Читать книгу "Учебник рисования. Том 2"

От искусства гастрономии рукой подать до искусства большого – и здесь философия коллаборационизма размещала вещи и ценности ровно в таком же порядке. Если кто-нибудь и сомневался, что отдельное произведение хорошо, то большое количество произведений одинакового качества уже убеждало. Можно было считать, что отдельный коллекционер совершил небольшую ошибку, заплатив за бессмысленную поделку, – но если эту же ошибку совершили тысячи, ошибка становилась правдой. Не могут все ошибиться, думали именно эти самые все, которые как раз и ошибались. И коль скоро критерием подлинности искусства в обществе стала его стоимость, можно было утверждать, что много мелких ошибок обернулись утверждением закона – или (если кому-то современное искусство не по душе) что много мелких обманов обернулись большим враньем.

XIV

Чернобородый Леонид Голенищев говорил:

– Современное искусство непобедимо. В него уже вложено столько денег, что оно просто не может упасть в цене. Назовите хоть один пример, чтобы искусство дешевело. Нет такого примера! Не дешевеет искусство, только становится дороже и дороже. За последние годы удесятерилась цена. Видите, вот перед вами клякса, это Джаспер Джонс поставил кляксу, и она теперь стоит состояние; а вот плевки Ле Жикизду (у мастера был период, когда он набирал в рот липкие вещества и плевался в холсты) – эти произведения стоят уже дороже, чем Тициан! И то ли еще будет! Мы не можем проиграть. Мы каждый день движемся вперед.

И шли вперед. От деятеля искусства требовалось одно, но непременное условие: присягнуть на верность некоему обобщенному продукту «современное искусство» и отказаться от так называемых национальных культурных традиций, исторически связанных с отсталым социальным строем. Казалось бы, это весьма простая препозиция, если согласиться с тем, что «современное искусство» не воплощает никакой отдельной культуры, никакого конкретного порядка, но прогресс вообще, свободу в целом. А вдруг не так? И появлялись английские, русские, китайские авангардисты – неразличимые, как подштанники в универмаге, – и все вместе они демонстрировали торжество обобщенного «современного искусства»; но было ли это современное искусство наднациональным, надкультурным, руководствовалось ли оно только понятием прогресса? А если да, то кто направлял прогресс?

Когда посетитель заходил в Музей современного искусства, он бывал подавлен пестротой и обилием дерзаний. Каждая вещь сама по себе могла быть пустой – вместе они приобретали силу. Слово шамана ничего не значит, взятое в отдельности, – но совокупно с верой племени в этого шамана оно значит многое. Эта совокупность (слово шамана, энтузиазм племени и агрессивность в отношении чужого) – какой характер она носит?

Состояние в искусстве, истории, политике, повседневной жизни было сродни тому впечатлению, которое производит на посетителя универмаг готового платья. Много разноцветных платьев повешено в ряд, и все вместе они производят впечатление роскоши и изобилия. Если снять любое из них с вешалки, оно окажется незатейливым, скорее всего – дрянным, и цвет его будет не особенно выразительным. Но никто и ни за что, глядя на пестрые ряды платьев, не поверит, что продукция универмага – плохая. Так и состояние большой империи представлялось роскошным и заманчивым, и ее мораль и право выглядели образцом морали и права, достижения культуры и экономики ошеломляли. Но если взять отдельный пример: резню в Рачаке, голод в Индонезии, инсталляции из фекалий, адюльтер с секретаршей или махинации с нефтяными скважинами, то можно усомниться и в большом целом. И задача философии коллаборационизма состояла в том, чтобы в целом (то есть в самом порядке вещей) сомнения не было. Иначе говоря, проблема данной философской системы (как и многих иных доктрин) состояла в нахождении равновесия меж частью и целым. Парадоксальным образом идейный коллаборационист стоит именно за частное – но, в целях сохранения этого частного обязан отстаивать целое.

Впрочем, в жизни это устраивается легко: Белла Левкоева, например, в универмаги готового платья не хаживала, соответственно и разочарования в универмаге не испытывала – универмаги она скорее любила, поскольку крупная сеть этих больших нелепых магазинов принадлежала ее супругу Тофику Мухаммедовичу Левкоеву.

XV

Так новая империя наливалась силой день ото дня. И каждый нес на алтарь могущества либеральной империи маленькое вранье, и вместе складывали большую правду. И Борис Кузин, выступая параллельно на собрании Партии прорыва и в кулуарах Единой партии Отечества, призывал членов обеих партий к одному и тому же – к миру и либеральности. Тезисы и антитезисы ушедшего века были забыты, а синтез сплотил всех. На обоих заседаниях Кузин процитировал один и тот же стих, словно заговаривая будущее:

 
– Я славлю мира торжество,
 
 
Довольство и достаток.
 
 
Создать приятней одного,
 
 
Чем истребить десяток!
 

Кого-то в зале, может быть, и защемило неприятное соображение, что довольство и достаток одного, по всей вероятности, именно связаны с истреблением десятка, но одернул себя этот кто-то. Да что, сказал он себе, больше всех мне надо, что ли? Нашелся, тем не менее, среди партийцев человек, коему надо было больше иных. То был бывший редактор «Европейского вестника», небезызвестный в столице Виктор Чириков. Нимало не стесняясь произведенным эффектом, он шумно поднялся со стула, взмахнул нетрезвой рукой, привлекая внимание. Оратор и публика взглянули на него и были неприятно поражены переменой в облике известного весельчака и балагура. Некогда Чириков пользовался славой остряка, тамады и обаятельного человека – давно прошли те времена. Оставивший пост редактора сборника (а проще говоря, уволенный собранием директоров за поведение непотребное), Виктор Чириков говорил отныне, что он свободный поэт. И видом своим он подтверждал это определение. Рассказывали про него, что он слагал вирши и пил, но что он пьяный является на собрания, решающие судьбы страны, – про это не говорили еще. Кузин был шокирован видом былого знакомца – никто сегодня не рискнул бы Чирикова причислить к интеллигентам: мятый и нечесаный, новоявленный поэт видом своим пугал. По всей видимости, кто-то уверил Чирикова, что поэт должен пить и хулиганить, вот он и старался.

– А я знаю, чьи это стихи, – сообщил Чириков залу и икнул. – Вы не знаете, а я знаю! – Поэт подмигнул собранию. – Сказать? Или не сказать? Сами не догадаетесь, это ж образование надо иметь. Роберта Бернса стихи, вот кого. А вы уж думали, Борька Кузин написал. Куда ему! Он разве поэт? Не поэт Борька и не может стихи писать. – Чириков икнул опять, громко, надрывно. Ел он сегодня, видимо, что-то отвратительное. – И все неправда, что он вам прочел, потому что Бернс был против достатка! Да! Плевать он хотел на достаток! Он был за бедность! Ик! И за свободу. Да! Он стихи про честную бедность написал, вы, буржуи!

Зал оскорбленно притих.

– Я вам сейчас настоящего Бернса почитаю, – заявил Чириков и надолго замолк.

– Вот сейчас… сейчас… Помог бы кто, что ли… Да что с вас, обывателей, возьмешь… – Вполне вероятно, что отверженные поэты именно так себя и ведут, но на поверку выяснилось, что выносить такое поведение малоприятно.

Кузин собрался было возразить Чирикову и пояснить, что такая трактовка Бернса – т. е. якобы приятие поэтом социальной нищеты и так называемого братства нищих – была навязана советскими переводчиками и давно устарела, как Чириков возопил, обращаясь к залу:

– Да какая разница! Ну, не могу вспомнить, так другое вам почитаю! Какое право вы имеете себя в последователи Бернса записывать, мещане! Ты, Юлечка, – его палец нашел в зале Мерцалову, – по любовникам богатым бегаешь? На шубу копишь? У-у-у, прошмандовка! А ты, Кротов, проститутка ты, вот ты кто. Гомосек. – Движение прошло по залу. Крепкие юноши, дремавшие в угловых креслах, зашевелились, двое из них двинулись к поэту-редактору – Я, я последователь Бернса! Свое вам прочту, так и быть.

Крепкие юноши спешили меж креслами, и будущее отверженного поэта предсказать было несложно, но Чириков все же успел сказать еще несколько слов:

– Вот вам стихи. Послушайте.

И стал читать:

 
– Я с вечера решил нарезаться,
 
 
И нынче вышло все по-моему:
 
 
В ногах еще остатки резвости,
 
 
Они несут к ведру помойному.
 
 
Чем жизнью жить на вас похожею
 
 
И чувств постыдных не стыдиться,
 
 
Уж лучше в грязь свалиться рожею
 
 
И до бесчувствия напиться.
 

Поэт именно и пьян был до бесчувствия, ровно до степени, описанной в сомнительных стихах. Прочитав непутевые свои вирши, Виктор Чириков простер руку в зал, и, подтверждая подлинность высказывания, пьяный Чириков грохнулся ничком, повалив вазочку с гладиолусами и разбив лицо о паркет. Крепкие юноши подхватили бесчувственное тело и поволокли прочь из зала. Кузин глядел вслед былому коллеге, горько было у него на душе. Глядели вслед Чирикову и другие. Как же так, размышляли люди в зале, интеллигентом же был. Многие вспомнили для сравнения проказы гомельского мастера дефекаций – было дело, да. Но ведь остепенился человек, сумел свое творчество сделать общественно значимым, преподает в Дюссельдорфской академии художеств. Видать, правду говорят: свято место пусто не бывает – и грешное место, оказывается, тоже не пустует. Освободилось место хулигана – и нашелся еще один бузотер.

Однако, как бы то ни было, собрание надо вести, и Кузин, извинившись перед публикой за пьяную выходку Чирикова, довел лекцию до конца, ответил на вопросы, а затем отправился в штаб-квартиру своего дорогого детища – Партии прорыва, чтобы и там предсказать обновление России.

XVI

То, что новый виток преобразований не за горами, чувствовали все. Порой заходил на собрание Партии прорыва сам Михаил Зиновьевич Дупель, стоял в проходе меж рядов, слушал ораторов. Было очевидно, что свободного времени у Дупеля нет – он входил в зал резкими шагами, выдерживал несколько минут слушания, кивал в ответ на крики восторга и выходил прочь. И весь облик предпринимателя свидетельствовал: решено дело. Что именно решено, кем решено, толком не ведали, но, судя по всему, ответственные люди там, на самом верху, в самом верхнем этаже руководства новой империей, дали Дупелю добро. Якобы летал туда Дупель за советом – и дали совет. Мол, сели они в Овальном кабинете, и сам президент ему сказал: дескать, давайте, господин Дупель, дерзайте, а мы вас Шестым американским флотом прикроем. Было такое, не было – иди знай. А говорят: было. Теперь он тут всех перешерстит, шептали друг другу люди. Coup d’etat, как важно именовала событие Роза Кранц, был готов. Пирог испечен, крем на пироге разместили, цукатами украсили. Сейчас подадим к столу. Еще немного – и свершится. Ахнете.

С другой стороны, и Кротов не зевал. Кузин, посещавший попеременно заседания обеих партий, мог подтвердить, что и у Единой партии Отечества перспективы налицо. Может быть, мировой капитализм и не поддерживает Кротова (хотя кто знает: например, Ричард Рейли заглянул послушать прения), но отечественные власти к нему явно благосклонны. В рядах слушателей можно было отыскать президентских мамок и нянек – вот сидят они, скромные, глазки потупили, а силища за ними – ого-го! Вот они, присмотритесь: во-он там сам Слизкин сидит. Видите, такой серенький мышоночек, ха-ха, далеко не мышоночек, если вглядеться. А это кто? Никак сам Зяблов? Именно он.

И судьба России, решавшаяся в те дни, – а именно: на каких основаниях страна будет окончательно стерта с карты и кто возглавит процесс, – волновала свободолюбивые сердца. К кому примкнуть? Кто первым придет к финишу? На какую партию ставить? Что одобрит Запад, а что он совсем не одобрит? По всему выходило, что третьему правителю свободной России – лысеющему блондину с глазами волка – тоже вышел срок, и уже присмотрели ему замену. А вдруг – нет?

Смущало последовательных коллаборационистов и то, что (по слухам, разумеется) меж обеими партиями проходят секретные переговоры. Интересовались у Кузина, так ли, но и Борис Кириллович внятного ответа дать не мог. Да, слышал и он непроверенные рассказы о якобы имевших место встречах представителя президента российского Слизкина с Михаилом Дупелем. Будто бы Слизкин этот недвусмысленно попросил у Дупеля миллиард на личные нужды. Миллиард чего? – ахали слушатели. Да уж не рублей, криво усмехался Кузин. Будто бы попросил Слизкин миллиард у Дупеля и пообещал взамен альянс с президентом, кресло премьера и прочее. А Дупель, мол, рассмеялся в ответ. Непросто было в те дни людям умственным найти свой путь – определить, с кем именно сотрудничать. А ну как выберем одну из сторон, а они возьмут и договорятся? И легко получится так, что окажешься ты в дураках со своими оголтелыми убеждениями. Бессмысленному народу, тому было несколько легче; понятно было, что рано или поздно народ приспособится ко всему; прикажут: переселяйся в Сибирь – переселится, скажут: вымри – вымрет. А каково мыслящему субъекту? И заглядывали вопросительно друг другу в глаза: вы нашли уже способ, как уцелеть? Вы знаете, под какой корягой спрятаться?

XVII

В это самое время, когда всякий мыслящий человек России старался готовить себя к ее окончательному распаду и сыскать уютный уголок, Семен Струев пришел к выводу о необходимости спасения Отечества. Нужно составить действенный план и спасти Россию – к такому выводу пришел Струев. Семен Струев не был патриотом. Политика его интересовала мало. Его участие в идеологических беседах обычно ограничивалось язвительными репликами. Если нечто и побудило его к действию – то всеобщая апатия. Они борются за места в правительстве, решил он, наблюдая за знакомыми и их интригами, но сути вещей это не изменит. Сталкиваясь с неразрешимой проблемой (будь то запрет на выставки при советской власти, расследование смерти сельхозрабочего в деревне Грязь, распад Российского государства), Струев не мог смириться с ее неразрешимостью, это уязвляло его самолюбие. Других отправных точек для его концепции не было. У себя в мастерской, там же, где придумывал он прочие перформансы, занялся Струев изобретением перформанса политического.

Струев лежал, укрытый спальным мешком, и думал о спасении России. Он прихлебывал остывший чай, делал, как обычно, пометки в блокноте, курил, прикидывал варианты, как спасти страну, и данное занятие не казалось ему чем-то особенным. Не так давно на его глазах с планами преобразований выступили Тушинский, Солженицын, Горбачев и еще десятка полтора безответственных людей. Поразительно, думал Струев, несмотря на нелепость, их проекты сбылись; не бывает неосуществленных проектов. Хотел Солженицын, чтобы отвалились от державы азиатские республики (так называемое «подбрюшье»), – они и отвалились. Хотел Тушинский переделать Россию в пятьсот дней – и действительно, за неполных два года растащили и разрушили столько, что обратно не собрать. Хотел Горбачев устроить большую азиатскую страну на манер маленькой восточноевропейской – вот и устроили. Другое дело, что исконных бед России это не отменило, лишь усугубило. Так ведь никто и не собирался их отменять – политики просто пошалить хотели. Струев полагал, что может придумать нечто получше. Так же в свое время он разрабатывал стратегию подпольных выставок, выдумывал комбинации с продажей картин, организовывал наглые свои перформансы. Он отнесся к исторической проблеме с той же степенью профессионального интереса: очевидно, что проблема есть, очевидно, что решение ее никому не нужно, а значит, ее нужно решить. Если смотреть на вещи внимательно, то видно одно: как обычно, проблему исторической беды России обозначили, наметили планы, планы оказались дрянные и привели к тому же результату, что был прежде, попутно обогатив заинтересованное меньшинство. Значит – и это несложный вывод – решать проблему никто не собирался. Стало быть, остается ее решить. Если все говорят тебе, что чего-то делать не следует, надо обязательно это сделать, если все идут в одну сторону, следует двигаться в другую, если нечто тебя пугает, значит, ты на верном пути. И то, что проблему России надо решить наперекор общему желанию ее не решать, наполнило сознание Струева привычной уверенностью в победе. Они хотят сделать так, чтобы все осталось неразрешенным, у них власть, их мнение – закон. Ну и что с того? Их всего-навсего много, а я целый один. Справлюсь, всегда справлялся. То, что авторитетные мыслители не осилили данную задачу, то, что Россия приобрела репутацию страны-загадки, не являлось для него препятствием. Он привык к тому, что большинство людей боятся и не умеют решать вопросы и скорее склонны к болтовне, чем к поступку. Куда удобнее объявить страну сфинксом и писать метафизическую чушь, чем спокойно сложить два и два и получить результат. Струев считал, что любую проблему можно решить, и эта конкретная проблема не казалась ему труднее, чем некоторые перформансы, которые приходилось выдумывать прежде. Есть определенные условия уравнения, неизвестных в уравнении многовато, но и константные величины присутствуют; надо разобраться в задаче внимательно, ключ найдется. Если бы Струев поделился намерением со своими знакомыми интеллектуалами, те засыпали бы его советами и дали столько рекомендаций для обязательного чтения, что Струев оказался бы прикован к библиотеке на ближайшие пятнадцать лет. Впрочем, Струев совета ни у кого не спрашивал, к первоисточникам не обращался. Струев не был знаком с трудами взволнованных западников и просветленных славянофилов, имена Чаадаева или Хомякова мало что говорили ему. Он слышал некогда эти имена от друга молодости Кузина, и даже – с энтузиазмом молодости – просмотрел некогда знаменитую работу друга «Прорыв в цивилизацию». Впрочем, единственное, что Струев запомнил, – это обилие цитат, читать которые было скучно. Словно для того чтобы построить дом на болоте, надо спрашивать совета тех, кто строит свой дом на горе, – так сказал про себя Струев и закрыл книгу. Культурфилософия Данилевского, евразийство Трубецкого, прогрессивные воззрения Герцена, экстатическое мессианство Достоевского, то есть обязательный идеологический набор, что присутствует в измученном сознании всякого русского интеллигента, Струеву был абсолютно неинтересен. Намерения объявить Россию островом, равно как и уверения в том, что Россия – часть Европы, казались ему чепухой. Ну, как может большее являться частью меньшего, с геометрической точки зрения это нелепость, и разговаривать не о чем, так сказал Струев Кузину, и спор на этом завершился. И какой же Россия остров, коли в ней нет морей, сказал он славянофилу Ломтикову, всегдашнему оппоненту Кузина. Равно остались не охваченными вниманием Семена Струева свидетельства иностранцев – первые путеводители по России для западных туристов, элегантные философические Бедекеры: язвительная брошюра маркиза де Кюстина, коей зачитывалась горестная наша молодежь, и судьбоносные записки Сигизмунда Герберштейна, что поразили воображение москвичей, не подозревавших правды о своей злосчастной родине. Даже обширный труд Чарльза Пайпса-Чимни, подаренный автором, остался без внимания – Струев поместил объемистый том в туалете и порой бегло проглядывал вырванную страницу, прежде чем употребить ее по надобности. Некоторые особенно пылкие фразы взывали к прочтению и обдумыванию, но Семен Струев подтирался страницей, спускал скомканную бумажку в канализацию, и ход рассуждений англичанина остался ему неведом. Струев полагал, что, коль скоро все его знакомые только и заняты, что прилежным штудированием упомянутых работ, читать их вовсе не обязательно: так или иначе, но весь набор призывов и упреков будет высказан в застольных беседах. Он был недалек от истины. Стоило задать вопрос (причем любой) Борису Кузину, Голде Стерн или Розе Кранц, как они обрушивали на собеседника весь груз своих знаний. Тут были и сетования на монгольское иго и обреченность петровских реформ, и горе русской интеллигенции, и азиатские корни большевизма, и боль за частную собственность (базис для строительства личности), и провозглашение российского мессианства (или отрицание такового), и апология лютеранской этики труда (или опровержение данной этики). Редкое застолье обходилось без того, чтобы пьяные собеседники не предложили (словами Кюстина, Чаадаева, Вебера, Бердяева) выход из сложившейся ситуации, который практически сводился к тому, что свободная личность должна состояться, а следовательно, присутствующим необходимо повысить зарплату и надо бы наконец поехать на венецианский карнавал. Представлялось необходимым издать новый журнал, еще свободолюбивее прежнего, и уж там-то поискать ответы и решения; оставалось лишь найти на это деньги у Дупеля или Балабоса. Один увлеченный юноша (Струев не запомнил ни его имени, ни облика) пересказал теорию всеобщих воскрешений известного социального фантаста Федорова, но исключительно в надежде, что воскреснет среди прочих и его прабабка, владевшая сахарным заводом в Тобольске. Ознакомившись со взглядами знакомых, Струев пришел к выводу, что литературу, чтимую всеми: разнообразные рецепты посторонних, письма из Некрополиса и Баден-Бадена, – читать не следует. Московские собутыльники ими зачитываются, и что с того? Ситуацию идеологическую легко было проецировать из опыта ситуации художественной: Осип Стремовский считает Энди Ворхола гением, в рассуждениях опирается на его авторитет, и трудно опровергнуть самого Стремовского, если принять, что Ворхол – гений. Однако стоит допустить, что Ворхол – болван, и ситуация упрощается. Они, думал Струев про своих знакомых, полагают, что ситуация неразрешима, только потому, что один профессор так решил и рассказал про это другому профессору. Но разве неизвестно, каким образом приходят мысли в голову нашим профессорам? Ну, сидел дяденька на стипендии у тогдашнего Балабоса или жил на ренту матери-помещицы, страдал, славы хотел, студентам мозги пудрил. Чуть ему оклад прижали, расстроился, написал гневную статью. Набор свойств понятный, умиляться нечему. Все эти книги, решил про себя Струев, всего только пустой набор слов, оправдания бездеятельности и беспомощности. По счастью, Струев не знал ничего о проблемах с финансированием «Современника», о рукописи Чернышевского, выброшенной Некрасовым из пролетки во избежание неприятностей, о мемуарах, живописующих нравы мыслителей той поры, – увы, он бы только укрепился в своей воинственной невежественной позиции. Так называемые проклятые вопросы, думал он, существуют затем, чтобы заполнить досуг болтунов, и решать их никто не намерен. Струев не числил себя интеллектуалом и безусловно таковым не был. Живые свидетельства борьбы умов и взглядов, то, что являлось предметом неусыпной заботы мыслящего человека, – т. е. переписка Тургенева с Герценом или Достоевского с Сувориным, наследие изгнанных философов – его совершенно не интересовали.

Напротив, он решил подойти к вопросу практически, рассмотреть ситуацию трезво, не отвлекаясь на идеологию. Даны следующие условия задачи: а) есть большая, длинная страна, которая живет за счет своего хвоста, т. е. холодной Сибири; б) управляется страна из Москвы, находящейся за тысячи километров от источника своего существования; в) Москва объявлена центром управления на том основании, что в ней живет правительство, которое собирает и контролирует финансы; г) финансы не распределяются по стране, но служат только интересам правящего круга лиц; д) правящий круг лиц отныне не определяется идеологией, династией или законом, он устанавливается произвольно; е) правящий круг имеет основание беспокоиться за свою безопасность, поскольку следующее поколение воров хочет занять их место; ж) соответственно, правящий круг лиц стремится легализовать себя не по отношению к собственной стране, но по отношению к внешнему миру, куда и переводит уворованное; з) окружающие страны заинтересованы в таком положении дел, поскольку имеют возможность коррумпировать правящую элиту, забирать от нее деньги, вкладывать в собственную экономику и уничтожать экономику некогда грозного соседа; и) рано или поздно единственными лицами, постоянно заинтересованными в функционировании российских предприятий добычи, становятся иностранные покупатели, контроль производства переходит к ним; к) данный способ управления страной называется демократией, поскольку деньги конвертируются в личную свободу передвижений и собственности, чего при тоталитаризме не бывает; л) общая демократическая структура мира назначает на управление данной страной удобных менеджеров, которые должны быть коррумпированы, безлики, сменяемы; м) имеющееся у нас правительство есть пример того, как назначенный на управление менеджер решил сам стать хозяином производства, но не знает, как быть с экспортом товара; н) демократическая идея – сильный аргумент для работы с населением: теоретически на роль наместника может быть назначен любой, если повезет; о) единственной идеей, способной разрушить идею капиталистической демократии жулья, является националистическая идея, эту карту начали использовать; п) вероятно, эту карту использует новое поколение воров, которое, придя к власти, увеличит тарифную ставку при сбыте ресурсов за границу и тем самым повысит свои доходы, что в условиях мирового кризиса необходимо; р) единственным логичным будущим данной страны является ее распад, что увеличивает на короткое время число правящих элит и дает большему количеству заинтересованных лиц места наживы; с) привилегированные слои общества будут сформированы преимущественно из людей бессовестных и порочных, поскольку именно такие люди соответствуют заданным стандартам и мобильны при решении бесчестных вопросов; т) когда критерий подлости станет структурообразующим принципом государства, оно обречено; у) распад страны станет желателен для соседних государств, как только контроль за предприятиями добычи будет грамотно распределен меж корпорациями; ф) остается вопрос атомной энергии, но, поскольку ответственным за атомную промышленность назначен министр, который уже трижды менял свои программы в угоду новым хозяевам, соседи могут за атом не беспокоиться.

Вот, собственно, и все, подумал Струев, и никаких загадок, и сфинксов никаких. При чем здесь письма Тургенева? Вот простые причины, почему мерзавцы распоряжаются чужими жизнями и остаются безнаказанными. Вот такие условия задачи, можно подумать и порешать. Он лежал, укрывшись спальным мешком, и чертил в блокноте схемы. Выход из ситуации должен быть, не существует безвыходных ситуаций. Надо было выработать тактический план и план стратегический.

В сущности, ничто не мешало спокойно прикидывать варианты – его отвлекало только лицо убитого сельхозрабочего из деревни Грязь, оно постоянно мерещилось Струеву. Лицо это, окостеневшее в смертной муке, возникало в сознании постоянно, и Струев, видя его, испытывал ярость и не находил для ярости выхода. Точно он должен был с кем-то свести счеты за незнакомого ему рабочего, точно он должен был отмстить. И Струев гнал от себя этот образ: стоит личному интересу вмешаться в общую конструкцию – и пропало дело. И однако лицо убитого рабочего из деревни Грязь, искаженное болью и бесправием, не уходило никуда, и рядом с ним вставало лицо матери убитого – и Струев видел снова и снова безответную женщину, которая приняла данное ей зло и готова принимать еще. И ей сделают еще новое зло, и еще новое, и еще, хотя и сделанного довольно. Он видел, как она оседает на пол, беспомощно цепляясь руками за край простыни, покрывавшей убитого. И Струев испытывал желание кого-то ударить, его душила злость. Спокойно, говорил себе Струев, разберемся и с ними. Сейчас надо придумать план спасения России, а этого гада из деревни Грязь я еще найду. И он пообещал себе, что найдет владельца коттеджей в деревне Грязь.

Подобно теоретикам, что во время испанской революции бойко предлагали социальные программы, не заботясь об их воплощении, Струев не испытал особых трудностей со стратегией. Стратегия была понятна, тактика – не очень. Не случилось рядом профессора Татарникова, который бы объяснил, что центр страны возник в Москве закономерно и не мог быть нигде больше; почему страна, развивавшаяся экстенсивно, должна была иметь удаленный от мест колонизации центр, почему иной порядок в России невозможен. И Чарльза Пайпса-Чимни не оказалось поблизости, он бы подсказал, в чем историческое значение того, что своей головой, т. е. мыслящей частью организма, страна обращена к Европе. Не мог и Борис Кузин объяснить другу всю пагубу социальных перемен, указать на вред, чинимый социальными взрывами. Не было их рядом, да и слушать бы их Струев не стал. Он придумал иную конструкцию, не схожую с планом Ивана Калиты и Петра.

Перформанс Струева состоял в следующем: Россия должна отступить в Сибирь. Борясь с западными нашествиями, Россия всегда отступала вглубь самой себя, оставляя противнику бесплодную территорию, в которой тот терял силы. То была стратегия обеих великих отечественных войн. Русская армия оставила Москву победоносному Наполеону и обрекла французскую армию на бессмысленные маневры по мерзлым дорогам. Столица России должна была быть перенесена в Куйбышев во время Второй мировой войны; во времена Смуты ополчение собиралось в Новгороде; в годы белого движения альтернативную столицу замыслили в Омске. Нелепая география длинной и холодной страны и есть запасной вариант ее развития, стратегия ее укреплений – т. е. глубокий тыл, куда она уходит, чтобы собраться с силами. Сегодня именно это свое преимущество Россия теряет, бросая все силы на развитие Москвы и отдавая тыл – нашествию. Когда тыл будет оккупирован, Россия перестанет существовать, это ясно. Эту ситуацию надо сломать. Пришла пора воспользоваться географическим устройством России, чтобы преодолеть распад. Некогда Петр рвался прочь из Азии в цветущую Европу и переносил столицу ближе к благам цивилизации, к торговле, к деньгам. Теперь сама Европа в беде, цивилизация со всех сторон, а товар, коим торгуем, – в тылу. Столица государства должна быть перенесена в Новосибирск. Туда, в снег и холод, но в непосредственную близость к природным богатствам, обязаны переехать правительство, президент, министерства и ведомства. Именно оттуда, то есть из Сибири, будет осуществляться контроль за ресурсами, в Сибири же и расположенными. Это немедленно ликвидирует самоуправство местной администрации, отменит локальное воровство, незарегистрированные формы добычи. Президент и правительство сами смогут осуществлять контроль непосредственно. В Сибири обязаны зарегистрироваться все существующие партии, их штаб-квартиры должны находиться там, выборы должны проходить только там. Парламент должен безвылазно сидеть в Новосибирске, и депутаты получат квартиры в местных общежитиях. Депутат обязан находиться в сибирском парламенте постоянно, за исключением необходимых командировок к избирателям (например, в Крым или Петербург). Развитие инфраструктуры снежного города будет способствовать в числе прочего и развитию науки – тому научному центру Новосибирска, который еще существует. Президент страны должен получить право на два каникулярных срока – по две недели каждый, которые он сможет проводить вне своего рабочего места. В остальное время он будет ограничен в передвижениях, как китайский император или английская королева. В том случае, если Россия сделается парламентской республикой (то есть если премьер-министр будет представлять победившую на выборах партию и из нее формировать кабинет), к президенту перейдут лишь представительские полномочия – но представлять страну он сможет лишь в Новосибирске. Равно и премьер-министр все свои функции будет исполнять там же. Правительственные и депутатские должности перестанут быть символом вальяжной столичной жизни, но сделаются подлинно рабочими местами, не удаленными от производства. Работа есть работа, и чтобы быть примером населению, правительство и парламент обязаны взять на себя свою долю труда в полной мере и в тех же условиях, что и большинство. Подобный образ жизни и труда естественным образом выбраковывает стяжателей – тех, что ищут легкой наживы и комфорта. Следует ввести законы, запрещающие члену правительства переезжать в европейскую часть страны в следующие три года после истечения срока его полномочий. Если в это время не будет установлено фактов коррупции и вкладывания средств в зарубежные инвестиции, он может передвигаться по своему усмотрению. Мера чрезвычайная, но и положение чрезвычайное.