Читать книгу "Учебник рисования. Том 2"

И другие, даже те, которые не близкие, они поймут это тоже. Люди посмотрят на то, что произошло с нашей страной, и спросят себя: разве это хорошо? Разве добрые чувства нами двигали, когда мы рвали удачу друг у друга из рук? Разве это умно было – принять за пророков тех, кто хотел наживы? Разве разумно было принять моду за правду? Разве нет ничего, что было бы дороже, чем право и сила? Разве уместно рисовать закорючки и квадраты, когда надо сохранить тепло руки и нежность взгляда? Разве не самое важное в мире – человеческое лицо? Для чего же заменять лицо – кляксой? Что же это за время, когда надо стесняться того, что ты – человек?

И они поймут это, говорил Павел. Но сам не верил в то, что говорил. Павел заранее объявил, что презирает современное искусство, – ясно было, что современное искусство ответит ему тем же. Неужели простят? Неужели не спросят придирчиво: критиковать ты горазд, а покажи, что сам умеешь? Ругать квадратики и закорючки легко – докажи, что можешь лучше. Но ведь я доказал, думал Павел, глядя на свои картины. Или этого недостаточно? Или это неправда?

II

В то время как Павел думал о возможной реакции публики, Тофик Левкоев, один из главных бизнесменов страны, смотрел на свою бывшую супругу и размышлял: а какова, интересно, будет ее реакция? можно ли довериться ее рассудительности? То, что в Зое Тарасовне рациональное начало присутствует, Тофик знал. Знал он также и про эмоциональную составляющую ее характера.

– Сама знаешь, – поделился Тофик Мухаммедович с бывшей супругой, – с бабами лучше не связываться. Всю жизнь отравите. Ты своему Татарникову плешь долбишь, а мне Белла долбит – и кому это надо?

Тофик достал из ящика стола конверт, подвинул в сторону Зои Тарасовны.

– Возьми. Акции Красноярского алюминиевого завода.

Зоя Тарасовна сидела на стуле прямо, вытянув гордую шею. Резким движением она перебросила волну волос слева направо. Жест этот напугал Тофика Мухаммедовича. Мужчина далеко не сентиментальный (многие находили его жестоким), Тофик Мухаммедович пугался женских истерик, тяготился дамскими переживаниями. С мужчинами легче: в случае непреодолимых разногласий можно партнера в негашеной извести утопить. Что прикажете делать с матерью собственного ребенка? Левкоев поспешил сказать:

– Настоящие акции, не думай. Другие бумаги настригут и говорят: акции. Время такое, – оправдал своих коллег Тофик Мухаммедович, – Балабос бывшей жене акции конголезских портов всучил, а в Конго и моря нет никакого. Красноярский алюминий – надежная вещь, надолго хватит, – и Тофик Мухаммедович невольно подумал о многих коллегах, которым не суждено воспользоваться надежностью Красноярского комбината: не дожили. – Здесь все честно. Тут нашей Сони приданое.

Голос восточного мужчины приобрел оттенок беспокойной заботы, свойственный песням его родного края. Так чабан, провожая отпрыска в город на учебу, дарит в дорогу бурку. Пригодится ли дочке бурка, неясно, но алюминиевые акции точно пригодятся. Левкоев продвинул конверт с алюминиевым приданым еще дальше по столу.

– Дочке отдашь, – сказал Тофик Мухаммедович, – пусть отца помнит.

Зоя Тарасовна не произнесла ни слова, конверт не взяла, смотрела на Левкоева в упор, широко раскрыв глаза. Взгляд этот Левкоев помнил по годам, проведенным в браке с Зоей Тарасовной, – хорошего этот взгляд не сулил. Сейчас кричать станет, с тоской подумал беспощадный бизнесмен. Вот сейчас оно и случится: на пол упадет и будет биться. Левкоев поспешил добавить:

– Два процента. Это знаешь сколько денег? И тебе хватит, и твоему историку.

Зоя Тарасовна молчала.

– Хочешь, – спросил Тофик Мухаммедович, – пять процентов?

Раньше думать надо было, говорил себе Тофик Мухаммедович, скупой платит дважды. Ну что такое два процента? Тысяч пятнадцать – двадцать в месяц. Станет на бирже продавать – миллионов шесть получит. Дешево решил отделаться. Пять процентов надо отстегнуть – и разбежимся.

– Пять процентов, – сказал Левкоев. – Тут на внуков останется. Только Белле не говори. – Поскольку взгляд Зои Тарасовны не выказывал понимания, Левкоев на всякий случай повторил: – Не надо Белле рассказывать. Возьми пакет – и ступай. Не говори никому. Ты меня пожалей. Покоя нет. На работе – пожар, по суткам не сплю. Дома скандалы. Не могу больше. Скажи Соне – не надо к нам больше приходить, и звонить на работу не надо. Нервничает моя Белла.

Зоя Тарасовна встала со стула, и, предупреждая ее вероятные поступки, Тофик Мухаммедович сказал:

– Если не хватит, всегда договоримся. Через секретаря свяжемся. Я тебе прямой телефон дам – в приемную. Паренек понятливый, скажешь: я насчет алюминия – он сориентируется. А про дочку – не говори. Жизни хочу. Покоя хочу.

– Нам не надо, – неожиданно сказала Зоя Тарасовна; неожиданно для себя самой. Она стояла перед финансистом, откинув гордую голову, и говорила слова, каких и произносить вовсе не собиралась. Однако слова выговаривались ясно, и Зоя Тарасовна понимала, что говорит правильно, – у нас все есть. Зарплату получаем. Сергей Ильич – ученый, зарабатывает достаточно. Он ученый, понимаешь? Интеллигент, наукой занимается. Мы ворованное в доме не держим. В нашей семье не принято.

Конверт с акциями Зоя Тарасовна взяла двумя пальцами, как берут грязную тряпку, и уронила Левкоеву на колени.

– Белле отдай.

Охранник заглянул в кабинет и поразился искаженному лицу хозяина – впрочем, вмешательства явно не требовалось: женщина, стоявшая у стола, улыбалась и говорила негромко:

– Соня, разумеется, звонить больше не станет. Ее Сергей Ильич уговаривал вас не забывать. Татарников добрый человек и нашу дочь такой же воспитал. Он всегда говорит: позвони Левкоевым, пусть не думают, что мы их забыли.

– Каждый день звонит, – растерянно сказал Левкоев, вспомнив упреки Беллы Левкоевой.

– Сергей Ильич заставляет. Муж считает, – надменно сказала Зоя Тарасовна, – нельзя допустить, чтобы вы решили, что мы вас стесняемся. И дочку так учит: позвони, узнай, как себя чувствуют. Нельзя показывать человеку, что он хуже. Пусть он необразованный, пусть глупый – но демонстрировать презрение нельзя.

Зоя Тарасовна тряхнула волосами, повернулась к Левкоеву спиной и, стоя в дверях, добавила еще одну фразу, совершенно в духе Татьяны Ивановны:

– Кто же ворованное возьмет? Вот посадят тебя завтра – а нам что, в соучастниках ходить? В нашей семье, слава богу, бандитов нет. И дочери мы всегда говорим: не связывайся. Один раз в грязь наступишь – за жизнь не отмоешься.

Зоя Тарасовна Татарникова спустилась по парадной лестнице особняка Левкоева, а Тофик Мухаммедович еще некоторое время размышлял: обижаться ему на бывшую супругу или нет. Если это влияние Татарникова, то человека следует наказать. Однако в происшедшем есть, несомненно, и положительные стороны: Белла успокоится, скандалы прекратятся, обязательства перед Татарниковыми закрыты, акции алюминиевого завода – вот они, никуда не делись. Деньги, конечно, пустяковые, что есть, что нет – разница невелика. И все-таки.

III

– И все-таки первым буду я.

Первым посетителем был Герман Федорович Басманов. Он пришел за полчаса до открытия, оставил легкое пальто на руках у охраны, пожал Павлу руку своей красной морщинистой ладонью.

– Народ набьется, и картин толком не посмотришь, – объяснил спикер свой ранний визит, – а я привык вдумчиво.

Пусть смотрит, пусть видит, старый подлец. Пусть видит.

– Вот ведь, настал день, – умильно сказал Басманов Павлу, – дождались мы опять реализма. Наконец-то. Я уж думал, не доживу. Все, думаю, на моем веку правды не дождусь: на погост отнесут, так и не увижу опять картины. А посмотреть-то на искусство как хочется. Думаете, сидит замшелый старик в кабинете, бумагами шелестит, бюрократ, – ему прекрасное и не нужно. Еще как нужно! Трудно без красоты жить!

Басманов весь сморщился, что было нетрудно при обилии складок и морщин на его багровом лице. Этой пантомимой Герман Федорович показал, сколь тяжело ему без прекрасного.

– Как же мне, старику, авангард надоел. Понимаю, по возрасту я молодежи в приятели не гожусь. Игрушки ихние не понимаю. Не люблю я квадратики. Сердцу ведь не прикажешь. Ну, что поделать! Может, не понимаю чего. Не претендую. Стар и даже из ума стал выживать, – так самокритично отнесся к себе спикер парламента, – но ведь и старику красота нужна. Нарисовали для себя квадратиков, а мне хоть одну березку оставьте. Хоть прудик левитановский!

– Я березы не рисую, – для чего-то сказал Павел.

– Ну, про березы я так сказал, образно. Не обижайтесь на старика. Вы вещи масштабные создаете, с размахом. Что вам наши березки? Так, на зубок! Тут главное – начало положить, дверь открыть. А за вами другие придут – уж они для меня березки нарисуют! Они мне прудики изобразят!

Басманов огляделся вокруг и, пораженный игрой красок, открыл золотозубый рот, развел руками.

– Это ж надо! Какая красота! И все – сам? Хвалю.

Спикер пошел вдоль картин, то замирая, словно пригвожденный к месту мощью произведения, то отступая от холстов на несколько шагов, чтобы обнять взглядом композицию.

– Это что ж такое, – он стоял у картины «Государство», – ад дантовский? Преисподняя? И всех нас вы там обличили! Беспощадное искусство, беспощадное! И меня, раба божьего, думаю, нарисовали. Найти в толпе не могу, но чувствую – и я там есть. Где тут самый противный? Самый противный наверняка я. Вон тот, с зубами? Или этот, красномордый? Что привлекает – бескомпромиссно! Раз – и всю правду! Любите правду, да? Наотмашь!

Басманов покивал сосредоточенно, точно вел внутреннюю беседу, и сообщил итоги размышлений.

– Вот что, на первую полосу ваш опус дадим. Народ правду должен знать, я так считаю. С Бариновым поговорю: пусть «Бизнесмен» публикует! Васька Баринов мне всегда говорит: ну, подскажи, говорит, такое, чтобы с первой полосы прямо в глаз стреляло! Так вот оно! Правда-то, она глаза колет!

И Басманов пошел дальше, предварительно промокнув глаза носовым платком, то ли для того, чтобы устранить непрошеную слезу, то ли вытирая остатки правды, случайно попавшие в стариковский глаз.

– Или вот Балабосу скажу, – рассуждал сам с собой старый спикер, – пусть плакаты напечатает, метров в пять. Расклеим по Рублевскому шоссе. Денег акуле девать некуда, ему забот-то: снял трубку, референту задание дал. И устроим вашу выставку вдоль по Рублевке. Пусть посмотрят! – с некоторым злорадством сказал Басманов, и Павлу на мгновение даже показалось, что спикер говорит серьезно. – Пусть полюбуются! До чего страну довели, паскуды!

Басманов шел дальше по залу, сам с собой обсуждая варианты рекламы и попутно комментируя картины.

– Вот «Одинокая толпа», – говорил спикер, – это ж про всех про нас. Так и катимся по миру невесть куда. Помогите! А не поможет никто. Это ж правда! И не будем мы от этой правды прятаться, права не имеем. Пусть-ка банкир Щукин, Арсений Адольфович, поздравительных открыток с этой картины напечатает. Мол, с Новым годом вас! И поглядите-ка, что с вами будет в этом году. Нет, – поправил себя Герман Федорович, – не то. Пусть лучше Щукин учебники школьные с этой картиной издаст! Пусть детки трепещут!

Павел был ошеломлен такой перспективой. «Надеюсь, вы шутите», – хотел сказать он спикеру. Но спикер не шутил, он увлекся идеей.

– Пусть с рождения знают! Пусть! Верно все ваше искусство говорит! Некуда деться! Так Щукину и скажу: мол, послужи Родине, не век тебе нефтяные вышки в карман класть. О детях, скажу, подумай! А может, у вас, – поинтересовался Басманов, – еще какие идеи есть? Ваш спонсор-то кто? У кого деньги берете? Проталкивал Голенищев, информационная поддержка от Баринова, а деньги, думаю, Балабоса? Верно? – Спикер задумался. – Правда-то, она денег стоит сегодня.

Он сделал еще несколько шагов и остановился возле любимого холста Павла – группового портрета его семьи. Павел написал всех членов семьи стоящими в строю, словно они были построены так чьей-то злой волей, по приказу. Они стоят, прижавшись плечом к плечу, и смотрят на зрителя сосредоточенно, точно не ждут добра. Впрочем, Басманов оглядел их с сочувствием.

– Да, – сказал Басманов, стоя перед семейным портретом, – каковы лица. Да, страшна наша Россия. Ну и рожи! – При этом лицо старого варана расплылось в улыбке, и золотые коронки открылись. Золотой рот спикера растянулся столь широко, как не мог бы растянуться обыкновенный человеческий рот. Словно старая ящерица приоткрыла широкую пасть, охотясь за мухой. – Верно все изобразили, вот мы какие, русские люди, – убогие и страшные. – И спикер захохотал. – Смотрите на нас – и пугайтесь! В точку!

– Это моя семья нарисована, – сказал ему Павел. Он хотел добавить, что его манера письма состоит не в том, чтобы изображать умильные лица, но напротив, усугубить резкие черты. Если в лице видны старость и болезнь, то именно подчеркивая старость и болезнь, надо через них показать характер, показать, как человек сопротивляется недугу. Это дорогие мне лица, хотел сказать он, и они тем дороже, что состарились и закалились в сопротивлении. Всего этого Павел не сказал.

– Я и говорю, – подхватил Басманов, – страшна наша Россия: таких достойных людей, а до чего же довели. Вы все точно показали, молодец. Так оно в жизни и бывает.

Басманов придвинул свое ужасное лицо к холсту, вглядываясь в портреты.

– Всех правдиво изобразили! Личности! У меня, старого служаки, анкеты лежат на каждого – но разве анкета столько скажет? Нипочем не скажет! – Басманов повернулся к Павлу, подмигнул, пустил зубом солнечного зайчика. – В душу заглянули, хвалю!

– Вы знаете мою семью? – удивился Павел.

– Я кадровик, старый аппаратчик. Я, мой милый, из тех еще времен, когда кадры решали все. Мы за каждым следили. Ведь какие времена были! Страшные времена! – И Басманов вздохнул. – Соломона Моисеевича как не знать!

Спикер нижней палаты почтил долгим взглядом изображение старика Рихтера, перевел взгляд на Павла, сравнил, умилился сходству.

– Внук Соломона Моисеевича, – повторил Басманов с энтузиазмом, несколько наигранным. – А я и прабабку вашу помню, активистку. Династии – вот что ценю в нашей интеллигенции. Всегда на это внимание обращаю. Раньше рабочие династии были, пролетарское происхождение требовалось. А теперь кадровая политика другая. Я в отношении образованности придирчив. Всегда интересуюсь: а папа у тебя университет кончал? Ты в каком поколении интеллигент? Ну, с вами-то все в порядке: ваши, небось, все с дипломами. На лбу написано.

Басманов осмотрел каждое лицо в семейном портрете, повздыхал.

– Вам, небось, с детства идеи внушали, завидую! Профессорская, так сказать, культура! На ней Россия-матушка и держится. Семья Соловьевых или, допустим, род Толстых. А сегодня Рихтеры. Папа читать научит, дедушка – на баррикадах стоять.

– Дед много сделал для меня, – сказал Павел, – без него я не смог бы рисовать.

– Или взять, допустим, Пастернаков. Тоже династия. Или Ульяновы.

– Мой дед создал теорию, – сказал Павел и сообразил, что Басманову наплевать на его деда, он просто издевается.

– Или Боткины, – сказал Басманов. – Больницу построили, умницы какие. Или вот, допустим, Вавиловы. Один академик, и второй тоже в тюрьме. Семейственность.

Он изучил внимательно каждое лицо и, оставив семейный портрет, перешел к портрету Юлии Мерцаловой. Ее Павел изобразил отдельно. По необъяснимой для себя причине включить ее в семейный портрет он не смог. Басманов разглядывал холст так, как и положено подлинному любителю живописи. Совершенно заученными движениями (словно только и делал, что ходил на выставки и изучал искусство) Басманов делал рамочку из пальцев, чтобы, глядя сквозь нее, сосредоточиться на деталях, он отступал и смотрел издали, щурился, подходил вплотную, наклонялся к самому полотну.

– Ведь чем портрет хорош? В душу художник заглядывает, в самую что ни на есть глубину естества! А то вывесят на стене квадратики – и поди догадайся, что у квадратика внутри? Верно говорю? Ведь правда?

– Так и есть, – сказал Павел.

– То-то и оно. А здесь все как на ладони! Глаза! Вот что меня подкупает – глаза! Зеркало, так сказать, души человеческой. Смотрю в глаза нашей Юленьки, и вот здесь, – спикер приложил руку к левой стороне двубортного пиджака, – теплее становится. Все в глазах у нее читаю. Гордая! Неукротимая!

– Вы хорошо знакомы? – спросил Павел. Он, впрочем, знал, что Мерцалова по долгу службы ходит на такие приемы, где без Басманова не обойдешься.

– Кто Юлию Мерцалову не знает? Нет таких! Одно слово – красавица! И пользуется заслуженным уважением, – сказал Басманов, улыбнулся умильно, сверкнул коронками. – Характер каков! С чего начинала! С бедности несусветной! – Спикер скорбно покачал головой, припоминая обстоятельства жизни Мерцаловой. – Как бедно люди жили, как бедно! И пошла вперед, не сдалась. И выше, и выше! Уважаю!

Басманов положил свою морщинистую руку на плечо Павла, дружески сжал.

– Одобряю ваш выбор: помощница и друг, не так ли? Если кто и достоин быть рядом – так это она. – Старый варан помолчал и некстати добавил: – Когда в Париже бываю, всегда стараюсь у ее первого мужа пообедать. Официантом работает на рю Жакоб, славный человечек. В ресторане «Навигатор» не бывали? Кухня первостатейная. Зайдете, на меня сошлитесь, Алешка вас обслужит по высшему разряду. Что это я? – опомнился Басманов. – Вам же протекция не нужна! Прямо на Юленьку и ссылайтесь! Алешка Мерцалов, официант. Запомнили? – Басманов склонил лицо старого варана к Павлу. – А то как бывает? Попадешь в чужой город, родни нет, словом перекинуться не с кем. А тут – родная душа!

Все, что говорил этот человек, было издевательством, Басманов всегда кривлялся, всегда унижал собеседника. Однако очевидно было, что он говорит правду, непонятно лишь было – зачем эту оскорбительную правду говорить сейчас.

– Вам надо, чтобы я с мужем Юлии познакомился? – спросил Павел.

– С первым мужем, – поправил Басманов, – с остальными вы знакомы. Со вторым и третьим знакомы, так вы уж и с первым познакомьтесь. Чай, он вам не чужой. Тоже, – заметил Басманов и сверкнул коронками, – тоже своего рода династия. Тоже, можно сказать, семья.

Павел не нашелся что сказать в ответ на грубость. Старый варан улыбался золотым ртом и говорил:

– А в семье что хорошо? Все друг дружке помогают. Взаимовыручка. Государство, оно обманет, оно у нас гадкое такое – вы все верно нарисовали. А семья не подкачает.

И спикер значительно поднял палец.

– Голенищев вам выставку устроил, это вы грамотно родственника использовали. Тут не придерешься. Если уж одна семья, так должен помочь. А Маркина охватили? Поучаствовал диссидент?

Я должен дать ему пощечину, подумал Павел, вот это как раз тот случай, когда положено давать пощечину.

– А Тушинский? – спросил спикер озабоченно. – Владислава Григорьевича задействовали? С его влиянием. С его хваткой.

– Замолчите, – сказал Павел, – немедленно замолчите.

– Понимаю, – заволновался спикер, – не муж, а любовник, помогать не обязан. Так ведь – все не чужой!

Павел протянул руку и схватил Басманова за галстук.

– Закрой свой поганый рот, – сказал ему Павел.

Тогда Герман Федорович изобразил всем своим складчатым лицом испуг и отшатнулся, сказав:

– Что ж я, не понимаю, что ли? Совсем, думаете, из ума выжил? Раз старый любовник, так не считается, вроде как и не было ничего. Не было – и все. – Басманов повторил те слова, которые Юлия Мерцалова обычно говорила сама. – Не было – и баста. Закрыта тема.

И Павел выпустил из руки галстук спикера. А спикер сказал ему так:

– Не надо у старого просить. Надо помощь у нового просить. Вы к новому любовнику обращались?

Павел не ударил Басманова. Он испытал странную слабость и, если бы захотел поднять руку – не смог бы. Он спросил:

– Что?

– Обратитесь, говорю, за поддержкой к любовникам своей дамы. К старым не хотите, понимаю, – так вы к новым идите.

– У Юлии нет любовников, – сказал Павел. Не ударил спикера, не прогнал.

– У Мерцаловой уже много лет есть любовник, – сказал Басманов весело, – это вы. А кроме вас и другой еще есть. Помоложе, побойчей.

Павел не понял услышанного. Слова услышал, а смысл не понял. Посмотрел на собеседника и опять спросил:

– Что?

– Скажу прямо: женщина красивая, но любовникам не завидую. Одни переживания. А чего же вы хотите? Парень себя потерял. Он к вам ревнует. Вы к нему.

– Что?

– Ох, она его измучила. То позовет, то прогонит.

Это не со мной происходит, думал Павел, с кем-то другим. Нет, не со мной.

– Кто он? – и голос прозвучал нормально, вот что странно.

– Вы его не знаете. А может, знаете.

– Кто?

– Интересный дизайнер. Валентин Курицын.

– Курицын?

– Курицын.

– Она – с Курицыным?

– Три года уже. Снимают квартиру для свиданий.

– Снимают квартиру, – и Павел представил гордую Юлию, идущую на тайное свидание с юрким человечком.

– Гнездышко в центре – удобно. – Басманов покачал головой: дескать, вот что вытворяют люди в Москве. Столичные, знаете ли, нравы.

– С Курицыным, – сказал Павел. Про дизайнера он никогда раньше не думал.

– Улица Фадеева, дом шесть, – охотно сказал Басманов, – мне по роду службы знать положено. И не спрашиваешь, все равно бумаги на стол кладут. Бюрократия.

Мои картины, картины мои. Сотни часов, что я стоял с кистью.

– Дом шесть, квартира тридцать один. Маленькая квартира, туда только кровать помещается. Ну, иногда, конечно, они у вас в доме устраиваются. Курицыну у вас нравится. – Словоохотливый Басманов сообщил это Павлу по-дружески, так рассказывают друзьям подробности футбольных матчей.

Мои картины, мои холсты. Много холстов. Я написал очень много картин. С двенадцати лет я рисую каждый день. Я написал деревья и дома, людей и толпы, ворон, собак, небо и ветер. Я научился так писать цвет, чтобы он волновал. Я научился так рисовать, чтобы передать взгляд. Многие художники боятся создавать мир – они рисуют только фрагмент целого. Например, один рисует только натюрморты. И не хочет знать, что есть дома. А другой рисует только портреты, боится больших фигур. А некоторые боятся рисовать людей – рисуют квадраты. Я не боялся. Я много работал и нарисовал целый мир – я сделал его своим трудом.

– Маленький, с блестящими глазками?

– Характерный молодой человек.

– Как такого любить? – спросил Павел Басманова. А кого еще было спросить? И он спросил Басманова: – Как любить Курицына? – И Павел сказал себе: не может она целовать Курицына. Не может любить такого. Клевета.

– Думаете, он хуже вас? Возможно, и хуже. – Басманов задумался. – Но тоже художник. Оформитель, между прочим. Да не переживайте вы так: может быть, это и не любовь вовсе. Так, увлечение.

– Увлечение? – Что ни слово, то хуже. Картины мои, ультрамариновое небо над кривыми деревьями.

– Разыгрываете меня, старика. Бессердечная молодежь. Веселые люди. – Басманов погрозил Павлу пальцем. – Все бы вам над стариком смеяться. Не хотите же вы сказать, что вообще ничего не знаете?

– Чего – не знаю?

– Про Баринова не знаете?

– Я знаю Василия Баринова.

– Владелец газеты «Бизнесмен». Уверен, что вы знакомы. Великолепный журналист. Мое мнение: лучший на сегодняшний день.

– Она – с ним тоже?

– Ну, не прикидывайтесь. Не делайте изумленных глаз – не верю!

– С Бариновым?

– Не каждый день. Баринов человек занятой. Зовет ее иногда к себе в кабинет.

– Ее – в кабинет?

– Условия производства. Но кабинет – удобный. Там кушеточка имеется. – Басманов подмигнул.

– Приходит к нему в кабинет. Приходит, да?

– Баринов – темпераментный человек. И Мерцалова – страстная женщина. Многие ценят. Ну что глаза вытаращили? Спросите Балабоса. Вы же миритесь с фактом, что она любовница Ефрема Балабоса?

– Нет, – сказал Павел, – нет, – а потом сказал: – Я не знал.

– Не верю я вам, – досадливо сказал Басманов, – дурачите меня.

– Не знал, – повторил Павел.

– День открытий. Не собирался вас огорчать.

– Но как же, – и ничего сказать Павел не смог.

– Полагаете, можете заменить женщине весь мир?

– Балабос, – сказал Павел. – Банкир Ефрем Балабос.

– Позвольте, – сказал Басманов, – деньги брать с Балабоса вы согласны. А вот такую мелочь – жалеете. Где логика, молодой человек?

– Я не брал денег, – сказал Павел.

– Не будем вдаваться в детали, – великодушно сказал Герман Федорович Басманов, – не будем мелочными. Сегодня не брали, завтра возьмете. Поверьте, для нее это не так драматично, как для вас. Возможно, для нее это не является изменой. Если есть отношения с Балабосом и с Щукиным – то потому, что имеется избыток душевных сил.

– С Щукиным? С ним тоже?

– Арсений Адольфович Щукин, банкир, представительный мужчина. Дал денег на новую газету – Мерцалова будет главным редактором. И вам, если попросите, денег даст. Пользуйтесь, мой совет. Отношения со Щукиным я бы квалифицировал как рабочие.

– Балабос и Щукин. И Баринов. И Курицын.

– Газете Щукина сулят будущее. Он сегодняшние интриги переждал, на сцену выйдет, когда страсти стихнут. Сегодняшний день пройдет, – сказал мудрый Басманов, – а победителей покажут завтра. И Юленька наша все славно организовала. И Курицын не подкачал, такой создал макет для издания – пальчики оближешь.

– Вы сказали – она с ними всеми.

– Побледнели. Несолидно. Мы думали, что вы – в курсе. Считали, вам нравится. Мы смотрели на вас, – сказал Басманов вкрадчиво, – и восхищались. Вот, думаем, обстоятельный человек! И добился ведь многого! Разумно, взвешенно политику ведет. Я всегда говорил, на вас глядя: умница!

Басманов потрепал Павла по щеке.

– Расчет! Голенищева на выставочный зал пустил, другого хахеля – на печать, третьего – на материальную поддержку семьи. Хвалю. Стратег! Курицын каталог делал, не ошибаюсь? Ловко! И все для чего – чтобы правду людям сказать! Правда ведь какой изворотливости требует! Надо людей вокруг себя сплотить! Открытый дом! Муж за порог – а дама гостей принимает. Это называется семейный подряд, кооперативный бизнес. Правдивый человек обязан быть тактиком: позвал гостей, уложил в свою постель, связал обязательствами, сделал партнерами – и вперед! Красиво!

Басманов еще раз оглядел Павла, картины, зал, сверкнул зубами. Подытожил:

– Главное, получилось! Вот она, правда – вся здесь!

IV

– К Пашеньке на выставку поедем. Там и мой портрет висит, – сказала Татьяна Ивановна, – и бабку старую тоже нарисовал. Все по правде.

– Если бы мы не поссорились с Юлией, – сказал Соломон Моисеевич скорбно, – мы могли бы поехать на машине. Юлия прислала бы за нами шофера. Однако мы оскорбили эту милую женщину, оттолкнули ее. Теперь придется воспользоваться метро. Кхе-кхм, я абсолютно готов к этой поездке.

– Все бы тебе от чужих жен пользы искать, – сказала ему Татьяна Ивановна презрительно, – где послаще ищешь. Мало этих баб было, еще одна проститутка в нашу семью пролезла. Вот здесь, – Татьяна Ивановна достала из комода сверток, – все для нее приготовлено.

Она развернула тряпочку, извлекла из тряпочки конверт, из конверта достала несколько бумажных купюр, медную мелочь, тетрадочный лист с записями.

– Тут все посчитано, – сказала Татьяна Ивановна, поджав губы, – все ее шоколадки. Знаю, – раздраженно сказала Татьяна Ивановна, – были шоколадки. Не прячь глаза, все знаю. Недоглядела я, а потом обертки нашла. Ну ничего, у меня здесь все до копейки посчитано. Вот три шоколадки по тридцать четыре рубля – сто два рубля. И конфеты – сто сорок шесть рублей восемьдесят копеек. Двести сорок восемь восемьдесят. И еще чай индийский. Пятьдесят восемь сорок пять. Где ж это она такие дорогие чаи покупает? У нас в магазине по пятнадцать берем – и не жалуемся. Получается триста семь рублей двадцать пять копеек.

– Лекарства мне Юленька присылала, – сказал Соломон Моисеевич, – дорогие заграничные лекарства. Жизнь спасла.

– Лекарства надо в аптеке покупать. Пенсионерам скидка. А от дорогих лекарств вред один. Посчитала я твои лекарства – в полторы тысячи твои таблетки нам влетели.

– Но Юленька прислала их от чистого сердца, – заметил Соломон Моисеевич.

– Где это у нее чистое сердце было? Не надо нам от ее сердца ничего. Вот они, полторы тысячи. Да тех еще триста семь рублей. И двадцать пять копеек. Тысяча восемьсот семь рублей двадцать пять копеек. И шоферу я тут положила. Не знаю, – надменно сказала Татьяна Ивановна, – сколько теперь буржуи за такси платят. А я считаю, сто рублей хватит. Всего тысяча девятьсот семь рублей двадцать пять копеек. Все здесь. Два рубля мелочью. Я тут написала, что к чему. Чтобы претензий не было.

Татьяна Ивановна стала запаковывать сверток: сложила деньги с запиской в конверт, обернула его вновь тряпочкой для надежности, перевязала тряпочку веревкой. Соломон Моисеевич в ужасе смотрел на конверт и тряпочку.

– Вот мы ей на выставке отдадим, – сказала Татьяна Ивановна. – Если эта прошмандовка придет.

– Как можно, Танечка? – сказал Соломон Моисеевич. – Это же некультурно.

Он собрался сказать несколько слов касательно этики и норм общежития, но иные события отвлекли его.

Татьяна Ивановна достала из кармана фартука женскую фотографию и предъявила ее Соломону Моисеевичу.

– У тебя в столе нашла. Это что за фифа такая?

Что мог ответить старый усталый Рихтер? Что некрасиво шарить по ящикам стола, что стыдно ворошить бумаги супруга? Что надо интересоваться содержанием бумаг – тем, что написано на листах, а не фотографией, заложенной меж страниц? Что подруга, изображенная на снимке, потому и стала дорога его сердцу, что заполнила вакуум, образовавшийся из-за отсутствия понимания, тепла, единения в помыслах?

– Это Фаина Борисовна, – сдержанно сказал Соломон Моисеевич, – мой добрый друг.

– Одной проститутки мало, так он другую завел. А потом и двух не хватило. Теперь еще одну шалашовку отыскал. Сначала Херовина старая…

– Герилья, – поправил супругу Рихтер, – Марианна Карловна Герилья, уважаемый товарищ моей матери.

– Сперва Херовину завел, – свистящим шепотом говорила Татьяна Ивановна страшные слова, – потом девку позорную в парке откопал, теперь еще одна гадюка сыскалась. У, паскуда! А жена зачем? А чтобы пол мыть. Домработница! Прислуга!

– Не надо, Танечка, – попросил Рихтер слабым голосом, – прошу тебя, не надо.

– Не надо?! А от жены гулять с молодыми паскудами – надо?

– Я ведь люблю тебя, Танечка, – сказал Рихтер устало. Он сам не знал, правду говорит или нет. Конечно, Татьяна Ивановна была бесконечно дорога ему, и годы, прожитые вместе, соединили их в одно существо – но вот жизнеспособно ли это существо? Больная, кривая жизнь, нелепые будни. – Я люблю тебя, – повторил Рихтер, – мы к Пашеньке на выставку собрались.

– Устроил ты мне выставку! Насмотрелась! Какая уж тут любовь! Убирайся туда, где тебе слаще, пусть тебя твои херовины согреют.