Читать книгу "Учебник рисования. Том 2"

40

Дайте мне грязь, я напишу ею солнце, говорил Курбе.

Он имел в виду следующее. Никакой цвет не существует в отдельности, но все цвета становятся собой в зависимости от окружения. Умозрительно мы знаем, что существует красный цвет, мы знаем, что этому цвету присуще определенное эмоциональное содержание, мы отчетливо представляем, как этот цвет выглядит. Однако если поместить тот цвет, который мы своим знанием определили как красный, в окружение еще более ярких цветов, например алого, оранжевого и т. п., то красный цвет сделается более темным – при взгляде на картину мы скорее переадресуем те свойства, какими наделяли красный цвет, – алому, а сам красный сочтем более темным цветом; мы даже можем принять его за коричневый. В зависимости от соседства меняется характеристика цвета. Также изменение освещения, то есть придание цвету тональной характеристики, может изменить наше представление о нем. Очевидно, что в темноте красный цвет продолжает оставаться красным, предмет, окрашенный в этот цвет, своих свойств не поменял, но выглядеть красным он уже не будет, скорее – черным. Также и расстояние, то есть помещение между нашим глазом и предметом красного цвета определенного количества воздуха, меняет наше восприятие. Воздух имеет некий не вполне явный цвет (допустим, голубой), который, накладываясь на цвет обозреваемого нами предмета, меняет его. Чем дальше от нас искомый предмет, тем более цвет его подвержен перемене. Комбинация этих обстоятельств (соседство, освещение, расстояние) делают цветовую характеристику понятием относительным. Собственно говоря, это и лежит в основе правил валерной живописи, то есть изображения цвета в зависимости от обстоятельств его бытия.

Голландские мастера (в особенности мастера темных интерьеров) дали нам разительные примеры такой живописи. Искомый красный цвет на их полотнах мы можем опознать как таковой не сразу: он явится нам тускло-кирпичным, глухим лиловым или темно-бурым – в полумраке низкой комнаты, в северной стране, под неярким небом.

В изолированном виде цвет существует лишь в нашем воображении – и на иконах. Иконописцы изображали цвета как символы, вне зависимости от их реального бытия в природе. На иконах нет ни расстояния, ни атмосферы, а соседство не бывает случайным; в обратной перспективе созданы идеальные условия для сохранения цвета как символа. Однако, подобно тому как Сын человеческий должен был разделить с людьми земную жизнь и земную смерть, так и цвет, перейдя из иконы в светскую живопись, должен был пожертвовать своей определенностью. В новом времени сохранить себя в чистом виде никакому цвету не удалось – он перемешался со многими цветами и растворился в прямой перспективе.

И оттого, что, мимикрируя к обстоятельствам, цвет меняет свои характеристики, можно подумать, что абсолютного значения цвета более не существует. Однако это не так. Едва наш глаз идентифицирует тускло-кирпичный или бурый цвет как красный (просто такой красный, который претерпел изменения в связи со средой обитания), как в нашем сознании возникают все те характеристики красного, которые присущи цвету как символу. Цвет борьбы и страсти, созидания и непримиримости, он проявит себя, даже если ему пришлось предстать перед нами в виде тусклого, бледного, невнятного.

«Если нет голубой краски, я беру красную», – говорил Пикассо. Он имел в виду то, что художник выше обстоятельств. И вслед за ним позволено сказать: если нет красной краски – я беру любую. Подлинному колористу безразлично, каким цветом писать. Если значение красного от освещения, соседства или расстояния, или чрезмерно частого употребления (и такое бывает) – утрачено, это не значит, что свойства, которыми наделен был красный цвет, утрачены вместе с ним. Красный цвет может вовсе исчезнуть в природе, но символ красного сохранится. Роль красного будет играть другой цвет, вот и все. Задача живописца – как и полководца на поле боя – понять, какие силы требуется использовать сейчас. При правильном использовании всякий инструмент становится оружием.

Глава 40
Вой русской интеллигенции

I

Оранжевый абажур под потолком кухни, кремовые шторы на темных окнах, фаянсовые чашки, расписанные голубыми цветами: на кухне Кузиных было тесно и уютно, как и принято у русских интеллигентов советской формации. Впрочем, отчего же именно советской формации, разве сто лет назад было иначе? Так повелось в России давно: власть занимается душегубством и коварствами, народ терпит и пьянствует, а интеллигенция, совесть страны, собирается за круглым столом под мягким светом абажура, пьет чай и размышляет. Каждому сословию пристал свой уклад жизни: сатрапы и чиновники, те любят мебель карельской березы и особняки в сосновом бору; дебоширы-слесари, те предпочитают загаженные хрущобы с полированными сервантами и гардинами с бахромой; а люди интеллектуальные склонны окружать себя стеллажами книг, покойными креслами, уютными диванчиками, неяркими лампами. Так должен быть устроен быт, чтобы ничто не отвлекало, чтобы можно было присесть или прилечь с книгой, задуматься о главном, отхлебнуть неторопливо ароматного чайку, проследить, как дрейфует ломтик лимона от края до края синей фаянсовой чашки. Такого рода уединение не означает бегства от реальности – но напротив: именно уединившись, сконцентрировавшись на кардинальных вопросах, и может интеллигент принести обществу пользу. Случаются подчас в жизни людей умственных такие оказии, что приходится им забыть свой размеренный быт и отдаться ритмам иной, им не присущей деятельности. Но если случается такое, интеллигент тоскует, понимает, что напрасно променял абажур и стеллаж с книгами на коридоры власти и трибуны ораторов, – и тянет его обратно, в проверенный, ему принадлежащий по праву происхождения мир. Так тоскует и дебошир-слесарь по своему полированному серванту, если невзначай попадает в интерьер с карельской березой – его манит пошлое убогое бытие, нарочно для него, слесаря, придуманное. Уж коли предназначено тебе хлебать поганую водку и смотреть по телевизору футбол – не стоит искать иного счастья, отдайся радостям, для тебя специально придуманным. И тем более опрометчиво искать иного счастья интеллигенту, быт которого разумно организован.

Шипели блины на сковороде, булькал синий чайник, привезенный из Парижа, и Ирина Кузина, оглядывая свое хозяйство, говорила так:

– И не надо ничего больше. Зачем нам? Хоромы ни к чему, гарнитуры красного дерева не требуются. Кузин, он же бессребреник. Интеллигент. Простак. Его просят: приезжайте, Борис Кириллович, прочтите лекцию – он и едет. Хоть на другой конец Москвы, хоть в Берлин. Для него главное – учительствовать. И ведь никогда заранее не спросит, оплатят ему проезд или нет. Разве так денег накопишь? И не надо нам денег.

А Борис Кириллович Кузин, уткнув бороду в грудь, бурчал под нос:

– Пусть уж государственники или славянофилы получают большие оклады, мы как-нибудь обойдемся.

– Лишь бы на книги хватало, – сказала Ирина Кузина.

– Пусть уж государственники и славянофилы ходят по ресторанам, – продолжал Борис Кузин, – пусть они по курортам ездят, если им так хочется. А для нас – чашка чая на кухне, и довольно. Не привыкли русские интеллигенты по ресторанам ходить.

Ирина Кузина переворачивала блины, разливала чай по синим фаянсовым чашкам и говорила:

– Деликатесов нет, и прекрасно без них обходимся. Я лично не променяю свой дом ни на какие государственные дачи. Пусть они живут, как хотят, а мы уж как-нибудь устроимся.

II

Борис Кириллович старался заглушить в себе память о том периоде жизни (по счастью, недолгом периоде), когда он едва не возглавил политическое движение, когда судьба неожиданно толкнула его в интриги государственного масштаба. Его роль в подготовке государственного переворота, роль идеолога так называемой Партии прорыва, вполне могла принести ему посты и деньги – но могла принести неволю и горе. Исход, разумеется, был гадателен – будь Борис Кириллович человеком азартным, он, пожалуй, мог рискнуть. Так люди, подвластные гибельной страсти к игре, кидаются в разного рода авантюры – и подчас выигрывают. Глядя на такого счастливчика, усталый отец семейства, обремененный детьми, службой, ежедневной рутиной, говорит себе в сердце своем: и я бы мог! Ну отчего я не пошел в казино, не поставил последнее на зеро? Однако осторожный внутренний голос, верный друг всякого отца семейства, подсказывает ему: сиди тихонько и не ищи приключений. Пропадешь, дурачок, ни за грош пропадешь. Кузин радовался тому, что врожденная осторожность заставила его немного помедлить, уклониться от событий. И подумать страшно о том, что случилось бы, отдайся он интриге в полной мере. Сегодня, оглядывая свою тесную, но такую уютную кухню, Кузин в который раз благодарил свое чутье: еще немного, и кухни своей он бы не увидел никогда.

Москву – и не только Москву, но весь просвещенный мир – потряс арест Михаила Дупеля и громкий судебный процесс над опальным богачом. Процесс воскрешал те недоброй памяти судебные преследования, коим подвергались политические оппоненты советской власти в годы ежовщины. Было время – время бесправное и подлое, когда шныряли по ночной Москве черные машины госбезопасности, так называемые воронки. В те годы, как рассказывают, было в порядке вещей выволочь из теплой постели человека, запихнуть его в такой воронок и увезти – в ночь, в застенок, в Сибирь. Людей судили неправым судом, их облыжно называли врагами – и пропадали люди в неизвестности. Люди жили в постоянном страхе: вот сейчас постучат, вот сейчас скажут: и ты – враг! Иди, доказывай, что ты друг, – ведь не поверят, замучат. Вроде бы миновало то время, а вот, как оказалось, – вернулось.

По слухам, вот именно так, как бывало когда-то, нагрянули среди ночи к Михаилу Дупелю. Ворвались автоматчики в особняк, обезоружили охрану, уложили телохранителей магната на пол – лицом вниз, скрутили Михаила Зиновьевича, надели наручники и увезли. И ахнул просвещенный мир. Как – уважаемого члена общества? Как – того, кто вчера еще по телевизору говорил о прогрессе? Как – вот его, который обнимался с президентом России и купался в бассейне с немецким канцлером? Как – того самого, которого американский президент Буш назвал личным другом? Вот его? Ну да, именно его. Скрутили, захомутали, швырнули в машину, как мороженую свиную тушу, – и увезли.

Оказалось, что опыт сталинских процессов не прошел бесследно: общество запомнило, как надо бояться. Бесправие никуда, как выяснилось, не делось, оно просто затаилось, как микроб в организме во время атаки лекарственных препаратов. Болезнь вроде бы отступает, пациент начинает ходить – но микроб не умер, он еще напомнит о себе. Болезнь не исчезла вовсе, в любую минуту прошлое может повториться. Именно так, как и в прежние времена, разыграли «дело» Дупеля. Нашлись подставные свидетели, отыскались злобные прокуроры, явились – стоило позвать, а они тут как тут – продажные судьи. Сфабрикованное дело выставляло Михаила Дупеля заговорщиком и провокатором, финансовым преступником и асоциальным элементом. Некоторая правда – и Борис Кириллович, как объективный человек, должен был в этом себе признаться – в обвинениях содержалась. Некий заговор имел место, и сходки тайные были, и портфели министров расписывали по верным кандидатам. Но делалось все в рамках социальных приличий: никто с оружием не ходил, яд в пузырьках не носил – а планы экономические иметь разве запрещено? Правительственные газеты (а какие газеты теперь не правительственные, скажите на милость, где такие?) рисовали такой портрет подсудимого, что читателю делалось страшно. Оказывается, общество было на грани катастрофы – в пропасть толкал его с виду безобидный нефтяной магнат. Недавний министр энергетики, герой капиталистического труда, предприниматель и цивилизатор, как оказалось, состояние нажил нечестным путем, общество и государство обокрал, вдов и сирот унизил, пенсионеров лишил последней копейки. Мало этого, он возжелал верховной власти, намеревался всю страну сделать придатком своей финансовой империи, а население заставить обслуживать свои неумеренные аппетиты. Что ему покой страны и жизнь людей? Это лишь игрушки для его честолюбивых фантазий. План был разработан детально, и только прозорливость надлежащих органов уберегла страну от беды. Заговор вовремя был раскрыт, зачинщики обезврежены, народ спасен. Так освещала события столичная пресса, и только по углам, вполголоса, как некогда при советской бессовестной власти, сплетники потчевали друг друга историями о невиновности Михаила Дупеля и коварстве его гонителей.

Зарубежные газеты, правда, настаивали на невиновности Дупеля громогласно, утверждали, что он пал жертвой кремлевской алчности. Зарубежные прогрессисты выражали неудовольствие судом и предрекали: дескать, процесс этот знаменует поворот от либерализма к тирании. Мол, захотели власть имущие прибрать к рукам империю Дупеля, спровоцировали того на заговор – и арестовали, и дело раздули. Вот, полюбуйтесь, восклицали зарубежные правозащитники, не такими ли в точности методами преследовали Александра Солженицына и Андрея Сахарова? А раз так, кипятились газеты, то о какой демократии можно говорить? Назад катитесь, голубчики, в тоталитарное государство!

Борис Кириллович зарубежные газеты брал в руки нечасто, но сведения о подобных публикациях до него доходили. Он испытывал чувства противоречивые. С одной стороны, свободная западная пресса вселяла надежду – не попустит она произвола. А с другой стороны – что, помогла Михаилу Дупелю эта защита? Да и защита эта, если уж правду сказать, бурной не была. Опубликовали десяток статей – да и смолкли. И канцлер немецкий, лучший друг подсудимого, и президент американский, его добрый знакомый, выразили, конечно, озабоченность – но и только. Что ж им, заняться больше нечем? Другой, что ли, заботы у них нет? Побеспокоились – и перестали.

И коллеги Михаила Зиновьевича, отечественные воротилы и буржуи, сначала возмутились. Как так, говорят, можно ли топить флагман нашего капиталистического флота? По слухам, написали они, магнаты, коллективное письмо в правительство – письмо, подписанное Ефремом Балабосом, Тофиком Левкоевым и Арсением Щукиным: дескать, а судьи кто? Но не ответило им правительство, они и замолчали. Разве что оппозиционный толстосум Абрам Шприц, вовремя удравший на Запад, слал оттуда гневные филиппики: мол, предупреждал я вас, произвол в стране, термидор на пороге. Ну, Шприц – известный крикун, внимания на него никто не обратил.

Одним словом, исчез Дупель: как камень – ухнул в болото, и даже круги по воде не пошли. Так, легкая рябь, и та быстро пропала. Какой такой Дупель? Нет никакого Дупеля.

И только радоваться можно было тому, что не оказался Борис Кириллович вовлеченным в опасное предприятие: уж если всемирно известного магната и столп демократии защищают вяло, неужели обратил бы западный журналист внимание на судьбу частного лица, рядового интеллигента? Сгинул бы Кузин без следа – и не вспомнил бы никто. И поделом, говорил себе Борис Кириллович, поделом бы мне было! Какое, если разобраться, мне дело до политики? Уж, слава богу, есть у меня собственные дела, те, что непосредственно относятся к моим профессиональным обязанностям.

– Мое место здесь, среди книг, – говорил Борис Кириллович, – ни за чинами, ни за гонорарами я не гонюсь. Внедрять в общество просвещение, посвятить себя знаниям и теориям – этот ежедневный подвиг русский интеллигент совершает у себя дома, в библиотеке, но отнюдь не на правительственной трибуне. Пусть уж славянофилы и государственники ищут государственных наград и медалей. Я им не завидую, да, я не завидую ни дачам, ни курортам, ни окладам.

– А знаете, чем славянофилам и государственникам приходится за свои оклады и курорты расплачиваться? – спрашивала Ирина Кузина.

– Чем же? – спросил в ответ гость дома, поднимая брови и давясь блином.

– Тем, что нет у них таких добрых друзей и верных жен, – ответил за жену Борис Кириллович.

Жизнь Кузиных вернулась в привычное русло: никаких митингов и тайных сходок более не наблюдалось, дни наполнились привычным общением с друзьями, визитами коллег-профессоров, лекциями по истории культуры. Библиотека, домашние хлопоты, научный институт, рецензии, рефераты – дел-то хватает, всего и не переделаешь.

III

Ирина Кузина накладывала гостям блинов и говорила:

– Чем расплачиваются государственники за свои дачи и зарплаты? А чем велят – тем они и платят. И письма с осуждением подписывают, и власть поддерживают, когда прикажут. Заметили? Газеты читаете? Телепередачи смотрите? Старые порядки-то вернулись. Чуть президент затеет новое дело: то бизнесмена Дупеля сажать, то Академию наук распускать, да мало ли что он там затевает, – как журналисты да критики тотчас статейки с одобрением пишут.

– Рабская природа неистребима, – сказал Борис Кириллович сурово и намазал блин сметаной.

– Столько грязи, столько лицемерия вокруг. Слава богу, что у человека есть дом, где можно закрыться от мира. Мы сядем под абажуром, задернем занавеску, чаю нальем – и спрошу я своего профессора: тебе разве этого счастья мало, Кузин?

– Что же нам еще нужно? – говорил Кузин, бурея лицом и бычась. – Пусть уж другие, те, кто попроворней, хватают жирные куски.

– Ни к чему эти жирные куски. Радости от них нет. Вот украл Кротов у Кузина идеи, квартиру нашу занял на Малой Бронной – так ведь нам и не нужна была эта квартира. Нам здесь и покойней и уютней. Разве три комнаты – мало? А Кротов, говорят, ходит по своим хоромам из угла в угол, не знает, куда себя деть. И демократические идеи – разве они впрок Кротову пошли?

– Кротов возглавляет партию реформаторов? – уточнил гость.

– Кротов будет премьер-министром, – сказал Кузин.

– Неужели? – Гость, заготовивший уже ироническую реплику в адрес Кротова, придержал реплику во рту. Зачем огульно ругать премьер-министра? В конце концов, еще неизвестно, каким премьером будет Кротов – может быть, совсем неплохим. Человек он молодой, открытый.

– Да, представьте, премьером. Мелкий прохвост. Жулик.

– Я помню, вы с ним разошлись по некоторым вопросам, – осторожно сказал гость. – Вы поддерживали Тушинского? Я прав? Предвыборный блок: Тушинский – Дупель? Вы, помнится, ориентировались на это движение.

– Ни в малейшей степени, – возразил Борис Кириллович, – бесспорно, некоторые мои идеи они украли. Но кто же не крал моих идей? Воровал Тушинский, воровал Кротов – я иного и не ждал.

– Итак, вы вернулись к академической работе, а Кротов – выбрал политику.

– Я не говорю, что надо спрятаться и отсидеться в углу. Просто интеллигенция долгое время занималась не своим делом. А теперь мы вернулись к самим себе, к обычным занятиям. У нас есть своя жизненная задача, своя собственная работа – и мы должны ее делать. Не так ли? Все просто. Пусть политики занимаются политикой, а научные сотрудники – наукой.

– Когда-то все были единомышленниками с Кротовым.

– Ах, – промолвила Ирина Кузина, – это дурной сон. Наши дороги разошлись.

– Рассказывают, – сказал Кузин с мрачной радостью, – что у Кротова шесть человек охраны, автомобиль бронированный, из дома выйти боится, только ночью, с тремя машинами сопровождения его по Москве возят. И это, можно сказать, редкий пример человека, которому повезло.

– А Чириков? Помните «Европейский вестник»?

– Бедный Чириков. Стал поэтом, а пост в журнале потерял. Чириков пришел на службу, а за его столом уже сидит другой сотрудник.

– Какой цинизм.

– Помню, – мстительно сказал Кузин, – как он сокращал мою статью. Я сказал ему тогда: тебе этого история не простит. Ты вспомнишь этот день, Чириков. Чириков, опомнись. Ты не меня редактируешь, ты русскую культуру редактируешь. Кто знает, если бы мой текст был тогда опубликован в полном варианте – кто знает, может быть, события развивались бы иначе.

– Я уверена в этом.

– Полагаю, он теперь вспомнил тот день, – сказал вежливый гость.

– Я сказал ему в тот день: Чириков, ты своими руками роешь себе могилу. Калифы на час, где вы будете завтра? Придет время, вам станет худо – но не зовите меня на помощь, не приду! Но он не слушал меня, был опьянен успехом.

– А Тушинский? Что с ним сталось?

– Даже не знаю, – отмахнулся Борис Кириллович, – и не интересовался никогда. Бежал, а куда – неизвестно. Переоделся в женское платье, говорят, пересек границу по чужому паспорту. Не слежу за этой суетой, телевизор не смотрю.

– Гонялись за славой, гонялись за деньгами, за постами, за званиями – и что? Многого добились? – иронически заметила Ирина Кузина. – Наши знакомые (ну, знаете, из тех, что хотели урвать от жизни блага) остались ни с чем. Хорошо, что нам ничего не нужно. – Она с удовольствием смотрела на толстого мужа, на румяную дочку, на синий чайник.

– Кое-что бы, конечно, не помешало, – заметил Кузин, – но – не будем об этом.

– Мне лично, – сказала Ирина, – не хватает только электрического тостера. Остальное – есть.

– Что же, – сказал гость, – вам можно позавидовать. Истинно мудр тот, кто не хочет лишнего. Вы считаете, Тушинского погубили амбиции? Слишком смелые планы вынашивал, да?

– Ничего не знаю, откуда мне знать про него? – Петух не закричал, только деревянная кукушка в старинных часах прокуковала, и Борис Кузин вздрогнул.

– Двадцать лет прошло, – сказал гость, немецкий профессор Питер Клауке, – ровно двадцать лет прошло. Помните первые дебаты – в восемьдесят пятом? И вот чем все закончилось. Мы сидим с вами, Борис, на той же самой кухне. А помните? Помните?

IV

Питер Клауке помянул былое с оттенком горечи. Надежды, взлелеянные в то время, не сбылись: дачу на Майорке немецкому профессору купить не удалось. Предприятие по реализации произведений русского авангарда, некогда затеянное на паях с Басмановым и Розой Кранц, принесло известный доход, но далеко не тот, о котором мечтал профессор. Пока копились средства от продаж картин, цены на недвижимость подскочили в десять раз. Адвокаты и дантисты искусство скупали бойко, но инфляция двигалась быстрее и сводила усилия профессора на нет. Иногда Клауке утешал себя тем, что, поскольку подлинность картин была несколько сомнительна, рассчитывать на доходы и не приходилось. Хорошо уже и то немногое, что удалось заработать. «Продаешь воздух – получаешь воздух, – сказал он как-то в сердцах. – Посмотришь на счета за телефон, электричество, квартплату, заглянешь к налоговому инспектору, оплатишь медицинскую страховку – и что же? Где он, дом на Майорке? Впрочем, и я им продал, прямо скажем, не Микеланджело; жаловаться не на что». – «А твоя энергия, mein Schatz, – возразила ему супруга, – а как же твои взгляды, твои старания популяризировать этот художественный материал? Материал, может быть, и фальшивый, но усилия же – подлинные, не так ли? Получается, впустую?» И впрямь усилий затрачено было изрядно, и где же плоды тех усилий? Что говорить о доме на Майорке – даже и в Москве профессор не смог бы купить себе порядочную квартиру. Дела не идут, и годы уже не те. Клауке смотрел на седого Кузина: бедный Борис, ведь и тебя жизнь не пожалела. Клауке знал, что и у Кузина на немецкой земле тоже нелады: лекционные заработки не те, что прежде. Питер Клауке расспросил русского коллегу. Оказалось, последний год Кузин безуспешно шлет запросы в немецкие институты.

– Из Геттингена тоже пришел отказ.

– Что пишут? – Клауке сочувствовал другу.

– Пишут, что денег на русского профессора нет. Ххе! – усмехнулся Кузин знаменитой своей усмешкой. – Полагаю, там все-таки больше денег, чем у русского профессора. Они просто не хотят делиться.

– Сейчас гуманитариям трудно, – сказал Клауке.

– Разумеется, надо иметь что сказать. Выдвинуть оригинальную концепцию.

– Нужно еще, чтобы концепцию заметили, – сказал Клауке печально.

– Я не возражал бы приехать к вам в университет, Питер. Так, на недельку, прочитал бы лекцию-другую.

– А тема, Борис?

– Любая тема, – чуть было не сказал Кузин, но несколько изменил ответ и произнес равнодушно, глядя в сторону: – Просто захотелось порассуждать вслух; нечто о трудном пути демократии в России. Назовем курс лекций просто: цивилизация и варвары. Как, недурно?

– Не надо, – резко сказал Клауке, – не надо нам этого. Своих проблем по горло. С Восточной Германией бы разобраться. Инфляция. Банковский кризис. Безработных одних – двадцать процентов. Какая Россия, что ты! Какая демократия?

– Впрочем, – заметил Кузин, – можно обобщить. Рассмотреть в глобальной, так сказать, перспективе. Поглядеть на Европу в целом, например. Как тебе такой курс лекций: «Трудный путь европейской цивилизации»? Варварства, его ведь везде хватает.

– Верно, – сказал Клауке, думая о своих заокеанских коллегах, которые не дали ему обрести статус профессора в Гарварде, отклонив его, Клауке, кандидатуру. Интриганы, расчетливые интриганы. И то сказать, американцы все заодно – как же, дадут они немцу пробиться, – верно, варварства везде хватает.

– Пожалуй, – сказал Кузин, – настала пора взглянуть на Запад как на некую возможность воплощения идей Запада. Иными словами, Запад – лишь проект, и Европа не справилась с воплощением этого проекта. Вся надежда на Америку.

– Вот как, – сказал Клауке, который и сам думал в этом же направлении месяц назад, до того, как из Гарвардского университета пришел отказ, – значит, варвары – это европейцы, так надо понимать?

– Полагаю, – сказал Кузин, – что правда на стороне цивилизации, а что касается Европы – то не будем забывать о ее варварских корнях! Гунн спрятан под оболочкой европейца! Поскреби русского – найдешь татарина, а если европейца поскрести, там что найдешь, а?

– А скрести кто будет? – спросил наивный Клауке. – Американцы?

– Опыт учит нас, – сказал Кузин, – что груз истории слишком тяжел для движения вперед; для воплощения проектов цивилизации требуются свежие силы. Америка в выигрышном положении. Так что, лекцию устроишь?

– Денег мало, – сказал Клауке печально.

– В Германии – мало?

– Кризис у нас.

– Кризис в Германии? – Кузин живо представил себе нюрнбергские сосиски, мюнхенское пиво. Не похоже было на кризис то, что нарисовалось в его сознании. А шварцвальдский шницель с капустой? Неужели вот так, в одночасье, все хорошее пропало? Да, беззащитна цивилизация перед напором варваров. И все-таки до отчаянного положения русской интеллигенции им далеко – нам бы их трудности.

– Безработица, – повторил Клауке. Далась ему эта безработица. Клауке снова стал перечислять цифры и дроби, ссылаться на какие-то индексы, и Кузин заскучал.

– Сочувствую, – с иронией сказал Кузин, – сочувствую вашему кризису.

– Не иронизируй. Действительно тяжело. Деньги на твой приезд я вряд ли достану. Впрочем, если хочешь, – заметил Клауке, – можешь сам купить билет, а жилье я устрою.

– Самому – купить билет? – Кузин поглядел в глаза Клауке, а тот не покраснел. – Как это: сам себе купи билет? Не понял.

– Иди в кассу, купи билет, – сказал Клауке. – Конечно, недешево.

– Если я собираюсь рассказывать о трудном пути европейской цивилизации, – сдерживая себя, сказал Борис Кириллович, – я полагаю, что могу как минимум рассчитывать на то, что Европа обеспечит меня проездным билетом. Видишь ли, Питер, мне кажется, я могу оказать помощь Европе – ее самосознанию. Могу дать квалифицированный совет.

– Спасибо за совет, – сказал Клауке. – Только денег нет – за совет платить.

– Совсем нет?

– Совсем.

– Совсем-совсем нет?

– Кончились деньги.

– Совсем кончились?

Собеседники помолчали.

V

Кузин махнул крепкой рукой и сказал:

– Прогадили перестройку. Такую возможность упустили. Где тот момент, когда все пошло под откос?

– Да, – поддержал Клауке, – и я себя тоже спрашиваю об этом. Иногда, – уточнил аккуратный немецкий профессор, – несколько раз в день.

– А я не жалею, что так случилось. Я даже радуюсь, – сказала Ирина Кузина. – Соблазнов меньше. Ведь опасно! Был момент, когда я испугалась за Кузина. Он человек отчаянный, он до конца пойдет. Совершенно не умеет притворяться – вот отличительная черта профессора! Однажды его едва не втянули в политическую авантюру. С кузинским характером правдолюбца – самоубийственная затея.

– Вот пусть теперь Дима Кротов на моем месте покрутится, – сказал Борис Кириллович. Про Тушинского и Дупеля он запретил себе думать, а в разговорах вспоминал лишь Диму Кротова, – перемены еще не скоро придут в Россию.

– Напротив, Борис, перемены уже наступили, – сказал постаревший Клауке, и неожиданно Борис увидел, как изменился за эти годы его друг: из бойкого лектора по проблемам второго авангарда – превратился в серого, усталого человека.

– Перемены? Нет, Питер, страх в обществе и произвол властей я переменами не называю. Просто круг замкнулся.

Немецкий гость Кузина покивал: что ж, и так можно сказать – ему самому не раз приходила в голову эта мысль, особенно когда он заглядывал в свой банковский счет. Было пусто – стало пусто, вот печальный итог.

– Круг замкнулся. – Кузин описал рукой окружность, охватывая стол с блинами, бутерброды с докторской колбасой. – Вот мы опять с вами на кухне, а тех лет словно и не было. Мы словно под гипнозом провели эти годы, и вот гипноз кончился. Прошло время миражей, мы стали свидетелями новой стагнации общества. Все вернулось на прежние места.

VI

Второй гость Бориса Кирилловича, художник Семен Струев, сидел до сих пор молча, ел блины, слушал. Наконец и он подал реплику.

– Разве? – спросил Струев. – Разве прежде было именно так, как стало сейчас?

– Да, Семен, – сказал Кузин. Он отметил про себя, что даже присутствие Струева в его доме подтверждает его слова. Когда-то они виделись чуть не каждый день, потом – на годы – расстались. И вот опять Семен Струев сидит у него на кухне, словно и не было тех лет. – Какая же разница, Семен? Для нас, русских интеллигентов, никакой разницы нет. Как и прежде, интеллигенция не в чести. Просто теперь вместо инструктора партии – банкир, вместо цензуры – рынок, вместо партийной дисциплины – экономический закон. Вот и все.

– Сходство есть, – сказал Струев.

– Я вижу, тебя жизнь тоже не балует. Мы думали, ты прославишься, прогремишь, – говорил Кузин сочувственно, но правда звучала горько. – Как видно, не удалось. Где твои друзья? Продали за тридцать серебреников? Один остался, верно?

Струев ничего не ответил.

– А ведь мы уже не дети, Семен. Ничего впереди не ждет. До какого-то возраста можно строить планы. Потом – проводишь жирную черту и подводишь итог.

– Это верно, – сказал Струев.

– Знаю по себе, – сказал Кузин. – Такого за последние годы нахлебался. Била жизнь, наотмашь била. И скажу прямо, я не жаловался, терпел. Я привык встречать удар, Семен, это у нас с тобой общее. Я такой же, как ты. У нас общая судьба, Семен.