Читать книгу "Учебник рисования. Том 2"

– А Мандельштама, случайно, не вы допрашивали? Раскопали подноготную? Сняли показания с учителей и родителей?

– Хамскими, – продолжал безмятежно Луговой, помешивая кофе серебряной ложечкой, – слова поэта мне казались вот почему. Интеллигентный человек, стихотворец, он, нисколько не стесняясь, говорит о том, что его надо кормить – словно он увечный или малолетний. В то же время ему, как человеку образованному, известно, что в нашей огромной стране – голод и много людей не ест, буквально не ест. Однако он не собирает продовольственные поезда, нет. Заботу о народе он оставляет мне, сатрапу и палачу. Ну, допустим, я держиморда и о народе не думаю. Я воплощаю произвол, я думаю об армии, о Беломорканале, о большой стройке, о добыче руды и угля. Мне некогда думать о народе, я по роду своей деятельности отношусь к народу как к инструменту для воспроизводства народа. Перемрут эти – бабы новых нарожают, зато промышленность поднимем, верно? По глазам вижу – не согласны! На то и придуман интеллигент, чтобы стоять между народом и мной – и постоянно мне напоминать: народу плохо, народ недоедает, накормите народ. Прежде русский интеллигент эту задачу понимал. Он был адвокатом своего народа перед властью. И русский интеллигент тем хорош, что ставил интересы народа прежде своих собственных. Есть такая поэма «Кому на Руси жить хорошо?» – но вот поэмы «Кому на Руси плохо?» нет, потому что интеллигенты знали – кому плохо. У вас, господин поэт, гвоздь в сапоге и на кокаин не хватает, а у мужика дети с голоду мрут. Но потом что-то случилось – и русский интеллигент решил, что хуже всех отнюдь не мужику, а ему – интеллигенту! Вот именно его, интеллигента, надо спасать и кормить! С этой поры началась новая русская интеллигенция и новая русская история. Вот их-то, интеллигентов, которых надо кормить, я бы и вызвал для дачи показаний.

– Вы их уже вызывали, – сказал Кузин, – вызывали и допросили. И убили – разве не так? Это вы их и убивали, лично вы – я не ошибся?

– Да, – согласился Луговой, – действительно, было. Кое-кого мы, за ненадобностью, ликвидировали. Кого-то прибили по ошибке – страна-то большая, Борис Кириллович, ошибиться легко. Но большинство просто исчезло само по себе, без посторонних вмешательств: мимикрировало большинство. Кто сбежал, кто скурвился, кто спился, а кто подался в менеджеры среднего звена. Интеллигенции прежней больше нет. Адвоката у народа больше нет. Сформировалась новая интеллигенция. Другая. Еще не изученный вид, уникальный гибрид. Адвоката скрестили со спекулянтом – свою речь в защиту обвиняемого он норовит продать суду, а сам состоит на зарплате у прокурора. Интересный субъект получился. Итак, ваша честь, я повторю свой протест. Борис Кириллович Кузин сформировался задолго до встречи со мной – сформировался под влиянием книг, верований и убеждений, над которыми я не властен. Борис Кириллович – продукт истории, вполне сложившийся социальный тип: влияние на него оказать трудно.

– Протест защиты принят. – Волнение Кузина прошло совершенно, он говорил ровным и ясным голосом. Морщина, глубокая морщина усталости перерезала его высокий лоб. – Я сформулирую обвинение иначе. Вы правы, я должен начать не с вас, а с себя – моей вины накопилось много. Вы, к сожалению, правы – я думал только о себе, о своем благе и безопасности, о своем удобстве и своем даре, и никто не виноват, что я думал о себе, так я устроен. Как было не думать? Ведь, кроме меня, обо мне не подумает никто – ни страна, ни мужики (у них, как вы справедливо отметили, своих забот хватает) и уж тем более ни начальство. А уж если начальство обо мне и вспомнит – то затем лишь, чтобы сослать подальше и отнять последнее. Страх вошел в меня с рождения, генетически. Страх в меня вливали – вы и вам подобные, – вливали большими дозами, так, что уже не помещалось – а вы все равно кормили меня страхом. Все мое поколение – Тушинский, Шайзенштейн, Павлинов, Чириков, – мы испуганы навсегда. И мальчики, пришедшие нам на смену, пролазы наподобие Кротова, они унаследовали страх от нас. Посмотрите, как они крутятся, как оговаривают свою безопасность, как рассчитывают пути отхода, как плетут интриги сразу в трех местах – зачем бы это? От страха. В обществе, вырастившем такую дрянь, как Кузин, Кротов и Тушинский, в этом гнилом рабском обществе вы, Иван Михайлович, и вам подобные были катализаторами развития. Вы сделали общество именно таким, а не иным. Под вашим руководством общество менялось и изменилось до того состояния, в котором пребывает сейчас. Зачем-то вам и вам подобным требовалось держать нас в постоянном страхе. Некоторые называют вас сталинистом. Это ошибка. Вы усвоили уроки сталинских учителей, верно, но вы другой, и цели у вас другие. То, что сделало ваше поколение, к сталинизму отношения не имеет. Что, собственно говоря, представлял из себя Сталин? – Борис Кириллович и сам не заметил, как перешел на привычный лекционный тон. – Зададимся вопросом, кто он такой, этот Сталин? Жестокий строитель твердого государства, палач-идеалист наподобие Ивана Грозного. Убивал, но не крал, многое сломал, но больше построил. Строил на костях, спору нет, но строил не только для себя – для всех строил государство. – Кузин прервался, прошелся по комнате. Так делал он и во время публичных лекций, словно отбивая отточие между абзацами речи. Так громил он на конференциях оппонента, славянофила Ломтикова. – Вы совсем другой, Иван Михайлович. Вы поняли, что можно обойтись и без строительства – вы пришли уже на готовое. Ваше поколение вошло в силу после фултоновской речи. Вы оппонировали Западу, да, бесспорно. Вы отрабатывали зарплату, критиковали капитализм, но вы изнутри подтачивали то сталинское государство, которому служили. И вы стали «пятой колонной», могущественной «пятой колонной». Первыми разрушителями системы были не диссиденты – вы, аппаратчики! Вы захотели восточной власти и западного комфорта одновременно. Вы не хотели строить государство общего равенства, вы хотели власти, чтобы наслаждаться западным образом жизни в окружении миллионов восточных холопов. Мы ждали свободы – а вы дали нам новую тиранию, а себе забрали привилегии наместников. Вы и вам подобные рабов социализма превратили в личных холопов. Вы и вам подобные, когда пришла реставрация, просто-напросто переименовали формы собственности – но суть оттого не изменилась: вы оставили государство феодальным. Вы и вам подобные объявили своей собственностью недра страны, ее земли, ее продукцию, и – как результат – вы стали владеть людьми. Теперь вы владеете людьми прямо, не как советская система, не посредством идеологии – но буквально. Вы обманом присвоили себе огромные богатства, оставив многомиллионный народ в нищете. Страх – наш генетический страх – вы использовали как строительный материал, как цемент для своей новой державы. Бархатная революция! Вы обокрали всех – и от лица миллионов ваших холопов я предъявляю вам иск. В этом общем горе и бесправии, – Кузин выдавил из себя улыбку, – есть толика и моих слез. Всю свою жизнь я – персонально я сам – прожил в зависимости и страхе. Вы обокрали моих родителей, вы сделали нищими моих соседей. Вы играли нашими жизнями, для вас жизнь другого никогда не представляла ценности. Что знал я, моя семья, мои друзья – об экономике и финансах, о рынках и прибыли? Ничего. Что мог я знать о перспективах страны? Ничего. Но вы знали – знали превосходно.

– Протестую. Защита имеет основания вынести протест. Посмотрите, что мой подзащитный накопил для себя. Поглядите беспристрастно. Дворцы? Яхты? Ничего этого и в помине нет, и потребности такой никогда не было. Да, большая квартира – ее дала советская власть, но согласитесь: при том образе жизни, что ведет начальник отдела ЦК, советник президента, управляющий нефтяной компанией, – это не роскошь, а рабочая необходимость. Золото? Драгоценности? Нимало. Мне нужен костюм, галстук, свежая сорочка. Скажу по совести – больше мне практически ничего не надо. Что я, по-вашему, Дупель какой-нибудь?

– Протест отклонен. Я гулял по вашим апартаментам, имел удовольствие; бывал и на вашей даче. Родители мои, если бы увидели такое, – сошли бы с ума; они не представляли, просто не осведомлены были, что есть в России хоромы в семь комнат, по триста метров площади, они-то думали, что все поровну – ну, скажем, если у них двадцать семь квадратных метров, то, допустим, у начальства – все пятьдесят. Все-таки начальство метров на двадцать побольше заслужило, пусть их. Я рос в семье, где никогда никому не завидовали – завидовать начал уже я. Это низкое, подлое чувство – зависть, оно разъело мне душу, испоганило мозги. Возникло оно, когда я понял, в какой унизительной нищете живут родители – я не мог уже слышать рыгающего унитаза, воя водопроводных труб, я не мог видеть отклеенный линолеум в ванной. Я не мог примириться с тем, что жизнь второго сорта – навсегда. Я допускаю, что в ином обществе – в Европе, в Америке – там, где у маленького человека есть хоть какие-то права, хоть какая-то собственность, там властители жизни могут найти для себя оправдание в роскоши. Но в России – среди бесконечной и неизбывной нищеты – этому оправдания нет. Нет оправдания Кремлю, если есть Воронеж и Череповец! Этому нет оправдания! Нет, слышите! Нет оправдания вашим сувенирам из Африки, если у мальчишки из Нефтеюганска нет игрушек! Вас должен был стыд сглодать за ваши три ванные комнаты! В детстве мальчик из соседнего барака подарил мне на день рождения кусок мыла – слышите? Кусок мыла подарил! Я стоял, держал в руках этот серый кусок хозяйственного мыла, и меня душил стыд за наше мыло – белое, ароматное. А ванной комнаты у нас не было – общая раковина в коридоре. И нам казалось, в этом страшного ничего нет – коммунизм ведь, равенство. Но вы-то в это время приемы на Бронной улице давали. Вы к рыбе употребляли холодное шабли. Вы липы вокруг Патриарших прудов в три ряда сажали, чтоб прохлада была. Я здесь не для того, чтобы защищать коммунизм, да и что толку его защищать – сдох, и черт с ним, – но вы должны понимать: это вы и вам подобные его съели! Да, съели! Бывает, недоросли состояние родителей пропивают. А как вы со своим наследством обошлись? Вашему поколению в наследство досталась идея. Плохая ли, хорошая ли, но идея! Гнилая идея, поганая! Но идея! А вы свое наследство проели! Прожрали! Вы съели российский коммунизм!

Кузин прервался и снова прошелся по комнате. Он теперь был совершенно спокоен; говорить для него было привычнее, чем махать топором. Он пришел в то ясное состояние духа, в котором слова сами собой собираются во фразы, в котором речь составляется убедительная и страстная. Он сказал себе, что страшный сегодняшний день (а то, что день страшен, сомнений не вызывало) должен быть отмечен хорошей речью. Жизненный путь его, петлявший и круживший, вдруг увиделся ему прямым – так спрямляется дорога в трагические минуты. И он говорил легко, и лоб его был привычно собран в складки. Таким его знали и любили друзья.

– Да, – сказал Кузин, – коммунизм – это рудимент варварства, я сам не раз писал об этом. Коммунистическая идеология отбросила Россию в развитии на много десятилетий назад. Да что там – просто выкинула из истории цивилизованных стран! Но шанс у нас оставался. Был шанс снова войти в историю, стать европейской страной, пойти по пути демократии. Был шанс преодолеть лицемерие и пороки коммунистических вождей, был шанс отменить неравенство и произвол. Да и в самой коммунистической идее – в ней была искренность, был задор. И если этому не суждено было сбыться – то из-за вас, из-за таких, как вы. Вы использовали не идейную, не идеологическую базу коммунизма, вы использовали страх и нищету, оставленные нам в наследство всей русской историей. Говорилось только так, что вы, мол, вышли из коммунистического прошлого. Вам и на коммунизм, и на демократию – плевать, вы все подряд использовали для строительства своей империи.

– В ваших словах много горькой правды, Боря, – ответил ему Луговой, – Россия бедна, условия жизни отвратительны. Я вам такое могу порассказать: сентиментальный эпизод с мылом поблекнет рядом с грубой реальностью. То – чувства, эмоции. Жизнь, она страшнее. Знаете ли вы о младенцах, зарытых на помойке от невозможности их прокормить? Страшна действительность, Боря, пугающе несправедлива! И мне непросто будет защищать Ивана Михайловича Лугового от вашей филиппики. Мой подзащитный пользовался привилегиями – все так. И не признавал равенства, увы, это тоже верно. Обратите, однако, внимание вот на что: на заявленное вами почтение к идее равенства. Мне хотелось бы, Боря, чтобы вы сами заметили противоречие. Коммунизм вас не устраивал своим лицемерием, верно? Вы заметили (точно заметили), что аппаратчики богаче слесарей и профессоров, вам это показалось оскорбительным. Антикоммунистическое настроение ваше было спровоцировано желанием подлинного равенства, а не мнимого. Пусть все будут равны, как обещано, не так ли? Вас, интеллигентов, не устраивало, что все люди бедны, а Луговой – богат. Вас оскорбляло, что ваша страна бедна, а Запад обеспечен. Однако – и здесь важный пункт, сосредоточьтесь, прошу вас, – какого же равенства вы хотели? Вы не хотели, чтобы все уравнялись в бедности – вы рвались в равенство богатых, не правда ли? Вам потребно было равенство привилегированных, не так ли? Вас манил пример Михаила Дупеля, прогрессивного миллиардера! Вот оно, желанное: из грязи – в князи! Теперь, набравшись опыта, осмотревшись, поездив по миру, признайтесь самому себе в простой вещи: равенства вы не обрели. Знаете отчего? Оттого, что равенство бывает только у бедных, другого равенства нет. Нет равенства богатых, нет такого в природе, – и Луговой обвел единственной рукой кабинет, захватил и двери в гостиную, словно приглашая полюбоваться убранством комнат, словно говоря: и рад бы, мол, поделиться всем этим, но вот не получается. – Хотите равенства? Запаситесь смирением: придется голодать. Ненавистный вам коммунизм на самом деле, действительно осуществлял концепцию равенства. Но то, что коммунистическая страна была окружена странами капиталистическими, рождало предположение о неравенстве внутри коммунистического лагеря. И вот – в поисках равенства – вы стали обличать бедный коммунизм. Вы ошиблись, Боря, не по тому месту стукнули.

– Оставим коммунизм. – Кузин рубанул ладонью воздух. – К черту! Если там и было что дельное, вы сожрали его содержание так же, как съели русский народ, православие, самодержавие, государство, культуру. Вы – чиновники, аппаратчики, держиморды, вам что ни дай, вы из всего извлечете выгоду, выжмете, как лимон, и выбросите. Вы тот организм, который уничтожает все на этой земле. Вы – саранча, вы – раковая опухоль.

– Протестую. Обвинение составляется путем оценки личности подсудимого. К делу не относится.

– Протест принят. Я сформулирую сейчас основные пункты обвинения. Послушайте, вам будет интересно.

– Внимательно вас слушаю. Да вы бы топорик свой положили.

– Топорик?

– Топорик у вас в руке. Тяжело, наверное, держать. Беседовать не мешает?

– Ах, вот вы о чем. Нет, топорик не мешает. Топорик мне понадобится.

– Я просто предложил, Боря. Как вам удобнее, так и поступайте. Еще кексу? Так, значит, обвинения, по пунктам. Наконец услышим что-то дельное.

– Прекратите паясничать!

– Я слушаю вас, Боря, затаив дыхание. Говорите же!

– Пункт первый. Вы, Иван Михайлович Луговой, по должности назначенный блюсти страну, на деле занимались личным обогащением. Вы – вор. Грабили землю, о которой обязаны были заботиться. Занимаясь личным обогащением, вы преследовали тех, кто пытался нечто реальное делать для страны. Вы Дупеля помянули! Как только язык повернулся! Вы разрушили все, что он создал, уничтожили человека и его дело. Дупель арестован, а его империю вы себе присвоили! Человек поднял из праха нефтяную промышленность, по кирпичику выстроил компанию, одну из первых в мире, поднял экономику страны – но с вами разве построишь хоть что-нибудь? Разве вам интересы России интересны? Что вы сделали? Сплели заговор, посадили Дупеля в тюрьму, прибрали его миллиарды. Данный пункт обвинения я хочу разделить на два: воровство в особо крупных размерах и покушение на свободу и достоинство честного человека.

– Браво! – сказал Луговой. – И сформулировано достаточно четко. Тянет на статью, ну, скажем на 163-ю статью, часть третья, пункт «б». Насчет «честного человека», конечно, перебор, ну да пусть. Однако продолжайте.

– Пункт второй. Преследуя корыстные интересы, вы ввели в соблазн определенную группу лиц, используя их в своих целях. Вы, опытный оперативный работник, вычленили из общества его интеллектуальную, творческую часть – и совратили ее. Вы инициировали заговор интеллигенции, сплотили вокруг себя людей, вам доверившихся, предали их. Вы предали интеллигенцию! Эти люди, действуя по вашему наущению, преступили закон, и сейчас их преследуют. И – хуже! Вы нравственно их растлили. Вы обманули их, соблазнили, использовали. Вы сознательно их погубили.

– Неплохо. Звучит убедительно, и говорите вы страстно.

– О, вам было безразлично, каких людей вы используете! Задумались вы разве над тем, что могла бы сделать Роза Кранц или я? Разве вас когда-либо интересовало содержание тех людей, которых вы губите?

– Нет, не интересовало. Оставим эмоции. К делу.

– Пункт третий. Попутно с вашей основной, стяжательской деятельностью и руководствуясь целями обогащения, вы использовали культурный фонд страны. С культурными ресурсами вы обошлись так же цинично, как с нефтью, алюминием и газом. Вы грабили, продавали, занимались подделками. Вы эксплуатировали не только природные ресурсы, но самый культурный образ России превратили в дешевый рыночный товар. Целый пласт русской культуры был циничным образом превращен в предмет спекуляций и подделок. Иногда я думаю: так вы сводили счеты с интеллигенцией, которую ненавидите. В результате культурный потенциал страны – как в персональных судьбах, так и в произведениях искусства – понес неисчислимый ущерб.

– Полегче, Борис Кириллович! Без пафоса, будьте добры, без фанатизма. Неисчислимый ущерб! Подумать только! Посчитаем и определим размеры ущерба. Выражайтесь точнее.

– Культурный потенциал страны понес ущерб.

– Так. Дальше.

– Пункт четвертый. Развал страны. Вы приняли руководство страной в трудные годы. Я оставляю сейчас в стороне тот факт, что именно вы и спровоцировали эти трудные годы, но, получив власть в критический момент, – вы не пытались смягчить кризис, нет! Вы способствовали тому, что Российская империя распалась на части не так, как могла бы, – не договорным путем, не законодательно, но с кровью, грязью, преступлениями. Границы вы провели поперек человеческих судеб – по сферам влияния воровских кланов. Вы вступили в преступный сговор с такими же, как вы, бессовестными людьми. Вы создали фиктивную законодательную власть: парламент продажный и управляемый. Законы вы принимали исключительно в корыстных интересах, на то время, что было необходимо для очередной сделки. Вы делили страну феодальными методами – руководствуясь финансовыми интересами нескольких преступников.

– А какими еще интересами надо руководствоваться, когда делишь страну, – ахнул Луговой, – если не финансовыми, то, простите, какими же?

– Пункт пятый. Убийство свободной прессы. Где свобода слова, за которую мы боролись? Где независимые издания и честные телеканалы? Где – правда? Вы всё – буквально всё! – прибрали к рукам!

– Это у вас удачно получилось, что пресса пятым пунктом идет, – отметил Луговой, – там как раз сплошь одни евреи. Остроумно – и метко. Но дальше, прошу вас.

– Пункт шестой. Убийство идеала. Демократия, свобода, прогресс – все те прекрасные слова, в которые мы верили, они уже ничего не стоят: оплеваны. Народ смеется над словом «демократия» – и вы тому причиной! Вы специально, каждым шагом, продуманно дискредитировали святые принципы. Открытое общество! Где оно? Кто его погубил? Где те лозунги, что мы писали на знаменах двадцать лет назад? Где многопартийная система? Она понадобилась вам лишь на время, необходимое для формального прикрытия воровства. В первые годы нового режима, используя плюрализм и многопартийность, вы создали иллюзию множественности интересов – и необходимости распыления собственности по разным направлениям. И мы, одураченные статисты, верили, что заводы и фабрики отходят разным людям – и у каждого из этих новых хозяев свои идеалы. На деле же вы концентрировали собственность в руках одного воровского клана, и многопартийность завершилась созданием единой управляемой централизованной партии. Эту партию я считаю фашистской. Она выполняет все функции фашистской партии. Именно вы привели к власти в России коррумпированную промышленную бюрократию, партию бессовестную и не имеющую отношения к интересам народа. Фальсификация выборов, имитация общественного мнения, усиление зависимости гражданина от государственной машины. Все признаки налицо. В дальнейшем положение будет лишь ухудшаться. Вы развалите страну до конца и распродадите последних крепостных, оставив для себя и своей фашистской партии территорию в размерах Иванова царства. Нет сомнений в том, какого рода порядок вы там установите. На экспансии сил у вас нет, вы учредите локальную диктатуру, откупаясь от мира теми территориями, которые уже разграбили и довели до полного ничтожества. Я для себя определил этот процесс, как финальный, фатальный этап развития монгольской империи. Вы, наследники Чингисхана, уже не в силах захватывать внешние земли. Вы стали разваливать свою империю, но осуществляете это по тем же принципам, что монголы – свои завоевания. Сжигая леса и убивая людей, вы уже не двигаетесь вперед, но отступаете вглубь. На ваш век хватит! Вы сожжете и уничтожите все пространство нашей страны, но протянете свой век в роскоши, глумясь над населением. Вы погубили дорогих мне людей, вы поставили под угрозу мою собственную свободу, вы испоганили мои идеалы и всю мою жизнь. Вы погубили Россию. Дело зашло слишком далеко. Вы не остановитесь перед новыми преступлениями. Выход один – вас надо остановить силой. Вор, убийца, предатель! Я требую для вас смертной казни и сам приведу приговор в исполнение.

Кузин прервал речь, перевел дыханье. Свободной левой рукой он вытер пот со лба и продолжал. Последние слова он говорил уже спокойно, без аффектации, тихо.

– Я не убийца, – сказал Кузин, – мне противно насилие. Я знаю, что насилие порождает насилие, зло порождает зло. Я знаю, что как человек я не имею права убить другого человека. Но у меня нет выбора. Нет выбора у России. Безвыходность дает мне это право. Я вас убью.

– Вы закончили? – кротко спросил Луговой.

– По-моему, достаточно.

– Более чем достаточно. Защите придется нелегко. Сейчас дадим ей слово. Надо только прокурору поаплодировать – это существенная часть ритуала.

III

Луговой менял выражение лица и манеру поведения несколько раз на протяжении разговора. Только что он сидел, нахмурившись, говорил отрывисто; несколько минут назад он кривлялся, бравировал, называл Бориса Кирилловича «говном»; теперь же, когда Кузин завершил свою речь, Луговой словно бы просветлел лицом и, изображая слушателя в зале суда, привстал с кресла и похлопал ладонью по пустому рукаву – сделал вид, что аплодирует. Затем он снова сел, подпер щеку рукой и словно бы погрузился в раздумья, вслушиваясь в себя. Он вполне вошел в роль адвоката, потер лоб, посидел сутулясь, потом встал, прошелся по комнате.

– Итак, – сказал Луговой, – обвинения серьезны, и прокурор требует высшей меры для моего подзащитного. И действительно, может ли общество терпеть такого, как он? Растлитель, лжец, интриган, казнокрад! Если все сказанное выше – правда, то я сам присоединю свой голос к обвинению! Повинен смерти! Кстати, – оборвал себя Луговой, на миг вышел из образа, превратился в хозяина кабинета и спросил буднично, – может быть, коньячку? Взбодриться, а? Перерыва не делаем, на совещание не уходим, так, может, вам рюмку налить? Нет? А я не откажусь.

Он подошел к буфету, открыл дверцу бара, долго выбирал бутылку, остановился на пузатой, покрытой не то паутиной, не то плесенью.

– Кальвадос, пятидесятилетний кальвадос. Коньяка хорошего не нашел, но и это вещь недурная. Уверены, что не хотите?

В другое время Кузин бы не преминул попробовать напиток. Даже сейчас, несмотря на остроту момента, в нем шевельнулось любопытство: что ж это такое – пятидесятилетний кальвадос? Однако он резко мотнул головой – не желает он пить с негодяем. Луговой наполнил округлую рюмку, покачал рюмку в ладони, внюхался в напиток, пригубил, почмокал губами.

– Коньяк не нашел, – он говорил скорее сам с собой, нежели адресуясь к Борису Кирилловичу, – кто-то тут у меня шарит в баре, коньяк попивает. Не первый раз бутылки пропадают. Любовников у моей милой супруги не перечесть, то один в бар заглянет, то другой. Так ведь и коньяка не напасешься. Вы, Борис Кириллович, как, не хаживаете в мою квартиру, когда меня нет? Да не отмахивайтесь, я же не против. Пусть балуются! От Алины не убудет. Моя дражайшая половина для меня символизирует Россию: какие бы захватчики ни приходили, кого бы она ни заманивала на свое ложе – а принадлежит она мне и никуда от меня не денется. Что толку мне к шведам ревновать или к немцам – к Струеву или Кротову? История свое возьмет. Вот только за коньяк обидно. Впрочем, и кальвадос недурен. Напрасно отказываетесь. Неплохо. – Он сделал еще один осторожный глоток. – Неплохо, да. Итак, защита. – Луговой преобразился, теперь это был не хозяин кабинета, но адвокат, пылкий, совестливый. – Обвинения серьезны, но имеют ли они отношение к моему подзащитному? При чем здесь он? При чем здесь я, уважаемый обвинитель? Я разве скрывал когда-нибудь, что я есть держиморда и сатрап? Разве вы этого про меня не знали с самого начала? Зачем же от меня хорошего дожидаться? Пафос речи прокурора сконцентрирован в ключевом слове «предатель»! Но кого я предал? Уж не тех ли, кто заранее знал мне цену? Знал эту цену и Дупель, и интеллигенты, и вся прогрессивная общественность! Я был верен себе – и только. Разве за это судят? Вы не меня, голубчик, вините – вы пеняйте своим коллегам-интеллигентам, тем, что прогрессивного Дупеля бросили и по кустам попрятались. Вы упрекайте западных правдолюбцев, вы с претензиями обращайтесь к вашей любимой цивилизации: что же она, непостоянная, Мишу Дупеля в беде кинула? Ах, она ветреная! Забыла своего кавалера! Он ей – и цветы и серенады, а она отвернулась, коварная. Вот о чем я спрошу присяжных – и хочу услышать ответ на свой вопрос! Почему молчит мистер Ричард Рейли, зачем безмолвствует корпорация «Бритиш Петролеум»? Где же голос непримиримого мистера Пайпса-Чимни? Отчего же не бичует он в бескомпромиссных статьях произвол над свободным бизнесом? Где же задиристые колонки «Русской мысли»? Или перо Ефима Шухмана притупилось? И почему же Ефрем Балабос, колосс российского бизнеса, не вступится за своего коллегу, за другого колосса? Взял бы да остановил свои заводы, закрыл добычу нефти, вырубил персиковый лес! А он – коктейли пьет и в шарады играет. Отчего так? Не задавали себе такого вопроса? Это я к присяжным так обращаюсь, – пояснил Кузину Луговой, – задаю им риторические вопросы, так у адвокатов принято. А теперь сам же на вопросы и отвечу. Отступилась цивилизация от своего кавалера потому, что цивилизации как раз и выгодно, чтобы его посадили. И ее представителям это выгодно: американцам выгодно, Ефрему Балабосу и всем остальным. Притупилось, Борис Кириллович, перо Шухмана потому, что американские деньги на «Русскую мысль» поступать не будут, если сотрудник газеты станет критиковать то, что идет во благо американской экономике. А вы не знали разве, кто «Русскую мысль» кормит? А ее ЦРУ как раз и кормит, Борис Кириллович. Вы думали, это выдумка советской пропаганды? Нет, милый мой друг, это экономическая реальность. Деньги на березах не растут – их из банков привозят. И банкам этим выгоднее, чтобы русской нефтью торговал вменяемый партнер, а не сумасброд. Молчит Ефим Шухман – и будет молчать. И Пайпс-Чимни молчит оттого, что работает советником в Вашингтоне – и босс ему распоряжения еще на свободную мысль не давал. Размышляет босс, что ему выгоднее – неуправляемые амбиции Дупеля или сотрудничество с государством Российским. А компания «Бритиш Петролеум» вошла в долю со мной и получит с развалин империи Дупеля хороший куш. Оттого и молчит. А Балабос молчит потому, что ему кинули процентов восемь от сделки. Он за эти восемь процентов своего коллегу с потрохами сдал. Он больше других меня и подталкивал – подвести Дупеля под монастырь. Разрешили бы ему – он бы лично семью Дупеля вырезал до седьмого колена. Конечно, ему самому немного страшно: вдруг и под него подкоп роют. И молчит – думает, отсидится и я его не трону. Затаился Балабос, трепещет, надеется. И я действительно подумаю – надо мне его душить или пусть пока в холуях походит. Они сейчас все вокруг меня вьются, норовят понравиться, попками виляют. С холуями удобно, Борис Кириллович. Покладистый народ. Их поддержка мне и государству нашему очень помогает. И главное, Борис Кириллович, что подталкивало меня, что торопило мою деятельность, – это интеллигенция. Это вы и ваши друзья помогали мне в работе, Борис Кириллович.

Да, уважаемый обвинитель, я провел определенную работу, не отрицаю. Но ничего помимо вашей воли я бы не сделал. И я обращаюсь теперь к суду. Правомерно ли, ваша честь, вменять вину за преступление тому, кто лишь выполнял чужую волю? Пусть преступник будет наказан, но основную вину несет вдохновитель преступления. Будьте добры, когда формулируете обвинение, построить иерархию вины. Есть виноватые, но есть и более виновные. Я и такие как я – «пятая колонна». Очень хорошо. Но никакая «пятая колонна» ничего бы не добилась без шестой колонны. И этой шестой колонной были вы, Боря. Вы и вам подобные. М-м-м! – последнее было сказано по поводу кальвадоса. – Напрасно отказываетесь.

Что вы знали о Михаиле Дупеле, пылкий Борис Кириллович? Детально ли были информированы о процессах приватизации? Вдруг упустили что-то? Недосмотрели? Конечно, вникать в бухгалтерские отчеты вам, человеку глобальных проектов и генеральных идей, не пристало. А вдруг там не все чисто, а? Вам, при вашей масштабности, Борис Кириллович, интересны только стипендии и гонорары – а откуда деньги приходят, не так уж и важно. Давал Дупель деньги – хорошо, я дам денег – тоже недурно будет. А происхождение средств, в конце концов, несущественно. Дупеля жалеть не стоит, Борис Кириллович. Не ангел, не серафим. Убивал Дупель соратников, резал конкурентов, топил трупы в негашеной извести – всякое было. Ну да это пустяки, милый Боря, кто без греха? Вы, разумеется, трупы в извести не топили – у вас кишка тонка, но вы брали стипендии и пособия на развитие демократии у тех, кто именно топил. Вообразите, приходит Дупель к себе в офис – только что душил кого-нибудь или в асфальт закатывал, – руки помоет и вам чек выписывает на свободолюбивые разыскания. Шучу, шучу. Не стал бы Дупель мараться сам, у него солдат хватает. И отчего же чек у душегуба не взять? Я, кстати, вас в этом не виню: обыкновенный мещанский расчет нашей интеллигенции присущ. И Дупеля понимаю: как без смертоубийств обойтись? Не я его караю сегодня – его нашла и раздавила сама логика вещей. Он вовремя не был осужден за мелкие кражи, за то, что воровал профсоюзные деньги, за то, что резал конкурентов. Его взяли за другое, но важно, что в итоге он сидит. Как говорим мы, юристы, он сидит по совокупности преступлений. И это справедливо. Как, ответил я на один из пунктов обвинения? По поводу шельмования честного человека – ответил?