Читать книгу "Учебник рисования. Том 2"

Но Дупель так не ответил. Существовало нечто, что связывало его с Тофиком Мухаммедовичем, что отличало Тофика от любого из просвещенных менеджеров, стоящих за его спиной. Это нечто Михаил Зиновьевич определить не пытался. Дупель, который просчитывал шаги далеко вперед и знал, что будет завтра и что будет через год, потому и считался великим игроком, что иногда поступал против логики, повинуясь чувству. Так и Ленин иногда действовал рационально, а иногда – подчиняясь непонятной эмоции. Взял да и отпустил Мартова уехать на философском пароходе. Зачем, спрашивается, отпустил? Захотел – и все. Михаил Зиновьевич Дупель перевел взгляд с гор на ореховые глаза Тофика и сказал ему: «Ладно, бери. Я тебе ее вместе с управляющим подарю».

Как обычно быстрый, он приблизился к группе прогрессивных менеджеров, вьющихся возле Ричарда Рейли, и выделил острого и бойкого, того, который только что изображал манеру Дупеля качаться с пятки на носок.

Дупель заговорил по-русски, нимало не опасаясь, что собеседник не поймет. Во-первых, переводчица подлетела и залопотала, во-вторых, если Дупель говорит, то менеджер, как правило, понимает, даже если сам японец.

– Завтра, – сказал Дупель, – лететь в Нижневартовск. Зарплата – триста тысяч в месяц.

– Каков круг моих обязанностей, господин Дупель? – непослушными губами спросил американский прогрессивный менеджер Арчибальд Дж. Николсон, выпускник Гарварда.

– Орехи грызть. Шучу, вот с ним будешь работать, его слушайся, – и, передав ополоумевшего человека на руки Левкоеву, Дупель отошел.

Дальнейшая судьба Арчибальда Дж. Николсона развивалась бурно, она могла бы составить сюжет романа. Пересказанная вкратце, выглядит она так.

Арчибальд Дж. Николсон переехал в Сибирь и стал необычайно богатым человеком. Его годовой доход составил несколько миллионов долларов, что являлось целью его жизненной программы. Ради этого он учился в Гарварде, читал книжки и участвовал в демократических выборах. Он сравнялся деньгами, убеждениями, влиянием с теми гражданами человечества, которые были для него примером. Подобно лучшим людям планеты, он смог иметь мнение в отношении демократии, инсталляций и пентхаузов. Он обзавелся недвижимостью в разных странах, стал собирать произведения искусства. Его вкусы в отношении современного искусства определили развитие рынка. Черты лица А. Дж. Николсона приобрели приличествующую его положению значительность, про него стали говорить, что у него глубокий ум и тонкий вкус. Постепенно он понял, что может зарабатывать несколько больше, если станет работать не только в интересах Левкоева, но и в своих собственных. Этот шаг явился закономерным в его карьере – бизнесмен должен каждый год добывать больше, чем в предыдущий. Если он будет зарабатывать больше, то сможет больше покупать инсталляций и купит еще несколько больших домов. То была цель его жизни и цель жизни иных выдающихся людей его времени. Через голову Левкоева он вступил в переговоры с иными бизнесменами, распродающими недра варварской страны. Полезные ископаемые несомненно приносили пользу, превращаясь в предметы искусства, в недвижимость и в прогрессивные взгляды. Тофик Левкоев однажды обнаружил, что менеджер его компании имеет собственный интерес в его деле. А. Дж. Николсона распилили на части бензопилой в одном из бетонных сараев на окраине Нижневартовска. Вспомнил ли он в те роковые минуты, когда абреки Левкоева кромсали его полное тело, вспомнил ли он форум в Давосе, на котором решилась его судьба? Этого, разумеется, никто никогда не узнает. Он мог закончить свои дни так, как другие лучшие люди планеты: на техасском ранчо, прихлебывая коктейль и покрываясь вараньими морщинами, а не в сыром бетонном бараке. Он мог подобно иным замечательным личностям провести старость под рокот волн на побережье Майами, глядя на своих дебильных внуков, а не на хищные улыбки палачей. Ах, подумал ли он об этом? Не пришло ли ему в голову, что он, всю жизнь плативший за блага мира кредитной карточкой, впервые должен платить наличными? Увы, нам не дано этого знать. Куски А. Дж. Николсона были зарыты в сибирскую землю и соединились с теми самыми ископаемыми, продаже которых он посвятил свою жизнь. Пока же еще абсолютно целый и совершенно не распиленный Арчибальд Николсон пребывал в бодром состоянии духа и поделился с Ричардом Рейли радостью победы.

VI

– Что ж, – сказал Рейли своим друзьям в лондонском баре, – парню повезло.

Когда Гриша Гузкин слушал истории о чужих карьерах, он приходил в состояние нервной ажитации. Весь мир двигался вперед, люди мыслящие и прогрессивные не дремали, каждый день то здесь, то там ловцы удачи выгребали полный невод. Вот и некий Арчибальд Дж. Николсон – ну что в нем такого особенного? – сумел добиться успеха. Неужели напрасно жизнь дает ему этот пример? Не спать, не спать! Современное искусство лишь один из секторов мирового производства – оно развивается по тем же законам. Будешь сидеть в своем медвежьем углу, о тебе и не вспомнит никто. Кто помнит теперь о Захаре Первачеве? Ха-ха, никто и не помнит серые холстики с колокольнями. Искусство приходит в негодность так же стремительно, как автомобили. Ежедневно двигаться вперед, ежедневно отвоевывать позиции: прогресс, он на то и прогресс. Стоит взглянуть в газеты – современное искусство бурлит и клокочет: сегодня на одной площадке, завтра на другой, но каждый день неутомимые мастера стараются превзойти вчерашние рекорды. Не сделаешь нового – забудут, непременно забудут! Творцы рискуют, они ставят на кон все, что имеют, они красят свои тела масляными красками, они спят на рельсах, они делают скульптуры из замороженной крови. А ты боишься сделать решительный шаг. Но художнику необходима отвага. Возможно, подумал Гриша, и Арчибальду Николсону не особенно приятно работать с Левкоевым – но он же работает.

Если бы прогрессивно было то, что нравится, как было бы хорошо! Если бы актуальным было только приятное и красивое, то-то было бы здорово! Можно было бы жить в Италии и рисовать итальянские пейзажи. Но нет, нельзя! То время миновало безвозвратно. Искусство Италии определяло мир пятьсот лет назад, затем актуальным стало искусство Франции, потом – Германии, а сегодня – Америки и Англии. Каковы молодые таланты среди англичан – о, это не чета иным народам! Смотреть на это, возможно, и не слишком приятно, но то, что это прогрессивно, отрицать не приходится. Да, никто бы не подумал сорок лет назад, что англичане что-то понимают в искусстве, – а вот поди ж ты! Да, думал Гриша, это закон истории: порой приходится выбирать не совсем то, что буквально привлекает. Порой прогресс выбирает в качестве своего агента вовсе не симпатичную страну. Почему Германия перестала быть лидером в Европе? Казалось бы, каких-то пятнадцать лет назад – Гриша застал это время в Германии – как мчалась она по дороге прогресса! Отчего не прекрасная Франция, где так вкусно едят и пьют, стала представлять цивилизацию, а вырвалась вперед дождливая Англия с ее мерзейшими сосисками по утрам и отвратительным пивом? Надо просто понять, что прогресс не всегда приятен, вот и все. Что делать, приходится принимать прогресс таким, каков он есть.

Гриша встал и подошел к Саре Малатеста.

Сара смотрела на слегка растрепанную прическу Гриши, его несколько всклокоченную бородку. Человек искусства, он чувствует сильно и переживает глубоко – вот о чем свидетельствовал вид Гузкина. Искусство, говорил облик художника, делает человека уязвимым, он слишком открыт переживаниям, чтобы владеть собой.

– Вы должны показать свое искусство в Лондоне, – сказала ему Сара, а Гриша ответил, что он здесь не ради картин.

– Я могла бы вам помочь, – заметила Сара, а Гриша сказал, что да, именно она и может ему помочь; впрочем, не о выставке он думает сейчас.

– Тогда зачем же вы здесь? – спросила Сара, и Гриша ответил, что она это знает сама.

– Такой человек, как вы, – заметила Сара, – не должен ничего делать случайно. Вы приняли решение, Гриша? – Сара говорила безмятежным голосом, но внутри у Сары бушевала буря.

Гриша ответил, что действительно долго думал над поездкой в Лондон.

Ах, рациональный ли я человек? – вот о чем говорила растрепанная прическа художника, – или я просто взволнованный человек, человек растерянный и ищущий счастья?

– Я принял решение, – сказал Гузкин сдавленным голосом. Голос получился сдавленным оттого, что Гузкин изначально собирался придать ему немного взволнованную интонацию, но, пока говорил, действительно разволновался не на шутку, и звуки вышли из его подчинения. Принял решение! Легко сказать, думал Гузкин. Жизнь отдаю, вот что. Чего-нибудь да стоит моя жизнь. Бледность разлилась по его лицу, капли пота показались на висках. Он хотел изобразить волнение, но разволновался куда более намеченного.

И, чтобы успокоить Гришу, Сара взяла его за руку.

– Вы можете не сомневаться во мне, Гриша, – сказала она просто, – я действительно хочу вам помочь, действительно хочу вам счастья.

Если в поведении Гузкина и присутствовал некий расчет, то Сара Малатеста испытала в этот момент подлинно глубокие чувства. Она везла Гришу Гузкина в свой лондонский дом, не выпуская его ладони из своей. Так же, продолжая держать художника за руку, она ввела его в дом. Сара Малатеста была вовсе не молода, но она была уверена, что жизнь ее – подлинная, страстная, любовная – начнется только теперь, после того как она назовет этого человека своей собственностью.

Гузкин покорно давал себя вести и шел вперед, не поднимая глаз. Единственный раз, когда он поднял взгляд, он увидел смоляные кудри своей спутницы – и седые корни волос там, где Сара еще не успела их покрасить. Гриша отвел глаза; он шел вперед без радости, но с отчетливым сознанием того, что поступает единственно правильно. Гриша отметил, что дом, в который они приехали, большой и уютный. Они миновали гостиную (полотна с полосками и загогулинами – м. б., Сэм Френсис?), столовую (инсталляции из железных квадратиков – м. б., Карл Андре?), кабинет (с потолка свисают веревочки и палочки – м. б., Кальдер?) и вошли в спальню. Огромный, свинцового цвета холст, замалеванный снизу доверху серыми закорючками, висел над кроватью. Кто бы это мог быть, подумал Гриша ревниво. Он думал про искусство, вовсе не про то, что должно с ним сейчас произойти. И что толку было бы в размышлениях?

Когда они покидали ресторан, Ричард Рейли успел сказать ему важную фразу.

– Все должны платить за счастье, Гриша, – сказал Ричард Рейли, и печальная улыбка знания осветила его лицо. Можно было подумать невесть что про горестный опыт Рейли, но он имел в виду лишь то, что, расставаясь с женой, вынужден был по брачному контракту отписать ей изрядную сумму. – Все мы платим за счастье, – повторил Ричард Рейли. – Должны заплатить и вы. Женщины устроены так, что до некоторого момента согласны получать векселя. Мы, мужчины, легко раздаем векселя, не так ли? Но приходит день, когда вам уже не верят в кредит, Гриша. Тогда требуется платить наличными.

Гриша понял, что имел в виду Ричард Рейли. Наличные – в его, Гришином, случае – это свадьба, белая фата, обручальные кольца. Наличные – это свадебное путешествие в жаркую страну, где Сара станет ходить по пляжу в открытом купальнике, и ее дряблые груди будут вываливаться из лифчика. Наличные – это его, Гришино, тело, которое надо будет приучить к потным объятиям Сары Малатеста. Наличные – это его, Гришины, руки и ноги, его живот, его половые органы, которые поступят в распоряжение полной и властной женщины. Гриша проследил направление взгляда англичанина (а тот глядел на Сару, на ее багровую шею, тяжелые щеки, ярко-красный рот), и Гриша понял, что ему придется заплатить наличными, векселей не примут.

И, подчиняясь тому же правилу, которое заставило его дать десять фунтов great guy Барни, тому же закону, по какому Дупель платил хищному Левкоеву, тому же принципу, по которому несчастный Арчибальд Николсон был предан лютой смерти, Гриша дал усадить себя на кровать.

Сара Малатеста так и не выпустила его руки из своей.

Теперь она знала, что все наконец устроилось так, как надо, устроилось по справедливости: она получила заслуженное счастье, и она подарит счастье другому человеку. Она заслужила то, что получила сегодня: ведь она страстно хотела быть счастливой, а значит, ей должны были дать это счастье. Она вполне допускала мысль, что другие люди не хотят счастья столь страстно, как она. От природы ленивые, безынициативные, готовые смириться с неудачей, другие люди не могут вкладывать столько энергии в хотение. Если человек готов смириться с тем, что ест мало, живет плохо, то в условиях его жизни ничего и не изменится. Если же человек, подобно ей, сосредоточит усилия и энергию на желании счастья, будет лишь справедливо, если ему это счастье дадут. Она смотрела на Гришу спокойным тяжелым взглядом. Ты мой по праву, говорил этот взгляд. Я так пылко хотела счастья с тобой, что заслужила тебя. И я дам тебе то, что ты заслужил. Я сделаю тебя счастливым. И она взяла короткопалой ладонью руку Гузкина и поместила эту руку меж своих ног – там, где все чавкало, хлюпало и булькало. Гриша попытался отдернуть руку, но его рука была крепко зажата меж толстых ляжек. Вот теперь все правильно, думала Сара. Я дала ему счастье и взяла свое. Теперь все гармонично.

VII

Как это ни странно, но Гриша Гузкин проснулся свежим и в хорошем настроении. То, что требовалось сделать, было сделано. Неяркое лондонское солнце, газончик в саду, где накрыли завтрак, колокол на соседней церкви пробил одиннадцать раз – вот и началась его жизнь в атлантической цивилизации. За поздним завтраком Гриша поделился с Сарой своими планами касательно творчества.

– Я думаю заняться инсталляцией, – сказал он.

Сара откусила часть жареной сосиски и высказала свое удивление.

– Неужели? – другая часть сосиски исчезла у нее во рту.

– Да, всю жизнь занимался картинами, но вижу – время живописи прошло.

– У тебя, любимый, такой узнаваемый стиль. Всякий зритель видит твои вещи с пионерками и сразу понимает: это Гузкин. Поверь, это необходимо для рынка – чтобы все тебя узнавали.

Гриша, разумеется, не раз про это думал. Художник обязан рисовать узнаваемые вещи – в конце концов, он создает предмет обмена, рыночную продукцию, эквивалент деньгам. Хотим ли мы, чтобы одна бумажка в десять фунтов была не похожа на другую бумажку в десять фунтов? Ведь нет же. Именно сходство меж денежными знаками (их абсолютная идентичность образцу) и делает бумажки удобными для стабильного обмена. Так же устроена и та валюта, которую создает художник, – его произведения. Крупные вещи мастера (те, что соответствуют крупным купюрам) должны походить на его обычные крупные вещи, а его небольшие опусы – всегда быть более или менее одинаковыми для удобства обмена и циркуляции средств на рынке современного искусства. И потом, узнаваемость говорит в том числе и о стабильности позиции: художник имеет твердые взгляды, основательные убеждения и всегда рисует одно и то же.

«Чик-чик-чик», – запела в кустах малиновка. Вот и птиц узнают по пению, подумал Гриша. Если бы малиновка пела как соловей, ее и не узнал бы никто.

– Слышишь песню малиновки? – спросил он у своей подруги.

– Кого? Ах, малиновки. Птица? Или стрекоза? Я вообще равнодушна к природе, – сказала Сара Малатеста.

– Дорогая, – сказал Гриша, – я, несомненно, останусь верным своей теме. Да и может ли изменить художник себе? Рассказать о страшной советской цивилизации здесь, в просвещенном мире – вот моя миссия, от нее я не отступлюсь. В известном смысле – я историк ушедшей цивилизации, ее архивист. Я тот свидетель, что скажет правду миру. Я пришел к выводу, однако, что манеру изложения следует изменить. Меняется мир, и художественный язык должен меняться. Как ты полагаешь: возможно, мой месседж будет звучать убедительнее, если я использую современный язык? Я обдумываю новые формы, да. Например, как тебе мой последний замысел – пионерка в формалине?

Сара Малатеста была женщиной безусловно опытной, повидала всякое. Но кусок жареного бекона повис на вилке возле ее красных губ. Жир капал на скатерть.

– В формалине? Пионерку?

Гриша пояснил. Он видит свое произведение так: стеклянный куб, наполненный формалином, а внутри плавает девушка, одетая в форму пионерки советских времен – так в кунсткамерах выставляют обычно раритеты ушедших эпох. Помещенные в формалин мамонты, ящерицы и пионерки хранятся долго и служат к увеселению многих поколений. Посмотрит кто на такую пионерку (или ящерицу), и у него возникает полный эффект присутствия ушедшей эпохи. «Ах, – ахнет такой зритель, – до чего же кошмарно выглядели эти пионерки».

Сара тоже ахнула. Она не собиралась сразу же отвергать замысел, но определенные трудности увидела.

– Из России привезешь? Но если искать станут?

Мысль ее заработала. В Соединенном королевстве такое предприятие, может быть, вызовет нарекания. Скажут, замучили женщину. Найдутся такие крючкотворы и буквоеды, что пристанут с расспросами. Но что, если заняться этим где-нибудь на Востоке?

– Я думаю взять мертвую пионерку, – успокоил ее Гузкин, – даже не обязательно пионерку, сгодится любая девушка – мы ей галстук потом навяжем. Вот, например, Осип Стремовский, – Гриша счел нужным упомянуть опыт Стремовского, хотя испытывал к этому художнику чувство, близкое к соперничеству, – Стремовский, он давно использует трупы в формалине для инсталляций.

Замысел стал проясняться для Сары. Действительно, в последнее десятилетие художники актуальные, то есть те, кто (по выражению Стремовского) чувствовал шум времени, в своих произведениях использовали вещи брутальные – трупы из морга, замороженную кровь, отпиленные конечности. Например, один английский мастер выставил акулу в сосуде, заполненном формалином, другой разрезал корову пополам и опять-таки поместил в формалин, а третий сделал инсталляцию из внутренностей жирафа. Вне всяких сомнений, дерзания художников были обусловлены историческими реалиями. Была ли то буквальная реакция на бомбежки Ирака, резню в Руанде, политику в Сальвадоре – сказать затруднительно. Художники не расставляли акцентов, они были чужды дидактике. Нет, не хотели они прямо сказать, хорошо бомбить Багдад – или плохо, такого рода прямолинейность, уместна ли она в искусстве? Но то, что трупы в формалине, по всей видимости, корреспондировали с трупами, завалившими окраины просвещенного мира, было очевидно. Следовательно, Гузкин искал в верном направлении. Чуткий к новациям, он понял, что остаться в стороне невозможно. Так, во времена, предшествующие Первой мировой войне, художники стали (опять-таки, внимая шуму времени) рисовать углы и квадратики – и брутальный язык кубизма отразил жестокое время. Сара испытала гордость за своего избранника. Подобно многим обывателям, Сара верила, что художник наделен особым чутьем, художник, словно медиум, ощущает некие импульсы и их выражает. Через него говорят некие силы – надо просто расслабиться и позволить этим силам говорить. Сам художник, возможно, и не понимает, что он, собственно, выражает – потом за него это додумывают искусствоведы или дельцы. Вот и ее английские друзья, Чарльз Саатчи и другие беспокойные люди, они ищут таких медиумов, что передают дух эпохи. Искания великих арт-дилеров – Саатчи или Соротто, дерзания наиболее актуальных мастеров, жаркое дыхание современности – все это не могло не повлиять на поиски Гриши Гузкина. Вот он каков, ее избранник. Сара покончила с беконом и перешла к мармеладу.

– Превосходная мысль, – сказала Сара Малатеста и намазала горячий тост мармеладом, – как это своевременно! Засунуть пионерку в формалин! А что, если эту пионерку распилить пополам?

Гриша, успевший раскурить послекофейную сигару, поперхнулся дымом, закашлялся. Вот что значит человек понимающий, соавтор. Некоторые аспекты в телосложении Сары его не устраивали – но душа! но что касается способности сопереживать! Тут лучшего и пожелать нельзя.

– Пых-пых, – сказал он, – любопытная мысль. Но не будет ли это повтором? Плагиатом? Кто-то, кажется, уже что-то такое распиливал?

– Но не пионерок же, – резонно заметила Сара. – Распиливали, помнится, коров, а это не одно и то же. А потом, можно распилить ее на несколько частей – по количеству отколовшихся от России республик.

– Пых-пых. А чем пилить? – Гузкин всегда входил в технические подробности. Было время, в художественной школе Краснопресненского района он осваивал приемы масляной живописи: какой краской галстук закрашивать у пионеров, какой – сандалики. А тут новая техника, всему надо учиться заново.

– Как это чем? Бензопилой, разумеется, – удивилась Сара.

И верно, теперь для художников любые инструменты продают, не то что при советской власти, когда кисточку, и ту не купишь. Преимущества западного искусства, искусства стран цивилизованных, прежде всего в том, что технические детали не представляют труда: если надо закрасить холст, то к твоим услугам любая кисточка, если надо распилить пионерку, проблем тоже не возникнет. Искусство Запада, подумал Гриша, фактически устраняет проблему исполнения – техника здесь превосходная. Остается только придумать, что пилить и как красить.

– Значит, распилим частей на десять и каждый кусок пометим биркой, так, что ли? Напишем на руке – Латвия, а на ноге – Грузия. Не слишком ли многословно?

– А что, если, – Сара расправилась с тостом, вытерла остатки мармелада с губ, – что, если расфасовать пионерку по отдельным сосудам и на каждом наклеить этикетку с флагом суверенного государства?

Гриша испугался полета мысли – уж слишком жестоко выглядела инсталляция. Гриша даже вспомнил своего московского друга Струева и его грубые выходки. Как-то по-струевски жестоко получалось. Впрочем, тут же подумал Гриша, почему же непременно по-струевски? Если и напрашивается параллель с иным мастером, то прежде всего с Леонардо: тот тоже препарировал трупы. Да, вот где следует искать истоки замысла.

– Уверена, – сказала Сара и намазала мармеладом новый тост, – именно этого и ждут от тебя.

– Кто ждет? – спросил Гриша. Вряд ли пионерки ждут, подумал он. Не думаю, чтобы инертная толпа оболваненных российским режимом ждала. Не стоит ждать признания от плебеев. Прогрессивная общественность, та, конечно, ждет. Можно понять ее, прогрессивную общественность – она, понятное дело, обеспокоена молчанием Гузкина. Но ведь нужно время, чтобы замысел созрел, отстоялся.

– Кстати, – мысль о Струеве напомнила Грише о неприятном, – ты не выручишь меня? Я хочу дать некоторую сумму денег московскому коллеге, – он несколько смутился и рассеянно добавил: – Мы не должны забывать тех, кому не повезло.

– Не сомневалась, – сказала Сара, – что ты их поддерживаешь. Не удивлюсь, если ты кормишь их всех. (Гриша потупился, рассеянно сказал «пых-пых».) Эти ленивые русские. Но, прошу, думай иногда и о себе. Ты каторжно работаешь, хрусть-хрусть, – она отправила в рот мармеладный тост. – Ты и так в ответе за многих. А тут еще и паразиты на твою шею. Люди неблагодарны – они будут эксплуатировать твою отзывчивость, пользоваться твоей добротой.

– Пых-пых, – сказал Гриша, – я уже обещал. Знаю, – махнул он рукой, – знаю, что это только испортит человека. Они не привыкли работать, не уважают труд, пых-пых. Не понимают, что такое рынок. Но я обещал.

– И без того, – заметила Сара, – ты фактически выполняешь работу за них: это они должны были осмыслить, где живут, что из себя представляют.

Гриша ограничился скорбным пыханьем. Трудно было возразить на очевидное.

Тем не менее он вторично попросил Сару выделить сумму денег своему бедному другу. Мой бедный друг, сказал Гриша и почувствовал, что ему и впрямь жаль Струева. Он решил потратить еще некоторое количество энергии на то, чтобы Сара Малатеста отдала Струеву деньги. И чем больше усилий он тратил, тем туманнее становилось воспоминание о том, что деньги эти принадлежат Струеву и Гриша должен вернуть чужое. Теперь Грише казалось, что он (как обычно) использует свое влияние, чтобы помочь бедному другу. И он действительно хотел помочь. Он даже употребил выражение, смысл которого теперь стал ему вполне понятен.

– He is a great guy, – сказал он со снисходительной улыбкой. Сейчас это прозвучало уместно: доброта и терпимость позволили ему считать Струева достойным помощи – то есть выделить среди прочих неудачников одного и оказать ему посильную поддержку, – he is a great guy.

Сара согласилась выделить искомую сумму: great guy – это было понятно для нее. Great в современном мире обозначает нечто, чему можно поспособствовать: вложить некоторую сумму денег или дать поощрительный приз. Величие – это такая вещь, вроде хорошего обеда в ресторане или качественного гарнитура: потратиться можно, но и переплачивать не рекомендуется. На всякий хороший ресторан найдется другой – не хуже; на всякого великого человека (повара, философа, артиста) сыщется другой великий человек – с более скромными запросами. Она была удивлена размерами суммы, но согласилась, и Гриша подумал, что действительно тяжело и трудно работает для других: разве не отдал он свою жизнь, судьбу, тело за то, чтобы Струев получил эти деньги? Разве нельзя сказать, что он пожертвовал собой ради человека, который ему и товарищем-то фактически не является?

– Что же он станет делать с деньгами? – спросила Сара, решив про себя, что и десятой части запрошенной суммы московскому бездельнику довольно. Гриша – человек широкий, щедрый, натура безудержная. Зачем же и спутница такому человеку, как не для того, чтобы защитить его от людской алчности? Great guy из Москвы спасибо скажет и за ту сумму, которую она даст. – Не много ли ему?

– Пусть устроит свою жизнь. Дача, машина, – ты знаешь, эти люди всю жизнь тянулись к примитивному мещанскому уюту. К тому же он художник, пых-пых. Тоже решил заняться перформансами, – ответил Гриша. – Хочет идти в ногу со временем. Я считаю, пусть пробует. Пусть.

Гриша и Сара ощутили в тот миг, что, как бы долго ни шли они друг к другу, шли они не зря: столь очевидно было их единство мыслей. Они могли даже и не разговаривать вовсе – мысли их развивались сходным образом, и разговор продолжался даже тогда, когда Сара и Гриша молчали.

– Хрусть-хрусть, – говорил горячий мармеладный тост во рту у Сары.

– Пых-пых, – отвечала сигара во рту Гузкина.

– Хрусть-хрусть.

– Пых-пых.

– Хрусть-хрусть.

– Пых-пых.

Так встретил лондонское утро свободолюбивый художник Гриша Гузкин.

VIII

Совсем иначе встретили утро Чарльз Пайпс-Чимни, Ричард Рейли и Дмитрий Кротов. Когда сэр Френсис откланялся (а государственный муж не мог позволить себе ночные развлечения), друзья отправились в ночной клуб, где глядели на танцы негритянок. То были настоящие негритянки, не чета Колину Пауэллу, черные, как вакса. Они трясли грудями и буйно плясали дикие свои танцы, а Кротов, Пайпс и Рейли потягивали крепкие напитки и беседовали о бизнесе и политике.

И Дмитрий Кротов с удовольствием наблюдал, как его английские знакомые стараются нащупать пути к сердцу будущего премьера. Он был уже довольно опытным политиком, чтобы понимать: уж если Рейли проводит с ним в баре время до утренней зари, это что-нибудь да значит. Как аккуратно, как неторопливо они подбираются к главным вопросам. Он не помогал им, не шел навстречу – он лишь наблюдал, как кружат они в беседе, как примериваются, отступают, снова возвращаются к тому же пункту. «А каковы ваши отношения с Левкоевым?» – «Приемлемые, вполне приемлемые». – «Рассказывают, что вы его родственник». – «Ха-ха, не будем преувеличивать». – «Но отношения у вас неформальные?» – «Есть кое-какие точки соприкосновения». И снова – про виски, негритянок, японскую кухню, курорты. И опять небрежно и вскользь: «А что, у Дупеля с Левкоевым вражда?» – «Бизнесмены всегда немного конкурируют». – «И политикой Левкоев интересуется? Каковы его взгляды?» – «Мне кажется, он демократ». – «Ах, вот как? Действительно? А Дупель?» И опять – про скачки, виски, современное искусство. «Вы кого собираете? Гузкина?» – «Нет, я собираю Стремовского». – «Ах, значит, у нас совпадают вкусы». – «А я еще влюблен в Снустикова-Гарбо». – «Оригинально и дерзко». – «И как вы думаете, парламентская оппозиция наберет больше половины голосов?» – «Если ей хорошо заплатят, ха-ха». – «Вы откровенно признаете коррупцию?» – «Что вы, я пошутил». И опять про интерьер, поваров, аэропорты. «А, кстати, есть ли у вас лично акции в “Бритиш Петролеум”?» – «Увы». – «Но, вероятно, в корпорации Дупеля вы свой человек? Или вам иной бизнес по душе?» – «Я, знаете ли, политик. Я думаю о выгоде государства, а не о своей». – «Как это верно, вот и сэр Френсис всегда говорит так. Знаете, Дмитрий, в этом отношении русские очень похожи на англичан – они прежде всего солдаты». – «Солдаты?» – «Да, и хорошие солдаты – мы привыкли служить». – «Согласен». – «Служба стране – для нас это стоит на первом месте». – «О да». И опять про яхты и ананасы.

Утро застало их в баре отеля «Дорчестер», где проживал Кротов. Он простился с новыми друзьями и поднялся к себе. И можно было сказать, что ночь прошла не зря – много не было сказано, но было сказано достаточно. Этим утром молодой политик чувствовал себя хорошо. Он заказал легкий завтрак, принял душ, побрился; он глядел в зеркало, и даже ранняя плешь его не беспокоила; он думал о Соне Татарниковой, она же Левкоева, собрался даже позвонить ей из номера отеля – но не сделал этого: ему всегда было немного неприятно разговаривать с ее вечно нетрезвым отчимом, профессором Татарниковым.

Впрочем, если бы Кротов все же позвонил, он сделал бы это не напрасно – в семье Татарниковых его звонок пришелся бы кстати. Весь предыдущий день Зоя Тарасовна потратила на составление письма своему бывшему мужу Тофику Левкоеву, и вполне возможно, Кротов мог бы дать ей совет.

IX

Зоя Тарасовна потратила весь день на письмо Левкоеву и теперь переживала. Шаг этот дался ей непросто, но был необходим – так она решила. Здесь сошлось многое: и судьба ее дочери, и ее собственная судьба, и воспоминание о прошлом. Вовсе не написать человеку, который очевидным образом заботится о ребенке, было бы неправильно. Было время, и Левкоев наведывался к ним в гости, приезжал с пакетами подарков – но лишь до той поры, пока его состояние исчислялось миллионами и он не был еще в тех заоблачных высях, куда воспарил сегодня. Уже несколько лет, как заезжать к Татарниковым он перестал. Одно время слал курьеров с деликатесами, потом и курьеры исчезли: Соня сама стала навещать отца в апартаментах на Бронной, и связь с домом Татарниковых у Левкоева прервалась. Однако это не означало, что связь с Левкоевым утрачена вовсе – во всяком случае, Зоя Тарасовна так посчитать не могла.