Читать книгу "Учебник рисования. Том 2"

IV

Две дамы (одна в красных колготках, другая – в оранжевых) выразили эту мысль с прямотой, достойной Троцкого.

– Ни мира, ни войны, – сказала авангардистка Роза, – армию вывести, а торговлю вести.

– Открыть широкую дискуссию, – сказала правозащитница Голда. – Собрать в горах журналистов всего мира, построить в Чечне пресс-центр, пятизвездочные гостиницы, издать альманах «Горняя совесть».

– Помилуйте, – сказал ей Луговой, – мы это и делаем. Гостиницу пока не построили, но фундамент заложили.

По многим приметам, в горах шла гражданская война; если посчитать, что в годы советской власти образовался так называемый советский народ, если учесть, что добрая треть чеченцев давно ассимилировалась в русских городах, то народ они представляли. Гражданской войной можно было именовать события в Афганистане, Ирландии, Курдистане, Колумбии и т. д. Одна часть населения убивала другую – и имперское начальство сетовало. Партизаны скитались по горам, стреляли из-за угла в солдат регулярной армии, прятались по домам сочувствующих. Все вышеперечисленное – вещи обычные, и тем не менее было нечто непонятное в их сегодняшнем употреблении. Тактикой и принципом вербовки сторонников войны походили на гражданские, а гражданская война есть любимое средство революции. Идеологи революций минувшего века считали гражданскую войну главным методом разрушения старого мира. Перманентная революция должна была идти по миру именно в виде гражданской войны – как же иначе? Гражданская война, воспетая во всей своей жестокости Марксом и Троцким, должна была утопить старый порядок в крови. И Маркс, и Троцкий внимательно относились к тому, чтобы крови и террора было достаточно для достижения целей; стоило гражданской войне пойти на убыль, как Троцкий расстраивался. И вот парадокс: крови на современной гражданской войне проливалось достаточно, однако старый порядок от этого не страдал. Очаги гражданских войн, тлеющие в провинциях Империи, перманентную революцию не торопили. И даже напротив.

И вот какой вопрос странен: почему испанская гражданская война была никому не нужна, а чеченская гражданская война нужна всем?

Революция, возникая, причиняет неудобство цивилизации тем, что разрушает связь в экономической цепочке, ломает договоренности. Революция – в этом ее смысл – заменяет цивилизованный обмен иным методом распределения, кладет предел рыночным отношениям. Представители цивилизации боятся того, что собственность будет разделена по новому принципу, а старый будет отменен. Этим досадила миру Октябрьская революция – она испортила порядок ведения бизнеса. И мир научился мстить революционным режимам именно экономическим путем. Стоит прийти к власти опасному социалистическому фантазеру, и можно быть уверенным: цивилизованные люди введут разнообразные эмбарго на торговлю с таким мерзавцем. Он хочет изменить порядок вещей – значит, будет исключен из общей связи вещей. Так мудрые банкиры поступали с Кастро и с Альенде. Не давать врагам порядка денег, не покупать у них олово, сахар, медь – пусть мрут с голоду! Они не признают власть рынка? Мы им покажем, что это за власть! А вот с партизанско-бандитскими освободительными движениями так не обращались. Поразительно то, что локальные очаги свободы никто экономическими санкциями не душил – эмбарго не вводили, но напротив того, деньги в эти огневые точки отсылали немереные. И сами очаги свободы рынок и систему обмена не отменяли, наоборот, жестко контролировали бесперебойность ее работы. Чеченские и афганские люди с автоматами были великолепными торговцами и предпринимателями. И банкиры, портфельные инвесторы, президенты корпораций не спешили с осуждением этих гражданских войн. По всей видимости, угрозы рынку национально-освободительные движения не представляют. Почему с Кастро никакой торговли нет, а из Афганистана (Колумбии, Чечни) идут караваны героина в мир, все об этом знают, но караваны идут, и никто их не останавливает? Почему экспорт меди в республике Альенде был заблокирован, а финансовые потоки в Колумбию или Чечню идут непрерывно?

Совсем иное дело, что эти бурные финансовые потоки не решали вопрос с независимостью и прекращением военных действий. Казалось бы, на затраченные деньги можно вылечить раненых, выкупить пленных и построить новые дома – но Чечня как была в руинах, так в руинах и осталась, Афганистан не покрылся сетью больниц, школами, госпиталями и университетами. Куда-то эти деньги ушли, и ушли, видимо, не зря, поскольку тратили их люди, не склонные относиться к деньгам халатно. Но вот куда эти миллиарды делись?

Люди искушенные давно догадались – куда. Собственно, это даже особенно и не скрывали. Тысячи коммерсантов помельче и сотни коммерсантов покрупнее вели свои дела в южной России с учетом чеченской войны и благодаря ей. Чеченская война использовалась в качестве инструмента управления финансовыми потоками, и это было совершенно логично, все войны так используются. Особенность данной войны состояла в том, что она была искусственной – то есть ее подкармливали, для того чтобы оборот обмена цивилизованного общества функционировал лучше. Прекраснодушные интеллигенты умилялись повстанцам и их непримиримости – однако мир в целом умиляться не может, занятие это сентиментальное и бесполезное, мир всякую вещь должен использовать для того, чтобы из вещей производить силу вещей. Когда говорится, что в истории нечто произошло в силу вещей, имеется в виду лишь то, что вещам была сообщена некая сила, – и сделать это можно только разумным путем. К природным явлениям следует отнестись внимательно и извлечь из них не поэтические настроения, но выгоду. Потребность дикаря в свободе должна в условиях империи получить полезную социальную направленность. Повсеместно, в каждом пункте мира, где свободолюбивые инстинкты населения вырывались на поверхность жизни, общество использовало эти инстинкты с той же рациональностью, с какой энергия воды используется электростанцией. Превратить гражданские войны в войны империалистические практически означало то, что энергия борца использовалась для решения финансовых вопросов; и в этом не было никакого противоречия. Борьба шла своим чередом, люди стреляли из засады, взрывали поезда метро, резали горло (то есть осуществляли деструктивные действия), а параллельно с этим и благодаря этому другие люди осваивали алмазные шахты, нефтяные скважины, алюминиевые карьеры (то есть совершали конструктивные действия). Бурный поток подмывает берега, но двигает турбины. Сами чеченские бойцы, прыгающие, подобно козлам, по горным кручам, не удивлялись, узнавая, что их соплеменники живут в столице, торгуют с неверными и от этой торговли делаются миллионерами. Впрочем, богатство изворотливых чеченцев было лишь параграфом в большом контракте – а именно зарплатой менеджера среднего звена богатой корпорации. Некие деньги действительно оседали в чеченских руках, но лишь потому, что в результате деятельности всего концерна реальные игроки получали многие миллиарды и власть. Некие махинации действительно происходили на фронтах (генералы торговали с противником оружием, продавали и выкупали пленных, снабжали журналистов ложной информацией за деньги), это были обыкновенные доходы вороватых снабженцев, неизбежные при создании большого предприятия. Правозащитники, сетующие на эти побочные доходы, были подобны людям, которые негодуют потому, что при строительстве небоскреба подрядчик украл кафель для своей ванной комнаты. Ну, украл – так что с того? Люди, задумавшие строительство, вложили кражу кафеля в расходную статью. Так и сама деятельность правозащитников, и муки пылких интеллигентов были заложены в качестве необходимой составляющей в общий проект. Репортажи и разоблачения лишь придавали турбинам ускорение, и природное свободолюбие лучше и качественнее выполняло назначенную функцию. В частности, гонорары Голде Стерн платил журнал «Дверь в Европу», существующий на деньги Тофика Левкоева, те деньги, которые ковались в чеченских горах с интенсивностью, превосходящей действия отрядов повстанцев и карателей. Так и колумбийские наркопартизаны, и курдские сепаратисты, и ирландские боевики выполняли возложенную на них миссию усердно и самозабвенно, а совестливая интеллигенция подбадривала их, чтобы они не расслаблялись, не отвлекались, трудились на благо цивилизации и дальше. Свободолюбие играло роль природной энергии, военные – роль снабженцев, интеллигенция – роль контролера на производстве, следящего за тем, чтобы рабочий не отходил от станка. И завод работал.

Соломон Моисеевич воскликнул:

– Кавказ – это русский Парнас! – и собрание гостей на Малой Бронной подивилось энтузиазму старого философа. Ну чисто дитя! И как он такой сохранился? Но есть в этом особый романтический шик – Парнас вспомнил дедушка, это же надо! Бурки, папахи, шашки – ах, есть в этом особая прелесть! Цок-цок-цок – лошадки едут, и девушки собирают цветы по склонам холмов. И увидели гости снежные вершины в облаках, селян, слагающих саги, героев, что поют гимны. До Малой Бронной улицы донеслись даже отдельные строчки их гимнов. Ах, благозвучно поют селяне! Нельзя ли чуть погромче – не слышно!

– Пошлем русских поэтов в командировки! – воскликнула Голда Стерн, обращаясь всем своим лицом к Тушинскому. – Пусть пишут поэмы о Кавказе. Пусть стихи о горцах слагают!

– Застрелят, – сказал осторожно Басманов, – а у нас и так поэтов мало.

Тушинский не ответил – прикидывал. Поэтов было не жалко; однако, выступая много лет в защиту казахских школьников, он не мог пожертвовать русскими поэтами. Должна быть последовательность у политика. Захотят – сами поедут. Посоветовать – можно.

Рихтер, безусловно, имел в виду только хорошее. Он сетовал, что локальное горское свободолюбие, некогда милое сердцу русских поэтов, ныне растоптано солдатским сапогом. Он относил это печальное событие на счет особой озлобленности империи в период ее заката. На деле же это означало лишь то, что империя использует свободолюбие горцев иначе, чем прежде. Общество использует энергию дикаря всегда, но по-разному. Стихи и поэзия на определенном этапе были достаточным продуктом – больше цивилизация из природной энергии свободы извлечь не могла. На новом этапе извлечь из этой энергии можно гораздо больше. Рациональное использование природных ресурсов – вещь не новая. Скажем, можно по-разному относиться к воде: любоваться игрой волн, носить воду ведрами для хозяйственных нужд или приспособить течение реки для электростанции. До возникновения электростанций воду использовали тоже: мыли руки и стирали белье; потом научились двигать энергией воды машины. Желание горца перерезать горло неверному и сохранить свой аул в девственной дикости – желание понятное и некоторых умиляет; вопрос в том, что можно из этого горделивого желания извлечь. Энергия расходуется та же самая, вещи используются те же самые: горец, кинжал, горло. Но в одном случае юный стихотворец пишет поэму, в другом строится промышленный гигант по добыче нефти, грузовые терминалы, газовые трубы, танкеры, бензоколонки, загородные виллы, дворцы в средиземноморских бухтах – а в итоге строится фрагмент большой империи, которая неизмеримо важнее поэмы юного лирика. Здесь важно не потерять исходный материал, а именно природную энергию горца. Горец должен испытывать приступы свободолюбия постоянно, он не должен уставать, как не устает вода течь. И солдаты (молодые ребята, которые убивают и которых убивают), и генералы (как продажные, так и непродажные), и гражданские правозащитники (пылкие и совестливые) призваны поддерживать в горце его свободолюбие. Общими усилиями они сохраняют необходимую для общества энергию.

Подобно огню в газовой горелке, что разгорается ярче, если повернуть вентиль, энергия свободолюбия вспыхивала в Розе Кранц и Голде Стерн, едва дискуссии касались определенных вещей: войны в Чечне, квадратиков на холсте, ущемленных прав интеллигенции, последствий сталинизма. Дамы загорались мгновенно – и яростно кидались в споры. Казалось, впрочем, что вентиль открывают в них попеременно: огонь свободы ярче вспыхивал то в одной, то в другой. Сегодня был день горения у Голды.

Она схватила Ефрема Балабоса за рукав, привлекая его внимание.

– Вы финансируете Тушинского? – спросила Голда Стерн запальчиво и настолько бестактно, что сосед Балабоса, банкир Арсений Щукин, рассмеялся. – Вы обязаны финансировать партию Тушинского, чтобы остановить бойню в Чечне.

– Ну, милая моя, – сказал Балабос, – как вы вопрос ставите некорректно. Убиваю я их, что ли?

И коллега Балабоса, банкир Щукин, подмигнул своему товарищу.

IV

Энергия свободы используется так.

Чеченцы участвовали в переделе собственности, захватывая предприятия и передавая их нужным людям, взрывая дома, чтобы приводить к власти нужные партии, которые поднимались на борьбу с терроризмом. Чеченцы сравнивали себя с волками – по степени вольности и отваги – и, подобно волкам, выполняли необходимую биологическую функцию: съедали слабых и больных, проводили социальную санацию. С помощью чеченцев предприимчивые государственные мужи решали такие вопросы, на решение которых мирным путем ушли бы годы. Некоторые пылкие чеченцы полагали, что действительно борются за свободу и, сталкиваясь с российской государственностью, используют ее слабости и пороки. Им казалось, что они используют коррумпированных политиков, продажных генералов, циничных журналистов, им казалось, что они – внутри порочной социальной ситуации, и они научились использовать ее порочность в своих целях. На самом же деле они находились внутри исключительно здоровой социальной ситуации, которая использовала элемент коррупции для созидательной работы. Сталкиваясь с депутатом-взяточником, генералом-казнокрадом, узнавая из верных источников, что и министры берут взятки, свободолюбивые герои-партизаны думали, что они раскусили механизм системы; на деле же и они, и генералы, и министры выполняли общую работу – грязную, но жизнестроительную. Партизаны мнили, что узнали принцип работы машины, но они видели только часть этой машины и делали вывод на основании изучения трех шестеренок. На самом деле машина была гораздо больше и работала на иных основаниях.

Как говорил в свое время великий европейский тактик Адольф Гитлер: они пугают меня двадцатилетней партизанской войной! Я в восторге от такой перспективы! Это позволит держать цивилизацию в постоянной боевой готовности.

С тех пор цивилизация усвоила и практически использовала этот совет. Так называемое общество (в лице правозащитников, с одной стороны, и государственников – с другой) не до конца осознавало то благо, что несли ему чеченские боевики. Отвлекаясь на теракты и сочувствуя неизбежным жертвам, общество наивно полагало, что следует смертоубийству положить конец. Лишь трезвые личности, вроде Тофика Левкоева, получавшего стабильную прибыль и делившего эту прибыль с администрацией президента, называли боевиков просто: сотрудники. И цивилизация, разумеется, была солидарна с Тофиком, а не с т. н. гражданским обществом.

Использование локальных войн в государственном хозяйстве имеет ту особенность, что всегда дает возможность критиковать соседнее государство за жестокость по отношению к собственным повстанцам. Мы убиваем наших бандитов за дело, а вы своих партизан – по произволу. Политики называют такую критику «двойным стандартом». В самом деле, почему арабских террористов можно убивать, а чеченских нельзя? Зачем вы делаете вид, что жалеете этих бандитов, если не жалеете своих? Дело лишь в конкурентной борьбе: всякое государство стремится лишить соседа-конкурента его природных ресурсов, выкупить запасы руды, присвоить нефтяные скважины. Свободолюбие есть один из необходимых природных ресурсов, и борьба за него идет на тех же основаниях, что и за нефть. Не освободить грязных чеченских мужчин, но запретить использовать их энергию на внутреннем рынке – вот простая цель критики чеченского конфликта извне.

Пустить свободолюбивую энергию на пользу порядку – это тот же принцип использования прирученных дикарей, что был в свое время отработан на примере авангарда в музеях. Никакой товар не идет так ходко, как свобода; ничто не регулирует рынок так хорошо, как декларация независимости. Бóльших ревнителей консерватизма, чем авангардисты, цивилизация не изобрела. Метод настолько хорош, что его стали применять повсеместно. Авангардное искусство способствует стабилизации общества, укрепляет мещанский салон; свободная любовь охраняет институт брака; борьба партизан за независимость необходима обществу для дальнейшей консолидации и стагнации. Чеченские боевики и колумбийские партизаны просто являются авангардистами и самовыражаются.

Цивилизация содержит их, оплачивает их труд и выставляет на обозрение в телевизоре по тому же самому закону, по какому она содержит и выставляет хамоватого художника-авангардиста, наркомана-рокера, прогрессивную актрису, накачанную героином. Все они – преданные слуги прогресса, им только выпала такая особенная служба.

Терроризм и есть политический авангард сегодняшнего дня – прирученный в целях строительства большой Империи. Другого политического авангарда не требуется – этот выполняет все необходимые действия. Вредной теории – минимум, мобилизация общества – налицо. Досадно, что случаются убийства, но, согласитесь, как без них? Вы ведь не требуете, чтобы художник испражнялся на сцене, а фекалии его вовсе не пахли? Искусство требует жертв, а искусство политики требует жертв человеческих – тут уж ничего не поделаешь. А иначе прогресса не будет – ни в искусстве, ни в социальном строительстве.

Понятно, что победить партизаны не могут – никому данная победа не нужна. Подавлять их сопротивление тоже не требуется. Ни палестинские боевики, ни колумбийские наркопартизаны, ни корсиканские сепаратисты, ни чеченские бандиты, ни арабские террористы никогда не победят по той же самой причине, по какой художник, рисующий кляксы и полоски, не отменит существование буржуазного салона. Как отменить салон – а где продаваться тогда, граждане? И неприязнь к антиквариату (читай – коррумпированному прогнившему государству) сменяется у авангардиста здоровым чувством сотрудничества. Антиквариат продается своим чередом, а свободолюбивые загогулины – своим чередом. И в конце концов свободолюбивые загогулины тоже станут предметом антиквариата, придет час и для них; сядут творцы, те, что недавно испражнялись на трибуне и писали матерные слова на стенах, сядут они среди богатых ценителей прекрасного в пиджаках от Армани – и заговорят о политике. Придет час, и Джереми Адамс, Ясир Арафат, Наджибулла и Басаев с Закаевым сядут среди цивилизованных людей в двубортных пиджаках с Севил-роу, закурят сигары, поведут неторопливую беседу об искусстве.

Террористы не будут побеждены федеральными войсками никогда, а благополучный музей не отменит существование ручного бунтаря в искусстве. Важно договориться о пропорции прибыли – и только. И договорились. Не закрыть рынок и музей хочет свободолюбивый авангардист, но участвовать на рынке подобно Ренуару, Фрагонару и Рубенсу. Не освободить свой народ хочет храбрый человек с автоматом, а добиться равных прав на несвободу с другими фигурантами рынка. А ему объясняют влиятельные люди: сенатором вас, господин с автоматом, мы не возьмем, нельзя. Но есть хорошая должность: символ свободы. Быть символом свободы интересно до тех пор, пока символ встроен в рыночные отношения.

Даже страшно подумать, что бы стало с носителем свободы, если бы он однажды выиграл героическую битву и освободился от ненавистного порядка вещей – мастер клякс и полосок остался бы в чистом поле, навсегда изгнав мещанский порядок, а боевик добился бы независимости своей гористой местности и оградил ее пограничными столбами. А дальше-то что делать? Коз пасти? Мазать квадратики до конца времен? Самосознание человека с автоматом (когда он окружен вниманием прессы и лично Голды Стерн), самосознание гражданина, совокупляющегося с хорьком (когда он окружен вниманием прессы и лично Розы Кранц), – в корне отличается от самосознания человека, занимающегося скотоложством или бандитизмом без публичного внимания.

Выгода взаимная. Свободолюбие нужно цивилизации как рычаг для управления экономикой, как стимул рынка, но и цивилизация нужна свободолюбцу – иначе какой же от свободы прок? Чеченский партизан и Открытое общество связаны так же, как авангардист и художественный рынок.

– Вот что следует сделать, – значительно сказала Голда Стерн, кладя ногу на ногу, и оранжевые ее колготы вспыхнули, точно знамя освободительной войны (подобно тому, как красные колготы Розы Кранц олицетворяли знамя революции), – вот что следует сделать: пусть наши банкиры… – но, бойко начав фразу, она не нашла, чем ее закончить. – Пусть наши банкиры, да… ну, сами понимаете, что они могут… наши банкиры, хочу я сказать… – Так порой случалось с Голдой Стерн, но она не видела в этом беды: сказанного должно было хватить – банкиры сами надумают, что им делать, им виднее. Но пусть знают, что мы ждем.

И Голда Стерн, и Роза Кранц, и все либеральное общество ждали – но ждали они не решения (поскольку решения не существовало), а новой инъекции, которая бы позволила не замечать происходящего.

Общеизвестно, что в целях предотвращения серьезного заболевания организму делают прививку против болезни – прививают ему вирус, но в слабой форме. Тем самым организм привыкает к данным микробам, и болезнь ему не страшна. Локальную гражданскую войну использовали в империи как вирус в разжиженном виде – в качестве прививки от настоящей войны. Так же, то есть в качестве прививки от революции, использовали салонный авангард.

Так либеральная империя привыкла создавать маленькие опасности, платить небольшой кровью за покой. Причем каждая новая инъекция должна была устранить последствия предыдущей – а организм просил еще и еще. Авангард, разжиженный и салонный, уже не будоражил мозги в нужной мере, надо иную инъекцию, радикальнее. После прививки авангарда надо прививать национально-освободительные конфликты, после них – гражданскую войну, но не много ли?

Постепенно прогрессивное общество стало наркоманом: оно сделало себе слишком много прививок и попало от них в зависимость. Авангард, и гражданские войны, и наркопартизаны, и локальные бандитские режимы – были выдуманы ради покоя и стабильности. И метод лечения, выдуманный однажды, показался надежным – еще прививку, еще! Развитие цивилизации (укрупнение корпораций, увеличение контроля, политическая коррупция) требуют постоянно повышать дозу впрыснутого свободолюбия. Цивилизация постоянно должна контролировать приток революционных настроений и направлять в относительно безопасное русло. Квадратиков мало – даешь перформансы, перформансов мало – даешь локальную войну! Еще больше морфия, еще чаще дозу! Пусть в горах бегают эти придурки с автоматами, пусть на сцене скачет этот болван с татуировками, ладно – лишь бы проценты со среднесрочных вкладов росли. Однако прививки стали значить больше, чем предполагалось, – общество, что называется, село на иглу. К тому же сказалось количество впрыснутой дряни: один Снустиков-Гарбо еще ничего, тысяча – хуже, а миллион? Хорошо, если миллион Снустиковых отвечает за культуру. А ну как за свободу? А дать Снустикову автомат? Организм вколол в себя больше вирусов, чем мог выдержать.

Так цивилизация стала жертвой своей собственной хитромудрой стратегии, попала в собственную ловушку.

Обласканный прессой убийца, которому цивилизованные дурни разрешают убивать и грабить ради эфемерного представления о свободе, ради того, чтобы иметь возможность отождествлять свою государственную идеологию со свободой, – он ничем не отличается от художника-авангардиста, обласканного прессой хама, которому разрешается делать глупости и гадости ради этой же эфемерной свободы. Оба – и бандит, и творец – самовыражаются. И цивилизованные репортеры и критики, вместо того чтобы сказать подонкам, что свободы в их дурацком понимании не существует, аплодируют отважным акциям.

И присматриваются к взрывам, сфотографированным на газетной полосе: что хотел сказать этим столбом дыма правозащитник? Так и в музеях, глядя на неотличимые друг от друга квадратики, задается зритель вопросом: а что хотел сказать художник? Анонимность, заложенная в природе авангардного творчества, позволяет манипулировать как взрывами, так и квадратиками: в зависимости от того, кто подпишется под содеянным, знак приобретает иной характер. Ах, значит, этот квадратик нарисовал Малевич, а не Мондриан? Совсем другое дело! Ах, этот взрыв, стало быть, взяли на себя арабы? И глядели на газетные полосы, и ждали: кто же возьмет на себя новое смертоубийство? Фундаменталисты? Национальные освободители? Кто нынче самовыражается?

Однажды цивилизация вдруг спохватывается: не много ли самовыражения развелось? Раньше пропорция соблюдалось, а теперь зашкалило. Не много ли воли ублюдкам дадено? Ради разумных целей, понятно, но все выгоды от дерзостных перформансов получают Балабос и его друзья, а нам что досталось? И обвиняет цивилизация свободолюбивых ублюдков; так наркоман обвиняет свой шприц, который своевольно вкалывает ему героин.

– Попрошу внимания! – Мучнистое лицо Тушинского налилось новой мыслью, набрякли мешки под глазами, лидер изготовился сказать спич.

Однако собрание не сумело познакомиться с новым предложением лидера Партии прорыва.

V

Казалось, что чаяния людей с Малой Бронной улицы сбылись, видения их стали явью – вот волшебным образом распахнулись двери гостиной, и вошли селяне из аулов, спустились бородатые люди с горных круч, несут они автоматы и стингеры, гранаты и пулеметы, улыбаются и говорят: здравствуйте, милые обитатели Малой Бронной улицы, мы к вам! Заждались, небось? Ну, вот мы и пришли!

Однако подобно тому, как не обрадуется зритель в музее, если авангардист станет испражняться не на сцене, а непосредственно зрителю в лицо, так же не обрадовались либеральные гости, когда толпа вооруженных людей – которым они сочувствовали всей душой! – вломилась в комнату.

Как попали они сюда? Некоторым из гостей впоследствии стало казаться, будто Марианна Герилья, черная старуха, скользнула змеей в прихожую и там возилась с засовами, гремела дверной цепочкой. Так ли это? – сказать теперь затруднительно.

Вооруженные люди вошли в помещение все разом – и в комнате стало душно, темно и страшно. Запахло потом. Отчего-то и мочой тоже, хотя вроде бы никто от страха не обмочился. Один из бойцов поднял ногу в тяжелом армейском ботинке и дал пинка Розе Кранц, причем сказал так:

– Толстожопая пилять! Подвинься, да?

Бойцы расположились по периметру гостиной, причем некоторые из них направили автоматы на гостей.

Драматический эффект их появления был несколько смазан нелепым поступком отца Павлинова. Протоиерей, откушав пирога (причем съел он как те три порции, что положила ему хозяйка, так и две порции своих нерасторопных соседей по столу), задремал и проспал дискуссию о свободе. Спал отец Николай, сложив полные белые руки на животе и слегка прикрыв веки, так что могло показаться, будто он прислушивается к прениям. Пробудился отец Николай от шума и, увидев горцев в папахах, оживился.

– Как, Алина, – воскликнул он, обращаясь к хозяйке дома, – вы нас кавказской кухней решили потчевать? Любопытно: начали мы со сладкого, не так ли? Откуда эти молодцы, дайте угадаю. «Тифлис» на Остоженке? Или «Колхида»? Что, будете прямо здесь, на открытом огне, шашлык жарить? Умоляю, не надо свинины! Баранина – в ней суть! Послушайте, молодой человек, а соус ткемали есть?

Человек, ошибочно принятый за официанта, ударил протоиерея прикладом в живот, и Павлинов замолчал. Он удивленно смотрел на официанта, не понимая, отчего шашлыкам предшествует столь необычная пантомима.

– Господа горцы! – воскликнула Голда Стерн; вентиль свободолюбия был открыт в ней на полную мощность и огонь горел ярко. – Рада приветствовать вас, паладины свободы!

Голда не раз писала в своих либеральных колонках, что, буде случится такое и вдруг столкнется она на горной тропе с отрядом партизан, и выйдет ей навстречу живодер-свободолюбец, борец за горные права, – случись такое, так не за оружием потянется ее рука, но за магнитофоном: взять интервью у свободолюбца. «Я, – писала в своих колонках Голда Стерн, – предвижу упреки: мол, как можно брать интервью у бандитов? Спешу уверить читателя, что журналист стоит выше политической конъюнктуры и грязной политтехнологии. Правда – вот наша цель».

Поскольку на горных тропах Голда Стерн замечена не была, то паладины свободы сами пришли на интервью в Москву, причем (враги политической конъюнктуры) они не старались произвести на журналистку положительное впечатление.

– Ах ты, пилять, – сказал командир паладинов, адресуясь лично к Голде Стерн, – ты пиросьтитутка позорная! Зарежу тебя! Убью, застрелю! – И он приставил дуло автомата к носу правозащитницы.

– Стоп, – прикрикнул на бандитов Балабос, – мы так не договаривались! Я вам отстегнул в прошлом месяце!

Дуло автомата взглянуло на него, и банкир замолчал.

Вооруженные люди были в черных колпаках с прорезями для глаз, из-под колпаков торчали потные бороды.

– Кто главный? – спросил старший паладин. – С кем говорить буду?

Собрание пленников пришло в замешательство: с одной стороны, в обществе равных, в демократической стране, все присутствующие, безусловно, равны в правах. Однако налицо были два лидера либеральной России – Тушинский и Кротов, – и хотя дискуссия и не выявила еще меж них победителя, каждый имел основания считать себя главным. Не исключено, что один из них – будущий президент нашей свободной страны; для чего мельчить его роль? Куда уж главнее? К тому же присутствовали в зале и люди состоятельные – Балабос и Щукин. Они вполне могли посчитать себя ответственными за ситуацию, привыкли разбирать серьезные вопросы. Ведь решали же они ежедневно судьбу бюджета страны – могли бы и сегодняшний случай разрешить. Немаловажно и то обстоятельство, что Михаил Зиновьевич Дупель, хоть лично и не присутствовал, был фигурой такого масштаба, что влияние свое распространял далеко – скажем, через доверенное лицо Розу Кранц. Как комиссар партии, могла и она проявить активность. И нельзя упускать из виду то обстоятельство, что правозащитница Голда Стерн связана с влиятельными гражданами мира: конгрессы, кворумы, конференции прогрессивного человечества – это вам не пустяк! За ней, может, Организация Объединенных Наций стоит, вам мало? В конце концов, имелся и хозяин квартиры Иван Михайлович Луговой, и если придерживаться территориального принципа, то главным был он. Присутствовал и спикер парламента, третье лицо в государстве, как ни крути. Министр культуры, возможно, и не обязан по роду занятий спорить с бандитами, но все же он министр! Словом, главных в комнате хватало – даже и не сразу сообразишь, кто главнее. Но никто не сказал ни слова.