Читать книгу "Учебник рисования. Том 2"

Паладин свободы повторил вопрос. И опять никто ничего не сказал.

И вой, надрывный волчий вой огласил вдруг комнату.

Черная старуха вошла в круг бандитов, ничем не отличаясь от них – ни повадкой, ни обликом – и завыла. Она стояла в центре гостиной, сжав сухие кулаки, и выла. Из плоской ее груди выходил дикий монотонный вой: УУУУ!

– Ножом бей, – выла она, – ножом! УУУУ! Ножом! Вот этот у них главный! И этот! И вон тот – денежный мешок! Бей его! УУУУ! Пырни его! В живот бей!

– Этот, значит? Или тот?

– Товарищи, – сказал бандитам Соломон Моисеевич, – мы искренне сочувствуем вашей борьбе. Да, кхе-кхм. Сочувствуем и восхищаемся вами.

– Не скажешь, дед, кто здесь главный, – тебя первого зарежем.

– Главный? – Рихтер не понял вопрос. – Какой главный?

– Что, нет главного? Всех будем резать?

Пленники оторопели. Нехорошо стало в гостиной на Малой Бронной улице, невесело.

VI

В это самое время Зоя Тарасовна выговаривала супругу своему Сергею Ильичу Татарникову упреки и ламентации. Семью Татарниковых не позвали на этот специальный вечер в квартиру Лугового, не позвали ни родителей, ни дочку их Соню. Зоя Тарасовна первую половину дня переживала молча, потом все же сказала несколько горьких слов.

– Не пригласили вас, Сергей Ильич, и правильно сделали. В приличное общество уже не зовут. Пьянство кому хочешь надоест.

– Для чего ходить туда? – спрашивал понуро профессор Татарников. Он понимал свою вину, но старался оправдаться. – Те же люди. Те же разговоры.

– Хоть на людей посмотреть, для разнообразия! – восклицала Зоя Тарасовна. – Так ведь и жизнь пройдет, людей не увижу.

– На меня смотри.

– Спасибо, насмотрелась. Подумали бы хоть о дочери своей, Сергей Ильич. Ведь там и Кротов наверняка присутствует.

– Кротов? Этот прохвост? Может, и к лучшему, что не пошли, – зачем негодяя лишний раз видеть?

– Эх, Сергей Ильич! – Нечего было добавить Зое Тарасовне. Глядела она на своего пьяненького супруга и качала головой. Вот так любая возможность, предоставленная судьбой, рушится в прах от нерадивости, лени, пьянства. И что сделаешь, сталкиваясь с хаосом?

VII

Струев сидел в глубине комнаты, откуда видел всех, и он глядел внимательно. Деньги, истраченные им на вооруженных людей, он считал истраченными не напрасно – ведь продюсеры вкладывают деньги в постановки спектаклей, в аппаратуру для концертов, в афиши. Сделанное сегодня он рассматривал как нужную часть общего плана – и ждал результатов спектакля.

Струев был богат – так, по крайней мере, он считал про себя до недавних пор; но богат он был разве что по сравнению с Александром Кузнецовым и Сергеем Татарниковым. Те деньги, что заработал он, для больших планов не годились. Инфляция, а в особенности бешеные деньги, которые стали зарабатывать политики и бизнесмены, сделали его богатство пылью. Устроить революцию на те два миллиона, которыми он (как он полагал) может распоряжаться, было столь же невозможно, как невозможно в современном искусстве создать произведение на холсте при помощи кисти и красок. Нарисовать-то можно, а дальше что с этим делать? Энди Ворхол, предприниматель в седом парике, символ современного творчества, сказал некогда: искусство – это бизнес. Пророческие слова! Ну какой же бизнес можно осуществить, намалевав на холсте красками? Современное искусство не может обойтись без спецэффектов, дорогостоящих инсталляций, индустрии вернисажей. Так и реальная политика нуждается в бюджете, распиленном на доли, приватизированных скважинах, коррумпированных губернаторах, обанкроченных и перепроданных заводах – одним словом, в деньгах такого размера, какие Струеву не снились.

Два миллиона – что можно с ними сделать? Дачу купить? И дачи хорошей на такие деньги уже не купишь. Скажем, Яков Шайзенштейн, куратор современного искусства, уже давно, между делом, прикупил ресторанчик, и деньги, задействованные в этом небольшом проекте, превышали те, что Струев хотел вложить в революцию, втрое. Даже большевики (в те времена, когда политика была дешевле), и те двумя миллионами обойтись не могли. Оттого и потребовались немецкие дотации, что своих капиталов большевикам не хватало.

Денег было мало, но, однако, некоторые деньги были – и Струев решил вложить их не в ресторан, не в дачу, а в революцию. Он решил так: некоторую часть истратить на спектакль, чтобы выявить реального лидера общества, понять будущий расклад выборов, определить место удара. Оставшиеся средства пустить на подкуп двух-трех влиятельных депутатов, лидера нейтрализовать, оседлать процесс выборов.

Как все, что задумывал Семен Струев, его новый перформанс казался дик, но Струев знал, что усилием и волей можно добиться многого. Три месяца он провел в поездках по стране, встречался с темными личностями, курировавшими красноярский алюминий, сбыт рыбы на Дальнем Востоке, нефтяные прииски в Нефтеюганске и Сургуте. Владельцы компаний находились в Москве, но что будет, если обезглавить эти компании? Теоретически компании должны сменить владельца или перейти к государству, которое давно представлено такими же капиталистами. Но что, если изменить принцип решительно и вдруг: обезглавить компании – и не передать их новому собственнику? Они окажутся во власти местных бандитов, понятно. Но если обанкротить компании и не выставить их на рынок, как прежде? Но если новое правительство переедет в Сибирь и вступит в войну с бандитами? Но если новый парламент, оказавшись в Сибири, потребует национализации добычи? Этот безумный большевистский план все больше захватывал Струева. Он встречался с китайскими колонистами, с рабочими владивостокского порта, нефтедобытчиками. Трудно, но можно – если действовать сразу по всем направлениям и неожиданно. Плохо, что один – но разве когда-нибудь он был не один? В том, что он – и только он – может так сделать, у Струева сомнений не было. Их всего-навсего много, повторял он про себя любимую присказку, а я – целый один.

В своих путешествиях Струев, сам того не ведая, повторил классический маршрут русского интеллигента, когда тот, возжаждав изучить реалии Отечества, отправлялся в глухие провинции. Иным достаточно было прокатиться по Ленинградскому шоссе, другие доезжали аж до Камчатки, но искомые доказательства горькой доли мужика получали все желающие. Получил их и Струев. Он с рождения помнил жизнь провинции, сейчас он увидел, что жизнь не изменилась, прибавилось только богатых воров. Больниц за двадцать лет не построили, библиотек не открыли, домов для рабочих не возвели. С тех благословенных пор, как Никита Хрущев, приехав во Владивосток, заявил: будем строить здесь Сан-Франциско – после чего отгрохал на сопках сто бетонных хрущоб, – с тех пор державная мысль эти убитые места не посещала. Разве что возвел богатый вор трехэтажный особняк с видом на бухту Золотой Рог, но его тут же застрелили завистники, и особняк пустовал.

«Вы бы дом под больницу приспособили», – сказал Струев, и люди, с которыми он разговаривал, посмотрели недоуменно. «А оборудование? А врачи? А ремонт? Нет, не подумайте, просвещение идет на восток семимильными шагами, вот, не далее как семь лет назад Открытое общество прислало сто компьютеров – чтобы воспитывать поколение менеджеров для портовых терминалов. Учатся ребята, в люди вышли. Еще тысячу экземпляров «Архипелага ГУЛАГ» прислали и труд Чарльза Пайпса-Чимни «Компас и кнут». Просвещение просвещает. Вы бы нам денег на музей дали», – сказали дальневосточные интеллигенты, почуяв в Струеве человека с планами. «И что делать с деньгами будете?» – «Есть у нас мечта, – робко сказала девушка со слезящимися от ветра глазами. – Понимаю, что несбыточно, но мечте не прикажешь – щемит сердце». – «О чем мечтаете?» – «Да вот хотим приобрести полотно Григория Гузкина “Пионеры”. Понимаю, что классик, знаю, что дорого, но если всем городом копить… Мы ему в Париж написали, он ответил: копите, подожду, зарезервирую картину за вами. Человек навстречу идет. Все бы так провинции-то помогали. Не дадите денег?» – «Не дам», – сказал Струев.

И на больницу не дам. Украдут. Все знали (и Струев знал), что один из богатейших людей страны Арсений Щукин официально зарегистрировал фирму в Сургуте и платит в этот город налоги. Куда деваются налоги с многомиллиардного состояния – было непонятно: больниц новых не было, а старые работали хуже, чем прежде. Город стоял убогий и кривой, лишь дом приемов корпорации Щукина, куда Арсений Адольфович прилетал раз в месяц, потрясал великолепием. Говорили, что архитектором здесь выступил сам Гери, тот гений, что проектировал музей Гугенхайма в Бильбао.

И Струев хотел понять, что за архитектор возвел русскую конструкцию – кто отвечает за перекрытия, отопление, фундамент. Ясно, что так сделала вся русская история разом, – но кто-то сегодня подталкивал историю, кто-то использовал ее механизм. Ясно, что эта дрянная конструкция регулируется силой вещей, но ясно также и то, что в этом механизме силы вещей присутствует какой-то важный болт, основная шестеренка – и она должна выйти из строя, хотя бы на время.

Чем дольше Струев ездил по провинциям, тем в большую зависимость он попадал от людей, мест, обстоятельств. При составлении своего стратегического плана ему следовало учесть особенности дальних регионов: именно на эти места Струев и рассчитывал. Когда провинциальные собеседники начинали излагать унизительные обстоятельства жизни, систему сложных договоренностей меж ними и мелкими местными властями, перечислять пункты существования, в которых они столь же бесповоротно зависимы от начальства, как от северной природы, делалось понятно, что разрубить систему отношений одним ударом невозможно. Начальство и система поборов были такой же реальностью, как климат, и такой же необходимостью. Если поборы не отдать, то мелкое начальство не сможет рассчитаться со своим начальством. В свою очередь, и мелкое начальство было бесповоротно зависимо от начальства чуть более крупного, и так далее, вплоть до Москвы. И безнадежно порочная и подлая схема отношений в обществе, которое движется своими первыми эшелонами к прогрессу, замыкалась на тощей бабке из Нефтеюганска, у которой – случись сбои в цепочке взаимных расчетов – отключат воду и электричество, перестанут топить и платить гроши, которые называют пенсией. И тогда бабка умрет на десять лет раньше срока, что отпущен ей обслуживать местное начальство. Жалеть такую жизнь, может, и не стоит, но попутно с обслуживанием начальства бабка нянчит внуков, пьет чай, смотрит телевизор – и ей хочется жить. И если некий человек называет себя гуманистом, он должен эту бабку защитить. А как это сделать, если угнетение бабки и доведение ее до могилы и есть условие ее существования. Струев старался вникнуть в схему отношений, присматриваясь, где рубить, – и не находил места для удара.

План Струева был бессмысленным. Мало того, что его практически трудно было воплотить – но именно населению, которое Струев тщился защитить, все эти манипуляции пользу не принесли бы. От этих манипуляций возникли бы неизбежная суета, новые поборы, ухудшение условий, которые плохи, но по крайней мере привычны. Население не хотело никаких перемен вообще. Пусть хоть на время оставят в покое – глядишь, и привыкнем, вот что слышал Струев от своих собеседников. Плохо ли, хорошо ли живем – а живем, оставь нас в покое, не тормоши, мы как-нибудь приспособимся, так же как приспособились к скверной погоде. Вот знать бы, что электричество у нас за долги не отключат, и ладно будет.

План Струева был вредным, поскольку (если бы хоть часть плана осуществилась) он пробуждал в народе то зло и бешенство, которое и будить особо не надо – оно всегда спит вполглаза. С этим народным озлоблением заигрывали политики-националисты, норовя привести мужиков в экстатическое состояние, напугать власть народным гневом – и войти с ней в долю, подобраться к местам кормлений. Публиковалось довольно листовок, зовущих к мятежам, авторы призывали провинциальных алкашей вспомнить Суворова и Кутузова, вспомнить гордость древних росичей. От таких призывов был один вред – разрушительный, разъедающий общество вред. В случайных компаниях, где Струев оказывался в провинции, он слышал пьяные разговоры и злые слова, видел перекошенные завистью и злобой лица; этим пьяным людям ненавистны были столичные воротилы, кремлевские дельцы, заграничные спекулянты. Мужики стучали стаканами, говорили, что все зло от Запада, что их поработили, и вот они гниют здесь – с толстыми кривоногими женами. Мужики, которые не могли донести до дома получку без того, чтобы не пропить половину, кричали, что их обокрали, – а если все по справедливости устроить, они должны владеть заводами и фабриками. Так же точно сидели они за этими столами пятьдесят лет назад, стучали стаканами и говорили, что зло от партийных ворюг, а если по справедливости – то премий за пьянство лишать не следует.

Обида на незадавшуюся жизнь и страх перемен в этой жизни, которая хоть как-то, да устроилась, – этот набор свойств был кладом для любого политика: с таким материалом можно вести любую агитацию. План Струева был такой же спекуляцией, как любой иной, и во многом он был хуже и вреднее, поскольку будил в людях злобу. Лучшие умы России давно договорились, что единственным путем может быть просвещение и труд – а не фантазия прожектера. Впрочем, план Струева возник именно тогда, когда массивная интервенция Просвещения привела к единственному возможному российскому результату: усилению чиновного аппарата. Сам того не сознавая, Струев еще раз описал путь по замкнутой кривой – тот, который уже был пройден всяким народовольцем. План был пустым, бесперспективным и вредным. И когда Струев старался вникнуть в детали своего проекта, он не мог их увидеть: перспектив не было.

Однако он не мог уже отказаться от плана. Он не мог оставить свою идею и вернуться к жизни артиста в Москве, то есть к вернисажам, ресторанным разговорам, галерейным интригам. Все перечисленное отодвинулось далеко в его сознании, он и не помнил, что когда-то был художником-концептуалистом, устраивал смешные представления. Единственной достойной задачей отныне он видел решение проблемы управления в России – а то, что решение не дается вдруг, его не останавливало. Он не мог согласиться с тем, что годы эволюции поправят дело. Система отношений, как он видел эти отношения в России, приведет только к одному: за искомые годы богатые станут еще богаче и превратят свою жизнь в подобие западной – за счет народа. Струев решил, что он этого не допустит.

План имел изъяны, нуждался в доработке. Необходимым и обязательным было лишь одно: выделить ядро власти и нанести удар в это место. На это у него сил хватит. Сумеет он и разыграть выборы в парламенте.

Как и всякое произведение искусства, его перформанс должен был катализировать процесс – разбудить возможности истории.

Струев не сомневался, что сделанного будет достаточно: и Бонапарт обошелся всего парой пушек восемнадцатого брюмера. И потом, даже проигрыш в данном случае будет значить многое. Струев разглядывал гостей и прикидывал, кто из них самый главный.

Он сидел в глубине комнаты и ждал.

VIII

– Господа, – обратился Маркин к собранию, – недоразумение – на пользу делу! Наша партия сотрудничает с освободительными движениями. Скажите, вы – граждане России? Избирательным правом обладаете? Объединим усилия. – И, высказавшись, старый диссидент понял всю нелепость своих слов: ни о каком союзе с головорезами речи идти не могло. Безумные лица товарищей по Партии прорыва отвергали всякую возможность альянса.

– Господа, – возвысил голос Тушинский, – мы можем договориться! Среди нас есть безусловно богатые люди, – он щедрым жестом отрекомендовал Щукина и Балабоса, – которые помогут решить вопрос. Уверен, вас заинтересует наше предложение.

– Вот у него деньги берите, – сказал Балабос про Щукина, – я все до копейки вложил в электростанции на Крайнем Севере, ничего себе не оставил.

– Остров в Северной Каролине, – спросил Щукин, – это теперь Крайним Севером считается? Не верьте ему, господа. Он в год три миллиарда из страны вывозит.

– Обратите внимание на его пиджак, – сказал Балабос, который в таких вещах разбирался, – один пиджак десять тысяч стоит. А что в карманах пиджака, вообще никто не считал.

– Что в карманах? Акции в карманах! – заорал Щукин. – А кто за акции платить будет? Ты, что ли?

– Заводы продай, – сказал бездушный Балабос.

– Какие заводы?! – И лицо Щукина исказилось. – Там нет ничего! Купи, если хочешь! Ты лучше электростанции продай!

– Какие электростанции?!

– Кстати, – сказал Павлинов, поглаживая ушибленный живот, – зачем деньги, если есть искусство? Авангардом не увлекаетесь? Розочка, может, им Малевича предложить?

– Нет Малевича! – воскликнула Кранц высоким голосом. – Нет ничего!

– Как это нет? – изумился Павлинов. – Сам видел квадратики!

– Ненастоящее это, фальшивое!

– Фальшивое? – ахнул Кротов. – Совсем фальшивое?

– Наполовину! – и Роза Кранц засмеялась истерически. – Нет никакого Малевича! У Ситного спросите!

– Я-то здесь при чем, – развел руками румяный Ситный, – это все Потрошилов.

– Возьмите мои холсты, – сказал щедрый Пинкисевич, – все без обмана: серое на сером. Метафизика плоскостей.

– Кому твоя мазня нужна! – Истерический смех Кранц ошеломил художника.

– Здесь присутствует спикер парламента, – доверительно сообщил бандитам Борис Кириллович, – он, полагаю, смог бы удовлетворить ваши требования. Вам, вероятно, желательно решение политических вопросов? Вывести войска из Гудермеса, не так ли? Герман Федорович сделает.

Главный паладин свободы пожал плечами, ему была безразлична судьба Гудермеса.

– Не распоряжаюсь я войсками-то, голубчик, – сказал Басманов, – другие люди командуют.

– А парламент на что? – Гражданское чувство осветило черты Бориса Кирилловича. – Проголосуем!

– Голосуй не голосуй, – сказал грубый Басманов, – болван ты, Кузин.

– Зачем парламент, есть высшие инстанции. – Бештау включился в дискуссию. – Обратимся непосредственно в ООН. С вашими связями, Голда.

– Прекратите! Никого я в ООН не знаю!

– Не решает ничего ООН, – заметил Басманов, – прогорела лавочка.

– Используем голос независимой прессы, – сказал Кузин людям в черных масках, – вас интересуют периодические издания? Вот она, – Кузин указал на Юлию Мерцалову, – ваши воззвания опубликует!

– Неужели, – улыбнулась ему Мерцалова, – я решаю? Ваш хозяин распоряжается, – и Юлия Мерцалова ласково поглядела на Розу Кранц, – у него акции газеты. Вы его попросите, милочка.

Никогда Розу Кранц не именовали милочкой; она поперхнулась и крикнула:

– А у вас кто хозяин? Знаем, на кого работаете!

– Скажите, – поинтересовалась у хозяйки дома Голда Стерн, – у вас есть фамильные драгоценности? Помните, рассказывали, что происходите из купеческой семьи? Под полом держите, да?

– Вы напрасно не реагируете на мое предложение, – рассудительно сказал Тушинский бандитам, – следует внимательно рассмотреть финансовую сторону вопроса! У наших бизнесменов есть запасы. Мне доподлинно известно! Надо внимательно присмотреться к их отчетности. Ха-ха! Знаем, как вы платите налоги! Не отсиживайтесь в стороне, господа капиталисты!

– Чужое легко считать, – сказал Балабос, а Щукин добавил:

– Отдай сначала что взял.

– Не было ничего!

– А на правое дело? Налево пустил капиталы?

Люди в масках поворачивались на каждую реплику.

И тихо стало.

А потом завыла черная старуха, страшно, волком завыла. УУУУ!

– А ну, назад, – сказал Луговой негромко.

Он встал со стула, подошел к старшему в банде.

Человек с автоматом вскинул дуло в лицо Однорукому Двурушнику, но тот, не изменив выражения сухого лица, отвел дуло в сторону и повторил:

– Назад, я сказал.

– Сядь, дурак, – это было сказано Тушинскому. – Живо на место!

И Тушинский сел, мучнистое лицо пошло пятнами.

– Сидеть смирно! – Это уже было в сторону Кротова, хотя Кротов и не пытался взять ситуацию под контроль. Сказал это Луговой автоматически, начав распоряжаться, не мог остановиться. – Ну-ка, рот закрой, – это Розе Кранц. – Прекратите паясничать, – это Бештау. – Замолчите, в ушах звенит, – это Щукину с Балабосом. И отдельно Ситному: – Стыдно, Аркадий Владленович.

Прямой, сухой, спокойный, Луговой стоял перед бандитами.

– Левкоева ко мне. Связь, быстро. Я сказал: быстро.

И страшный горец протянул Луговому трубку мобильной связи.

Через минуту смятенный Левкоев был в гостиной; он подошел к Ивану Михайловичу, и Луговой поглядел на Тофика строго.

– Разберись.

Тофик повернулся к бандитам. Рассказывали иные перепуганные интеллигенты про становление империи Тофика Мухаммедовича, говорили, что политы его миллионы кровью. И эта мысль посетила сегодня некоторых из гостей, когда они глядели на лицо бизнесмена. Волновался Тофик Мухаммедович, неловко ему было перед соседом.

Боевики в масках (сотрудники и служащие Тофика Мухаммедовича) шумно оправдывались: несомненно, вышла ошибка. Они хотели как лучше, старались. Им было сказано некоей старухой, что их нанимают в качестве актеров для театральной постановки. Так и сказали – домашний театр. Вот, поглядите, и патроны холостые. Какой старухой? Да ходила тут по дому одна такая старуха, где она? Да, где она, ваша старуха? Ах, ушла! Правду говорим, хозяин, для искусства старались. Теперь на банкеты чего только не заказывают: один бизнесмен на дачу кордебалет Большого театра выписал, и ничего – приехали, сплясали. А другой из Италии певца Паваротти приглашает на выходные – и пожалуйста, прилетает, поет соловьем. Ну, если платят, чтоб пугали, – значит, надо так, мало ли кому что нравится. Некоторые вообще в специальные салоны ходят, чтоб их ремнем пороли. Платят – так, пожалуйста, можем и ремнем. А хотите – автоматом. Ах, мерзавцы, так вам еще и заплачено? У чужих, значит, деньги берете? Мало я вам башляю? Мало? Нет, ты скажи, сука, мало? Пардон, господа, как еще разговаривать с челядью? На стороне бабки ищете, мерзавцы! До чего докатились! В асфальт закатаю!

Прогрессивные дебаты были скомканы, гости не проявили даже интереса к остаткам пирога, даже отец Павлинов отказался. Поколебался, но есть не стал. Повертел в руках кусочек, положил на блюдо – не то настроение. Один за другим откланивались гости, унося домой воспоминания о странном вечере.

– Какой ужас, Семен, неужели вы этого хотели?

– Это из лучших перформансов, Алина. Я не обнародовал авторства, должны быть и безымянные шедевры.

– И что дальше?

– Посмотрим, Алина.

– Но планы есть?

– Авангардное произведение должно попасть в музей. Осталось построить музей.

37

Если художнику покажется однажды, что уже нечего добавить к сделанному и творение совершенно, найдется много способов избавить его от этой иллюзии.

Такому художнику можно указать на качество цвета в картинах Чимы ди Конельяно, на упругую линию Леонардо, на картины Ван Гога, которые непонятным образом вызывают у зрителя сердцебиение. В каждом из великих произведений есть особенное свойство, доводящее выразительность до предела, – и эти свойства не сходны меж собой, поскольку всякой картине и всякому мастеру присуще нечто особенное.

Когда художник учится рисовать, он, разумеется, учится разным аспектам ремесла и тщится соединить их в одной вещи. По всей видимости, совершенство – это такое состояние картины, когда всякий ее компонент: замысел, композиция, цвет, рисунок – выполнен в превосходной степени. Вообразить себе картину, которая бы сочетала все искомые особенности и воплощала их в лучшем виде, невозможно. Подобных произведений мир не знает вообще.

Если цвет в картине исключительно ярок и красив и мастер мнит свою работу непревзойденной – он совершает ошибку. Когда пылкие фовисты или экспрессионисты (например, Вламинк или Нольде) покрывали холсты отчаянными разноцветными мазками, они могли претендовать на небывалое качество цвета, но рисунок, необходимый для их произведений, ничем особенным не поражает. Напротив, если рисунок безупречен, линия легка и стремительна, то цвет подчас играет вспомогательную роль, иногда он не особенно выразителен (так случается в картинах великого Пикассо). Те редкие случаи, когда сама композиция становится непревзойденным достижением (как у Брейгеля и Микеланджело), вероятно, ближе всего к совершенству; во всяком случае судить о качестве рисунка и цвета в этих вещах затруднительно, настолько все подчинено общему замыслу. Но если у кого-то достанет дерзости анализировать цвет у Микеланджело, изолируя его от плафона капеллы в целом, он должен будет признать, что невероятных колористических достижений композиция не являет.

Такой анализ произведений вульгарен – нельзя разъять целое на составные части. Микеланджело пользуется тем цветом, какой ему необходим, а если бы Эмиль Нольде однажды попробовал усложнить свой рисунок, то куда бы он поместил свои бурные мазки? Более того, всякий художник обладает собственным рисунком и собственным цветом – именно их нерасторжимый сплав и делает этого художника неповторимым. Так особенный рисунок Ван Гога дополняет особенный цвет Ван Гога.

И, однако, никакая практика не в силах отменить наличие природы, где совершенство рисунка, цвета, композиции и замысла явлено безусловно. Никакие примеры не могут затмить главного примера, и присутствие того главного художника, которого именуют Творцом, заставляет думать, что соединение объективных совершенств возможно. Всякий художник полагает, что, коль скоро однажды это единение случилось, оно может состояться снова – в принципе, основания для такого рассуждения есть.

В свете сказанного любопытно было бы узнать мнение главного Творца о своей работе; из сохранившихся свидетельств известно, что он часто выражал недовольство. Многое действительно получилось убедительно: цвет безусловно хорош, и рисунок выполнен исключительно. Что касается замысла – он прекрасен. Возможно, композиция была неудачной. И художник не оставляет усилий, он улучшает ее постоянно; результаты не потрясают, но работа идет.

Всегда можно сделать что-то еще. Последнее слово еще не сказано. Любая гармония есть лишь временное равновесие противоречий – скоро оно будет утрачено. Картина Брейгеля «Нидерландские пословицы» учит нас этому: гармония мира есть набор неправильностей, не больше. Такая гармония вечной быть не может. Работу следует продолжать, не обольщаясь достигнутым результатом. Величие замысла регулирует работу художника.