнет. Важен масштаб дерзаний. Важно попасть в число тех, кто решает главные вещи в цивилизации, кто отвечает за прогресс. Колин Пауэлл – да, он решает, каким быть миру. Оттого и побелел. Приходилось признать, что и Михаил Дупель, неприятный заносчивый субъект, покачивающийся с пятки на носок, – он тоже решает главное. Смелости набрался – и решает. И это было очевидно всем. Пауэлл, тот решал за весь мир (или, во всяком случае, был делегирован Империей для того, чтобы объявить решение о мире), а Дупель – тот отважился думать про будущее страны. И прочие – те, кто не дерзнул на подобный замысел, – взирали на Пауэлла с подобострастием, а на Дупеля – с неприязненной завистью.

– Ты меня постарайся заинтересовать, – посоветовал Дупелю Левкоев. – Предложи мне что-нибудь.

– Зачем? – спросил Дупель.

– Чтобы справедливо получилось. Если тебе все идет, так ты и мне тоже дай часть.

– А что тебе нужно?

Дупель знал, что нужно Левкоеву, сколько каспийской нефти намерен взять Левкоев, сколько сибирской. Он знал, что Левкоев хочет участвовать в дележке Ирака, знал также, что никто ему этого не даст.

– Если тебе все достанется, так дай и мне что-нибудь. По-джентльменски.

– Мы разве джентльмены? Это они – джентльмены, – Дупель показал на Рейли и просвещенных менеджеров, раскрасневшихся после катания с гор на лыжах. Джентльмены-менеджеры обсуждали достоинства лыжных трасс, хвастались, кто лучший спортсмен. Президент давосского форума господин Шульце, рачительный хозяин с фантазией, устраивал сегодня обед на вершине горы, и джентльмены-менеджеры обсуждали с хозяином меню и перспективы мировой экономики. Каждый из них время от времени бросал взгляд в сторону Дупеля, просто так, на всякий случай – для того и существует экономический форум, чтобы налаживать связи: поедешь кататься на лыжах да и познакомишься невзначай с бандитом, у которого сегодня десять миллиардов в кармане – а завтра, глядишь, и вся большая страна. Пока Дупель не глядел в их сторону, они передразнивали его и развлекали Ричарда Рейли сплетнями о бандитском прошлом Михаила Дупеля. Звучали эти сплетни неубедительно.

– Ты мне вот что отдай, – и Левкоев назвал дочернюю компанию Дупеля, из тех, что исправно качали нефть в Сибири, – ты мне ее продай по номиналу, а я к тебе в союзники пойду.

– Зачем я тебе ее отдам? – спросил Дупель, говоря о компании, земле, заводах, людях, работающих в этой компании, ее директорах, как о женщине, которую он мог отдать на забаву товарища, а мог и не отдавать.

– Как зачем? – удивился Левкоев. – Ну, забашляй мне, чтобы обидно не было.

В те времена отечественные бизнесмены употребляли это неблагозвучное выражение «башлять» для обозначения расплаты наличными. Собственно говоря, это жаргонное слово буквально соответствовало английскому слову cash, употребленному в глагольной форме, просто английское слово уже давно не шокировало слух, а вульгарное слово «башлять» – шокировало. Если слово cash говорил Пауэлл, это означало, что ему лень доставать кредитную карточку, а если Левкоев говорил слово «башляй», это звучало грубо. Если на вывеске магазина было написано cash and carry, то есть в буквальном переводе «башляй и тащи», то это казалось нормальным, а если художник Пинкисевич говорил коллекционеру «башляй», это считалось нескромным. Однако надо же как-то выражать свои чувства – пусть даже и в вульгарной форме. Башляй мне налом, говорили российские магнаты друг другу, и это значило: плати наличными, я твоим обещаниям не верю. Вот и Левкоев сказал Дупелю: забашляй мне.

Следовало отказать Левкоеву – другого ответа в принципе не существовало. Точно так же отказал Дупель недавно президентскому чиновнику Слизкину, хапуге и ловкачу. Слизкин попросил у Дупеля миллиард – попросил, не стесняясь, не подыскивая слов. Так и сказал: дайте мне, Михаил Зиновьевич, миллиард долларов, и я вас прикрою. Дупель ответил ему: вы, Роман Петрович, хотите прикупить наших акций? Одобряю и приветствую. На миллиард, не много ли? Впрочем, отговаривать не собираюсь, потому что в активах нашей компании уверен. Приобретя миллиардный пакет, вы сделаетесь уважаемым акционером, Роман Петрович, – у вас будет целых шесть процентов акций. У меня самого только шестьдесят. Слизкин посерел, сморщился и отошел. Так же следовало ответить и Левкоеву. Мол, хочешь купить? Изволь, выкладывай семьсот миллионов – и по рукам.