Читать книгу "Учебник рисования. Том 2"

Однако, увидев Кузнецова с женщиной, соседи решились на разговор. Кузнецов был вызван в общую кухню для объяснений, причем собрание жильцов сидело на табуретах, Кузнецов стоял в дверях, Анжелика заглядывала в кухню через его плечо.

– Она тебе кто? – спросили соседи устами пенсионера Бесфамильного.

– А твое какое дело? – ответил Кузнецов.

– А могу поинтересоваться.

– Ну, интересуйся.

– Интересуюсь вот. Вместе живем, надо друг про друга все знать. Вдруг воровку привел.

– Сам ты вор, – сказала Анжелика из-за спины Кузнецова, – у меня, может, больше твоего накоплено. Ага, воровку нашли. У меня деньги трудовые.

– Жена, – сказал Кузнецов, – успокойся, Бесфамильный.

– Женился, значит?

– Значит, так.

– По закону?

– По закону.

– Ну, ты, парень, ловкач. Всех обошел. Значит, теперь требования повысишь?

– Какие требования?

– Ну, тихоня. Тихо-тихо, а дела лучше всех устроил.

– Тебя не спросил, – сказал Кузнецов, – взял да женился.

– Вот ты, значит, какую стратегию задумал. Мы уродуемся, переговоры ведем, на нотариуса потратились, а он взял – и женился. Ловко. И жить она с тобой будет?

– А почему ж нет?

– Ловко.

– Тебе что за печаль? На твои метры кровать не поставлю.

– А нас расселяют – не в курсе? Не интересуешься жизнью квартиры? Такие вот равнодушные люди, как ты, все портят. Наплевать тебе на других. Поинтересовался бы, как да что.

– Ну и как?

– А так, что получит каждый жилец по новой квартире, понял? У меня, допустим, две комнаты – мне, стало быть, двухкомнатная квартира положена. Все по-честному. А тебе комнату в другой коммуналке предлагают. Не хуже будет, чем эта. Понял?

– А мне – зачем?

– Как это – зачем?

– Мне и здесь хорошо.

– Или вон однушку бери в Коровино-Фуняково. Не хочешь? Так и знал, что с тобой проблема выйдет. Ненадежный ты человек, пьющий. А теперь еще и жену завел, ловко придумал. Теперь, значит, тебе и однокомнатной мало будет.

– Ничего мне не надо, – сказал Кузнецов, – отвяжись, Бесфамильный.

– А почему это нам однокомнатную? – сказала Анжелика. – Законов таких нет – семье однокомнатную давать. А если ребенок? Двухкомнатную нам надо, не меньше. Тем более ребенок у меня уже есть, ага. Дочка маленькая. Он ей куклы покупает. И еще одного ребенка заведем. А если разнополые будут? Нам трехкомнатную надо, вот что. Правительство о матерях заботится. Хитрые какие, однокомнатную предлагают. А может, я буду мать-героиня, тогда что?

– Так я и знал, – горько сказал пенсионер Бесфамильный, – в последний момент Кузнецов нам подлянку устроит. Ну ничего, Кузнецов, и на тебя управа найдется. Расскажем, какие ты здесь оргии устраиваешь.

– Умные какие. Ну и мы не дураки. Защиту найдем, ага. Я профессора знаю, он открытия делает, про него в газетах пишут. Пропечатает, какие вы нечестные.

Анжелика вышла из-за спины Кузнецова и предстала перед соседями во всем своем великолепии: белые ботфорты до середины бедер, короткая юбка, едва прикрывающая трусы, чулки в крупную сетку, нижняя часть которых пропадала в недрах ботфорт, но верхняя просматривалась легко, будоража воображение пенсионера Бесфамильного. Пенсионер поглядел на Анжелику и лишился дара речи.

– Ага, думаете мужа обмануть? Не выйдет. У нас четкая крыша, все схвачено, понял?

Бесфамильный хотел подать реплику, но вставная челюсть беспомощно щелкнула, а слов никаких не последовало. И что тут скажешь?

– Ты мне под подол не заглядывай, – сказала Анжелика, – у меня муж ревнивый.

Пенсионер Бесфамильный перевел взгляд с бедер Анжелики на ее грудь третьего номера полноты.

– Сиди тихо, – сказала ему Анжелика, – неприятностей хочешь? Ага, не хочешь. Тогда рот закрой – и больше не открывай. Понял?

Она повернулась к Бесфамильному задом и пошла прочь по коридору, вращая бедрами.

Вернувшись в комнату, Анжелика продолжила прерванный на кухне диалог. Она уперла руку в бок и сказала Кузнецову так:

– Вот и верь мужчинам, ага. А говорил, интереса нет. Говорил, жениться не хочешь. А теперь выходит, я тебе жена.

– Это я так сказал, чтоб отстали.

– Ага, вот твое слово чего стоит. Сказал – а теперь назад. Да мне и не больно надо, между прочим. Ты меня не спросил, может, я за тебя и не пойду.

– Мне не надо жены, – сказал Кузнецов, – у меня денег нет.

– А врать не надо, ага. Денег у него нет. Скопидом. Трехкомнатную продадим – вот и деньги. Мне один мужчина рассказывал, какие теперь цены. Мы, может, сто тысяч зеленых получим, ага. Имей в виду: женишься или нет, а здесь мы деловые партнеры.

– Никто трехкомнатную не даст, – сказал Кузнецов, – и просить не стану. Мне здесь хорошо.

– Сторговала для тебя квартирку, а ты меня кинуть хочешь? Хорош муженек. Ну, не ожидала от тебя. Думала, у нас любовь, ага. Ничего, другого найду, не все такие, как ты, нечестные.

– Ищи, – сказал Кузнецов, – отсидись у меня с недельку, а потом ищи.

– Гонишь, значит? Сначала с работы забрал, клиентов распугал, а теперь гонишь? А он, между прочим, банкир, ага.

– Зачем орала тогда? Я думал – тебя обижают.

– Я выла, – объяснила Анжелика, – а когда вою, это значит, все хорошо.

– Ты кричала.

– Что ж, я сама не знаю – кричу или вою? Говорю тебе: выла. А ты взял и все испортил. О себе только думаешь, правы твои соседи. О себе, все только о себе. Найди мне теперь такого мужчину – чтобы с деньгами и либерал. Найди, найди! А другой – лысенький – он вообще намерения имеет. Видел, как он меня за руку брал? У меня сердце забилось, ага.

– Кротов, что ли? – спросил Кузнецов.

– Ага, Кротов. Мы так беседовали интересно. Он, может, президентом будет. И фотографией увлекается.

Ничего этого Кузнецов не рассказал Павлу.

V

– Скажи, – спросил Кузнецов своего родственника, – вот эти деятели: Кротов, Щукин, ну и всякие такие – они много чего решают? Важные?

Кротов и Щукин – мерзавцы, так надо отвечать, но это будет нечестно. В конце концов, банкиры и депутаты были ему ближе, чем Кузнецов. Павлу приходилось встречать таких людей, какие Кузнецова бы испугали. Он картинами собирался изменить мир – но этого Кузнецову не объяснишь. Когда он писал, то думал так: я напишу эту картину, и картина покажет, где правда. Потом он заканчивал картину, и открывалась выставка, и он ехал на вернисаж в Берлин или Лондон. И подходили журналисты, и спрашивали, хочет ли Павел изменить мир – и Павел говорил, что хочет. И тогда другие банкиры, не те, которых он ненавидел, но воспитанные, хорошие, с ласковыми руками, покупали его картины. И всякий раз Павел говорил себе: что ж, эти деньги дадут возможность работать дальше, теперь я напишу такую картину, что все станет ясно окончательно. И он готовил выставку в Москве, ту самую, звонкую и окончательную, решительную – как пронзительный голос трубы на башне замка. Еще немного, и я сумею ответить сразу всем. Я скажу: поглядите – здесь все сказано, и покажу на картины. И каждый увидит. Я покажу Кузнецову картину «Одинокая толпа», где в самом центре я нарисовал его. Я покажу ему картину «Структура демократии». А пока что я могу ему сказать?

Кузнецов просил ответить просто и ясно, а если бы вдруг узнал, что происходит в жизни Павла, он бы Павла перестал числить в союзниках. Его жена – а Павел называл Юлию Мерцалову именно женой – каждый день виделась с этими вальяжными людьми, с депутатами, министрами, лидерами партий, и Павел много слышал о них. Юлию Мерцалову подвозили домой длинные лимузины, и она, прощаясь с энергичными богатыми провожатыми, подставляла щеку и улыбалась. Юлия рассказывала ему про вечера, которые проводила на приемах в закрытых клубах; там, среди мягких кресел, свечей, гобеленов, солидные люди решали, какую газету поддержать, а какую нет, какому политическому движению назначено будущее, а какое завтра умрет. И совсем как Кузнецов сегодня, Павел задавал растерянные вопросы. «Зачем тебе встречать этих мерзавцев, – спрашивал Павел, – зачем сидеть за одним столом? Этот Щукин – он же подонок. Кротов – взяточник и карьерист, разве нет?» Юлия отвечала: «Это моя работа, от подонков многое зависит. Что делать – других нет. Как я устала от них, если бы ты знал. Боже мой, как я устала». И Павел соглашался с ней: дело есть дело, надо встретиться с хамом, который дает деньги на газету, надо посидеть в кафе с вором, который размещает на первой полосе рекламу. Разве его собственная стратегия отличалась от стратегии его жены?

– Да, – сказал Павел Кузнецову, – они решают, конечно, многое. Но не все. И боятся других, которые тоже что-то решают. Они все друг друга боятся, эти мерзавцы, – он не удержался, слово «мерзавцы» употребил.

– Понимаю, – сказал Кузнецов, – демократия. Сталина не боятся и рады. Раньше Сталина боялись, а теперь – Кротова. Лучше им стало. Слышал я, – сказал Кузнецов задумчиво, – было время, у нас банкиров стреляли. Теперь не стреляют?

– Теперь по-другому делают. Отнимают деньги, а банкира шлют куда подальше – чтобы не мешал.

– Ему там, поди, неплохо. Деньги все не отнимут. Он и на остаток проживет, не похудеет, – сказал Кузнецов. – Стрелять, оно надежнее.

И человек на соседнем участке поддержал его:

– Верно говоришь.

– Или мы их закопаем, или они нас.

– Хороший сегодня денек: серенький и без ветра.

Человек, стоявший над соседней могилой, повернулся к ним – это был Струев. Кузнецов, который хорошо запоминал лица, подошел к нему. Узнавать Кротова или Голенищева ему не хотелось – но Струева он приветствовал.

– А я отпустил одного. Банкир. Хотел прибить, а не стал.

– Ты с банкиром дрался?

– В руках его подержал.

– А охрана? – спросил практичный Струев.

– Не было охраны. Так, вертелись разные деятели.

– Сколько их было? – спросил Струев.

– Пятеро. – Кузнецов сосчитал.

– Ах, пятеро. Это пустяки.

Кузнецов посмотрел на Струева с уважением. Человек с кривыми зубами ему нравился.

– Вот ты человек бывалый, – сказал Кузнецов уважительно, – ты мне скажи: если женщина воет, это она от удовольствия воет или от боли?

– Я одну женщину знаю, – ответил Струев, – она на луну воет ночью. Думаю, от злости воет. Но она революционер – ей положено.

– А лет ей сколько? – спросил Кузнецов.

– Сто.

– Понятно, – сказал Кузнецов, – если бабе сто лет, как не выть.

VI

В памятном разговоре с Анжеликой он сказал:

– Могу адрес Кротова дать. Иди к нему, счастье упустишь.

– А что, думаешь, в этой дыре сидеть буду? Так моя молодость зря пройдет.

– У Кротова квартира большая, – сказал Кузнецов, – тебе понравится.

– Может, он меня ждет. Я знаю, когда у мужчины интерес. Ага, ревнуешь? Надо по-честному. Ты скоро трехкомнатную продашь, а мне – что? Переживаешь, что я ухожу? Ага, страдаешь.

– Нет, – сказал Кузнецов, но ему стало неприятно, что она уходит.

– Молодость упускать кому хочется? Ты не думай, я к тебе дружеские чувства сохраню, ага. Я тебе уже добро сделала, квартиру сторговала, и еще сделаю.

Анжелика ушла, а Кузнецов напился и лег спать. Утром соседи сказали ему, что подали заявление в милицию: описали безобразный дебош, проститутку в белых ботфортах, битье стекол, матерные выражения.

– Соглашайся на комнату, – посоветовал пенсионер Бесфамильный, – с людьми надо в мире жить. А то выдумал: однокомнатную ему подавай. Согласишься – и мы заявление заберем.

– Не надо мне ничего, – сказал Кузнецов. – Отвяжись.

– Так-то лучше. С людьми надо по-человечески. За добро-то добром платить надо, Саша. – Голос Бесфамильного дрогнул, и старческий глаз его увлажнился.

И снова Кузнецов пил: каждый его следующий день был похож на предыдущий, после истории с Анжеликой мало что изменилось. Бутылка водки покупалась с утра, и весь день Кузнецов прихлебывал по глотку – к обеду выпивал всю бутылку. Вечером же пил в случайных компаниях что попало, выпивал много и засыпал. Иные собутыльники Кузнецова давно покинули этот свет: человеку отмерено определенное количество алкоголя, которое можно влить в себя без последствий. Но Кузнецов не умирал, не впадал в сомнамбулическое состояние, не болел, он только худел – до того, что в нем сохранились лишь жилы и кости, и черты его приобрели еще более пугающий характер. Если приходилось гражданам столкнуться на улице с этим худым злым человеком, они старались поскорее разойтись с ним и не вызвать его раздражения.

Кузнецов вспоминал Анжелику и, напиваясь, предпринимал попытки разыскать. Подъехал он и к дому на Малой Бронной улице, где обитал Кротов, походил у пруда, поговорил с охраной: девушку в белых сапогах не видали? Она с вашим жильцом встречается. Ну, лысенький такой урод, не видали? Что, спросить нельзя? У вас тут секреты? Если видели, скажите, а врать не надо. Никого, разумеется, Кузнецов не обнаружил – лишь вызвал недовольство охранников. Однако те вели себя осмотрительно: никому не хотелось без нужды ссориться с этим несимпатичным человеком.

VII

В один из тусклых осенних дней Кузнецов навестил семейное кладбище. Он приехал с лопатой, вскопал участок, купил у кладбищенских бабок семена неизвестно каких растений, насыпал в землю, затоптал ногой. Сырая осень, мокрые листья – если бы Кузнецов был склонен к меланхолии, он бы мог провести среди могил упоительные часы. Однако он к меланхолии склонен не был, и к тому же одновременно с ним на кладбище оказались и Павел Рихтер, и Семен Струев – уединения не получилось. Кузнецов припас бутылку на случай одинокого сидения у могил, но доставать ее не стал: с интеллигентами разве выпьешь? Впрочем, Струев ему нравился.

– Я тебя помню, – сказал Кузнецов Струеву.

– И я тебя.

– У тебя все в порядке? Помощь не нужна? – Кузнецову захотелось так сказать. Он даже подумал угостить Струева водкой, но удержался.

– Справлюсь, – сказал Струев.

– А то всякое бывает, – сказал Кузнецов, – если что, ты скажи. – И Струев ему улыбнулся, показал желтые клыки.

– И ты мне скажи, если что.

– Ладно, – сказал Кузнецов.

Павел сказал Струеву:

– Вы оказали большое влияние на моего родственника.

– На мальчика? Не хотел его испортить, – сказал Струев.

– Антон рассказывал ваш рецепт смелости.

– Развлек молодого человека.

– После разговора с вами полез драться – сразу с тремя мальчишками.

– Победил? – спросил Струев.

– Нос ему разбили – и все.

– Ну, – сказал Струев, – я в этом не виноват. Я сказал, что надо побеждать.

– А меня в ученики возьмете? Мне очень нужно победить.

– Нет, – сказал Струев, – вас, Павел, учить не стану. Вы рисуете – и рисуйте себе.

– Надо так нарисовать, чтобы победить.

– Если есть время, можно рисовать. У меня терпенья не хватает.

– Скажи, – спросил Кузнецов, – а ты бы точно на пятерых полез?

– Почему нет? – сказал Струев.

– Трудно, – сказал Кузнецов, подумав, – с пятерыми трудно.

– Это как ударить, – сказал Струев.

– Верно.

Павел отошел в сторону. Ему нужно было постоять около отца, сделать так, чтобы лицо отца возникло перед ним, чтобы отец заговорил. Он попрощался с Кузнецовым и Струевым, сделал вид, что уходит.

– Пойду и я, – сказал Струев, когда Павел отошел.

– Пора, – сказал Кузнецов. – Дела. – Идти было некуда, и расставаться с кривозубым Струевым не хотелось.

– Увидимся, – сказал Струев и протянул руку.

– Здесь, на кладбище, – сказал Кузнецов, – или у моей родни нерусской встретимся. Как тогда.

– Можем и там.

– Слушай, – сказал Кузнецов Струеву, – у меня водка есть. Понимаешь, бутылка оказалась в кармане.

– Понимаю, – сказал Струев.

– Выпьешь со мной?

– Выпью, – сказал Струев, – а не хватит, мы у бабок еще купим.

– Верно, – сказал Кузнецов, – достанем, если надо.

– Обязательно, – сказал Струев.

Часть четвертая

35

Художник должен сделать усилие, чтобы не быть посредственностью. Надо принять данное решение твердо и никогда от него не отступать. Быть посредственностью – позорно, так надо сказать себе однажды. Это серьезное решение, отвечай за него.

Это тем тяжелее, что с точки зрения искусства как общественного института быть посредственностью и надежнее, и честнее, и талантливее. С течением времени именно посредственности стали представлять искусство, оттеснив великих художников и объявив их нежелательным исключением из правил. Самую плоть истории искусств, тот материал, который изучается многочисленными историками и кураторами, составили так называемые художники второго плана – неисчислимое серое большинство. Именно это серое большинство, по общему признанию, и является настоящим профессиональным искусством, подлинной историей искусств. Тысячи исследователей посвятили себя изучению оттенков и полутонов в картинах бессмысленных художников, пребывая в твердой уверенности, что таким образом они вступают в диалог со временем. Эти тысячи знатоков, в свою очередь, являются посредственностями, но общий вектор развития от того не меняется: именно усредненное качество, мысль без полета, ординарная серость и есть критерий сегодняшней истины.

В обществе, нуждающемся в демократических и либеральных ценностях, укрепилось мнение, что именно школа, питательная среда, общий знаменатель определяет развитие истории искусств – и гораздо важнее изучать эту среднюю массу, нежели отдельного выскочку. Значение Микеланджело или Ван Гога не оспаривается, но неизмеримо больше внимания уделяется их окружению – т. е. среднему художнику Кватроченто, ординарному живописцу Больших бульваров. Есть общая истина (т. н. дух времени), разлитая в воздухе, говорят приверженцы такого взгляда, и Ван Гог выразил ее наряду с многими, просто более экстатично, с бóльшим пафосом. Дух времени можно равно найти и в произведениях Ван Гога, и в произведениях его менее напористого коллеги. Вероятно, есть некая доля невоспитанности со стороны Ван Гога в том, чтобы сказать то же самое, что говорили Поль Серюзье, Шарль Лаваль, Поль Бернар и прочие малоодаренные художники, что говорило само время, – и приписать это высказывание только себе. Следует изучать дух времени, общий знаменатель искусства, но не великое искусство и не великих художников.

Именно эту мысль выразил Энди Ворхол, сказав: наступит время, когда каждый будет гением хотя бы четверть часа. Общество свободных и равных приняло данную мысль с удовольствием. Возникла история искусств, сделанная специально для демократического буржуазного общества, история искусств, состоящая из школ и кружков, подменяющих работу художника его социальным функционированием. Нет произведения, за которое может нести ответственность школа или кружок, но есть социальная деятельность, ревнующая к произведению. Отныне всякая конкретная вещь, не нуждающаяся в объяснениях куратора, будет признана несущественной и противоречащей духу времени. Величие будет разделено поровну между тысячами бездарностей – и отменено как самодостаточная величина.

Гуманистическое искусство принять данную доктрину не может. Величие поступка и величие цели есть обязательное условие творчества; нельзя отменить и то, что великому отдана вся жизнь художника. Величие есть груз и долг, которым нельзя поделиться, который нельзя нести всего лишь четверть часа. Ты должен быть велик всегда, каждый миг своего бытия. Ты должен знать, что никто не сделает того, что должен сделать ты. Нет духа времени вообще – этот дух живет в тебе, ты отвечаешь за время. Не существует истории искусств вообще – лишь в тебе она обретает плоть и полноту, ты отвечаешь за искусство. Твои соратники – Микеланджело и Ван Гог – поймут тебя. Ты отвечаешь за свое – значит, и за их величие. В признании посредственностей вы не нуждаетесь: следуй своей дорогой и предоставь мертвым погребать своих мертвецов.

Глава 35
Философия коллаборационизма

I

Я думаю, что поступаю правильно, когда подменяю отдельными биографиями большую историю: собственно, в этом и состояла логика распада Российской империи. Сперва страна разделилась на независимые государства, затем на независимые отрасли добычи сырья, затем на приватные интересы предприятий и корпораций и как закономерный результат – на отдельные судьбы. Молох социализма уже не контролировал приватной жизни, и гражданин сам мог решать, к какому предприятию (художественной галерее, партии, концерну) ему примкнуть, с кем сотрудничать. Отныне человек был сам хозяин своей судьбы. То был процесс, обратный собиранию империи, когда из отдельных жизней складывалась общая история. Сегодня история разнималась на части, и всякая самая малая часть имела свои резоны развития. Если поинтересоваться у рядового менеджера среднего звена, сотрудника корпорации Ричарда Рейли: кому больше предан он – интересам «Бритиш Петролеум» или государства Российского, то менеджер затруднился бы с ответом. Упрекнуть его в этом было невозможно. А чему предан был всякий умственный человек: личной выгоде (его так долго лишали именно личной выгоды, что он ее взалкал) или абстрактным интересам? И в целом этот процесс соответствовал общему направлению, желанной цели человечества, а именно – приватизации истории. Как выразился известный правозащитник Вацлав Гавел (по совместительству президент Чехословакии): «Развитие цивилизации в конце концов привело человечество к признанию того факта, что человек важнее государства». И уж коли президент страны говорит об этом, деятель масштабный, то гражданам рангом пониже остается принять новую гуманистическую ориентацию как бесспорную директиву.

Нельзя сказать, что для человечества это было принципиально новым событием. На протяжении ушедшего века в новую эру гуманизма вступали уже несколько раз, и всякий раз оказывалось, что предложенный образ жизни не вполне гуманизм. Столько веры и страсти вкладывало человечество в очередной рывок к мечте о справедливости, что факт несостоятельности обещаний вызывал гнев и раздражение людей. Ведь ясно же обещали то и это – а что вышло? Вот, смотрите, черным по белому написано – а где же результат? И люди расстраивались. Вопиющим несоответствием посулов и реализации таковых казалось то, что гуманизм и справедливость обещали для всех (иначе какая же это справедливость, думали люди), а выдавали лишь избранным – с тем, чтобы эти избранные распределяли в дальнейшем гуманизм и справедливость дозированно, по мере своей надобности. Так, последовательно разочаровалось человечество в коммунистической программе, в фашистской программе, в программе нацистской. Разочаровалось человечество еще и потому, что утопии, провозглашенные учителями и пророками, на деле оказались не только не хороши, но, что гораздо досаднее, – губительны. Ни социалистическое государство Сталина – Брежнева, ни корпоративное государство Муссолини, ни нацистский рейх не принесли обещанного процветания – а жизней унесли много. Справедливости как не было, думали люди, так и нет – а народ поубивали. Если бы все благие намерения и чаяния да направить в хорошее, разумное русло – каких результатов мы бы добились, думало человечество. А на поверку и эти соврали, и те тоже соврали. Коммунисты, фашисты, нацисты – все лгуны. Если присовокупить к досадному списку опыт кубинской революции, латиноамериканских режимов, азиатских казарменных государств, восточноевропейских тираний – словом, всех циничных режимов, явленных как странами, подпавшими под обаяние ложных марксистских теорий, так и их противниками, то немудрено было для человечества устать и в утопиях разочароваться. Однако необоримая тяга к справедливости заставляла человечество пробовать снова и снова, и были веские основания полагать, что именно теперь, в двадцать первом веке, благодаря горькому опыту достигнут такой порядок вещей, который обеспечивает – наконец-то – подлинный гуманизм и настоящую справедливость.

С тем бóльшим основанием можно считать, что новая эра не подведет, что эра эта венчает пятьдесят лет непрерывной холодной войны, т. е. борьбы безответственных деклараций с экономическим расчетом. Убедились, проверили, что экономика – сильнее, и отнеслись к победившей стороне с полным доверием. В конце концов, новый гуманный порядок предполагалось строить не на песке, а на конкретном экономическом фундаменте. И это обстоятельство обнадеживало. Не мечтателям доверилось человечество на этот раз, но практикам.

Человечество не собиралось анализировать тот факт, что утопические теории проигравшей стороны также базировались на экономике и практических расчетах. Соображение о том, что лжепророки и горе-учителя опирались на экономическую теорию Маркса, не брали в расчет. Во-первых, экономика экономике рознь, во-вторых, экономическая программа Маркса успела обрасти изрядным количеством идеологических схем, а в-третьих, не следует забывать и о том, в чьих руках оказалась экономическая программа. Совершенно не было сомнений в том, что сегодня экономикой занимаются люди культурные и порядочные, цивилизованные люди, а вчера экономика была доверена дикарям. Причина, отчего прежнее руководство досталось некомпетентным лицам, была ясна. Человечество слишком хорошо помнило, что виной его бед было неразумное деление людей на классы, на так называемых бедных и так называемых богатых – деление, как показала история, тенденциозное и чреватое опасностями. Пользуясь этой теорией, на поверхность общества выползали самые безответственные его члены, дикие и несимпатичные. Откуда-то из темных социальных недр, из трущоб и неблагополучных окраин выбирались на свет опасные элементы и, объявляя себя освободителями, чинили произвол. Классовая теория была разоблачена теми людьми, которых в прежние времена теоретики революций отнесли бы к богатым; эти люди убедительно показали себе и остальным, что они (в отличие от авантюристов) заботятся обо всех сразу, а существование антагонистических страт в обществе – порочный миф. Не следует сеять рознь в социуме, но надо сообща внедрять реальные, конкретные вещи – вот несложный урок, вынесенный из бессовестного времени утопий. Человечество кровью заплатило за иллюзии, теперь оно знало слишком хорошо, что с наскоку вопрос благоденствия не решить; только цивилизация, последовательно внедряя прогресс, шаг за шагом будет приближать человечество к лучшей жизни: к свободе, гуманности, социальной справедливости и демократии. Важно лишь не ошибиться, выбирая вожатыми именно представителей цивилизации, а не шарлатанов.

В начале двадцать первого века помехи на этом пути были устранены, и исторический оптимизм стал оправдан. Это значило, что цивилизация обрела заслуженные права, а дикарство было четко обозначено. Это значило, что те люди, что уже пользовались плодами гуманизма и справедливости – то есть жили в достатке и спокойно, могли в целом не тревожиться за оставшуюся часть человечества (бóльшую часть): можно было с уверенностью сказать, что прогресс неизбежно придет и к ним тоже. Можно было с полным правом есть и пить, проводить время на курортах и в казино, покупать футбольные команды и яхты, строить виллы у моря и бассейны с морской водой в городских квартирах, создавать произведения современного искусства и приобретать эти произведения – право на эти благие дела было завоевано тем, что всему человечеству наконец был сообщен верный курс развития.

Иные скептики, правда, уверяли, что классовое деление сохранилось, просто теперь париями являются обитатели так называемых неразвитых стран, стран третьего мира. Скептики (представители левых партий, как правило) уверяли, что идея пролетариата не изжила свое и человечество не должно обольщаться, видя, что рабочим в западных странах живется недурно. «А как же конголезцы? А мексиканцы как же? – восклицали скептики. – Поглядите, как страдают жители иных стран, тех, про которые мы даже в газетах не читаем. Их горькая участь, – говорили эти скептики, – является условием благосостояния западных демократий». Находились фанатики, склонные призывать население африканских или латиноамериканских стран на борьбу с империализмом, но усилия этих фанатиков результатов не принесли; население Колумбии или Конго пролетариатом себя считать не хотело, и революционные инстинкты, слава богу, к мировому пожару не приводили. Так называемые левые партии на короткий срок (в шестидесятые и семидесятые годы ушедшего века) сумели смутить умы молодежи, но задор молодежи иссяк, когда молодежь сообразила, что власть левые партии не собираются брать, а средства на существование распределяют партии правые. Не то чтобы левацкие настроения вовсе сошли на нет, они просто оказались локализованы: некоторые общественные институции нуждались в них, но большинство – нет. Рок-концерты – да, нуждались в левацких настроениях, акции радикальных художников – да, непременно; но иные дела, например гонорары артистам, те уже требовали от подобных настроений избавляться. И сами левые партии постепенно утратили присущий им задиристый пафос. Теперь стало обычным делом для лидера левой партии дружить домами с премьер-министром, играть в гольф с министром энергетики и ездить на курорт в компании директора банка. Это происходило по понятной причине: в обществе победившей цивилизации политических убеждений не осталось; они приобрели характер академических интересов и утратили актуальность.

II

Иметь политическое убеждение сделалось не столько социально опасным, но как бы даже не совсем приличным. Назваться в обществе социалистом, троцкистом, или, напротив, монархистом, или, например, фашистом, или, чем черт не шутит, марксистом было столь же несуразно и невежливо, как объявить в культурном салоне, что ты художник-реалист. Приличная публика в приличном салоне (допустим, у Беллы Левкоевой) просто не поймет этого. Быть художником-реалистом, точно так же, как быть анархо-синдикалистом или ленинцем, было нелепо, невежливо и несовременно. Общество склонно было поощрять разнообразные отвлеченные убеждения, не наносящие вреда социуму (так, например, изрядное количество артистов позиционировало себя как буддистов); общество приветствовало художников-минималистов, дадаистов и абстракционистов, но любая конкретизация взглядов – политическая или художественная – выглядела бестактно.

Люди в салонах употребляли термины «прогресс», «цивилизация», «либерализм» – но употребляли их осторожно, так, чтобы, не дай бог, эти слова не сложились в какую-нибудь директивную программу, не стали теорией и учением. Греха от этих теорий не оберешься. Боролись, разумеется, за цивилизацию, но несколько генерализуя это понятие, не связывая это понятие с конкретным учением. Какая такая цивилизация? – мог бы спросить иной читатель. Как это «какая»? Прогрессивная, разумеется, ответили бы ему. Говорил о цивилизации Борис Кузин, говорил о цивилизации Чарльз Пайпс-Чимни, и Ефим Шухман не одну колонку посвятил цивилизации и прогрессу, но если бы читатель задался целью отыскать, какую, собственно, философскую концепцию излагает автор, – читатель бы ответа не обрел. Ведь и Маркс, и Гитлер тоже употребляли слова «цивилизация» и «прогресс», и Кант с Гердером тоже, и даже Мао с Фиделем Кастро, не говоря уж о Сартре и Джордже Буше. Так какую именно концепцию излагает автор или, может быть, он создал новую, оригинальную? Таковой не наблюдалось.