Читать книгу "Учебник рисования. Том 2"

– Вы сумасшедший, – сказал Луговой. – Вам лечиться надо.

Глядя на седого и сгорбленного Рихтера, на жалкого старика, которого он определил в сумасшедший дом, Луговой улыбнулся. Это была такая улыбка, что не отменяет серьезности диагноза, но показывает относительность бытия вообще. Вы сумасшедший, я здоровый, все в целом устроено забавно – вот что говорила эта улыбка. Чиновники часто так ухмыляются, подписывая бумаги, – и отчего бы им не улыбнуться. Улыбнулся и Луговой. И Рихтер улыбнулся ему в ответ. Странной была эта улыбка – Иван Михайлович не ожидал увидеть ее на больном лице старого философа.

Рихтер откинулся на стул и распрямил спину. Улыбка скользнула по его губам – легкая, надменная улыбка. Улыбка появилась неожиданно – и осветила лицо. И сила и молодость вдруг вернулись в облик Соломона Моисеевича. Точно сила, спавшая в старом теле, вдруг нашла выход и высветилась улыбкой на лице, точно величие, ленившееся обозначить себя, вдруг явилось в облике ученого. Не было нужды являться величию, оно дремало; можно было решить, что его и нет вовсе. Вот оно решило себя показать – и не стало ничего вокруг, что могло бы соперничать с этим величием. Некогда женщины сходили с ума, глядя на Рихтера, – и теперь стало понятно, от чего они сходили с ума. Точеные черты, что до поры комкала старость, приобрели остроту. Перед Луговым возник властный мудрец, спокойный и гордый. Рихтер смотрел презрительно – и улыбка скользила по его красиво очерченным губам. Не воровская усмешка, не подлое светское хихиканье, не хамская ухмылка буржуя – Рихтер улыбался спокойно и властно, зная, что за ним сила и красота. Так улыбался молодой красавец Рихтер, смотря в лицо ловким пролазам – Потапу Баринову и Савелию Бештау, которые зазывали принять участие в перспективном издании. Так улыбался гордый Рихтер, когда его выгоняли с работы и исключали из партии. Так улыбался Рихтер судьбе всякий раз, когда та сомневалась в его избранничестве. Надменный красавец с волной седых волос, с высоким лбом и твердо очерченными губами – губами, которые он изогнул в презрительной усмешке, – откинулся на спинку стула и глядел на Лугового издалека. Итальянский художник Микеланджело пытался передать эти черты в пророках, но мало кому из смертных доводилось видеть такое лицо наяву и вблизи.

Луговой отшатнулся – кто бы не отшатнулся на его месте?

– Ничтожество, – сказал ему Рихтер, – мелкое злое ничтожество. Празднуете победу? Считаете, что ловко придумали? Ошибаетесь. Вы не думали никогда. Вы не умеете думать. То, что вы называете мыслями, есть воровской расчет, цена ему невелика. Вы полагали, что отменили мысль, оттого, что сами думать не умеете. Но мысль никогда не останавливалась. Я воспитал людей, которые уничтожат вашу бесовскую мораль. Я вдохнул в них душу и мысль – и будущее за ними.

Рихтер произнес эту тираду спокойно и устало, а закончив говорить, опять ссутулился.

– Будет суд, – закончил он, – и это будет суд правый и окончательный. – На этом силы Рихтера иссякли, гордый взгляд его потух.

Луговому стоило труда вернуть себе бодрое расположение духа. Он некоторое время пребывал под впечатлением образа грозного Рихтера. Однако здравый смысл побудил Ивана Михайловича вглядеться внимательнее. То ли мощь Рихтера, показав себя на мгновение, решила, что и мгновения довольно, то ли старость и болезнь взяли свое, но Соломон Моисеевич опустил голову, закашлялся и стал Луговому не страшен. Чиновник тряхнул головой и пришел в себя. И чего он испугался, в самом деле? Мало ли на своем веку он повидал нервных правозащитников? Перед ним сидел старый сутулый интеллигент, из тех, кого Луговой привык использовать и выбрасывать по мере использования. Данный экземпляр стар и сед, проку от него не дождешься, но и опасности никакой. Луговой подивился своей впечатлительности, за ним прежде такого не водилось.

Иван Михайлович Луговой прошелся по своим апартаментам легкой пружинистой походкой.

– Будет суд, непременно будет. Но прокурором был – и останусь – я.

И вдруг заговорила черная старуха. Она встала и заговорила негромко, не сводя своих темных глаз с Ивана Михайловича Лугового.

– А почему, Иван Михайлович, вы решили, что сами судить можете – а вас не будут? Есть суд. И управа есть. И расчет будет непременно. – Марианна Карловна цедила слова и, не мигая, глядела на Лугового змеиными глазами.

– Вы меня, голубушка, никак гипнотизировать решили? – спросил Луговой.

– Тебя взглядом не достанешь, – Марианна Карловна, держа правую руку за спиной, шагнула к Луговому, – тебя ножом надо.

– Проказница, – сказал Луговой. – Всерьез за меня взялась! Марксистская закваска!

– Думаешь уйти, – сказала Герилья. – Не надейся. Я и пса твоего извела, и тебя, пса, изведу.

– И верно, – вспомнил Луговой. – Знаете эту историю, Соломон Моисеевич? Она моего пса Цезаря отравила.

– Я посмотрела зверю в глаза, – сказала старуха, – и зверь сдох.

– Ну вот, и зачем такое безобразие делать? Я вас нанял дом убирать, а не пакостить.

– Я сама решаю, где грязно, – сказала старуха.

– А ведь кормил старушку. Зарплату, между прочим, выплачивал. Но революционерам всегда мало. Вот проблема. Они сначала зарплату получат, а потом банк грабанут.

– Будет, будет расчет, – сказала Герилья. Она шла вперед неспешными шагами, с прямой спиной, в длинном черном платье.

– Видите, Соломон Моисеевич, как прислуга у меня в доме распоясалась. Кухаркам волю дай, они нож в спину всадят и государством станут управлять. Большевики, одно слово. Дикари. Расчетов захотела, пенсионерка союзного значения? Будет тебе расчет, – засмеялся Луговой, – как всегда – пятнадцатого. Потерпеть не можешь?

– Завтра поздно будет – сегодня надо. Сейчас, – лицо старухи не изменилось, когда она показала свою правую руку. В руке был нож.

– Положи нож, ведьма, – прикрикнул Луговой, он все еще смеялся, – а ну положи нож, тебе говорю. Смотри, отберу да тебе его под подол засуну – всех своих хахелей тогда помянешь.

– Я тебе нож под ребра засуну, – ровным голосом сказала старуха.

– Сбесилась, старая дура!

– Держи его, Соломон, – сказала Марианна Карловна, не отводя змеиного взгляда от Лугового, – возьми его сзади, чтоб не ушел.

– Марианна Карловна, помилуйте, – сказал на это Соломон Моисеевич.

– Не отступай, – сказала Герилья, – держись со мной вместе.

– Но, Марианна Карловна…

– Я умею, – сказала Герилья, – я умею ножом, – и она двинулась по комнате – плавным ровным движением.

Луговой подался в сторону, старуха двинулась за ним – плавно, неотвратимо.

– Скажите пожалуйста, – заметил Луговой. – Разыгрались испанские страсти.

– Может быть, не стоит, Марианна Карловна, – сказал Рихтер. Великий пророк Микеланджело не умел драться ножом – и не знал, как себя в таких случаях ведут.

– Не бойся. Не время сейчас бояться, – тихими шагами она шла к Луговому, а тот так же тихо отступал, оборачиваясь порой на Рихтера, – подойди к нему сзади. Подойди, не бойся. Ты справишься. У него же одна рука. Держи его за руку! – вдруг заорала высоким голосом Марианна Карловна. – Слышишь?! Держи его за руку! Держи крепче! Я ему сейчас кровь пущу!

Рихтер поднялся со стула, но стоял на ногах нетвердо. Соломон Моисеевич шевелил губами, но не мог сказать ни слова. Он топтался посреди комнаты, делая шаг то к Луговому, то, напротив, к Герилье. Руки его, непривычные ни к какой деятельности, двигались помимо его воли – он сжимал и разжимал кулаки, подносил ладони к вискам, шевелил в воздухе беспомощными пальцами.

– За руку, за руку его хватай, – цедила старуха, продвигаясь по комнате крохотными шажками, – за руку хватай, чтоб ему, однорукому, не отбиться.

– Прошу вас, сядьте на место, Соломон Моисеевич, – бросил Луговой через плечо, – искренне вам советую присесть.

– Не слушай его, Соломон, – продолжила старуха, – что он нам, однорукий, сделает. Сдохнет сейчас. Сейчас он сдохнет, – она перехватила нож в руке, поставила костлявый палец в упор обуха и держала нож так, чтобы бить снизу, – придержи его за руку, я его сейчас достану.

– Отойдите в сторону, Соломон Моисеевич, – сказал Луговой через плечо.

– Ты за руку его поймай, а уж я не промажу, – сказала старуха.

– Опомнитесь, – сказал Луговой Рихтеру, который растерянно сделал шаг вперед, – вы ли это?

– Я его запорю! – крикнула старуха. – Давай, пора!

– Сядь на место! – крикнул Луговой, обернув лицо свое к Рихтеру. И Рихтер вздрогнул, увидев его лицо – жестокое и сухое. – Сядь! И под ногами не путайся, интеллигент.

– Держи! – завизжала старуха. – Сейчас! Давай! Хватай! Уйдет!

Соломон Моисеевич, подчиняясь властному голосу старухи, схватил Лугового за руку. Он вцепился обеими руками в левую руку противника, сжал что было сил, но по тому, как провисла рука Лугового у него в пальцах, понял, что поймал пустой рукав. Рукав синего шевиотового костюма Рихтер комкал в ладонях и тянул на себя – на это движение ушли все слабые силы Соломона Моисеевича, дыхание его сбилось. Луговой рванулся; страшная энергия обнаружилась в жилистом теле чиновника. Легко, словно и не держал его никто, прошел он по комнате, и Соломон Моисеевич потащился за ним, спотыкаясь, цепляясь за пиджак. Пуговица с пиджака отлетела и щелкнула по паркету. Сорвался с плеч Однорукого Двурушника дорогой пиджак от Бриони, и, потеряв равновесие, упал вместе с пиджаком на пол старый Рихтер. Здоровая рука Лугового оставалась еще внутри пиджака, он силился выдернуть ее из рукава, дергал пиджак на себя, волоча за собой Рихтера по паркету. Наконец он руку выдернул, отшвырнув Рихтера в сторону. Рихтер на коленях полз за Луговым, цепляясь за пиджак, а старуха Герилья прыгала подле них, норовя просунуть нож между телами.

– Пусти! Вошь кабинетная! – И Луговой хлестнул Рихтера по щеке.

Пустой рукав Рихтер выпустил и отполз в сторону. Луговой окончательно освободился от пиджака, кинул пиджак на пол.

– Каков денек, – заметил Иван Михайлович, глядя на Рихтера без особой злобы, скорее с интересом, – второй раз меня сегодня убивают. Можно констатировать наличие революционной ситуации в стране, не так ли? Ситуация, однако, нестандартная. Низы – те, как и положено низам, ничего не могут, но вот верхи определенно все еще хотят. Я, например, проголодался, есть хочу. Заболтался с вами – пора бы и перекусить. Вас не приглашаю, поскольку не нахожу ваше общество привлекательным.

– Вы ударили меня, – сказал Рихтер с пола растерянно.

– В порядке самообороны, Соломон Моисеевич. Ударил я вас несильно.

– Вы подлец, – сказал Рихтер, – вам будет стыдно.

– За то, что не дал себя зарезать? Логично ли это рассуждение? Удивляюсь я вам, Соломон Моисеевич. Умным я вас никогда не считал, но вот не думал, что вы – сумасшедший. Может, в дурдом вас определить? – сказал Луговой раздумчиво.

– Вы опасный негодяй, – сказал Рихтер. – Я проучу вас.

– Сдам-ка я вас, Соломон Моисеевич, в лечебницу, – сказал Луговой, – вам в психушке самое место. – Он смотрел сверху вниз на Рихтера, как глядит врач на больного. – Право, лучше для вас ничего и не придумать. В больницу, решено. И собеседников там найдете, да и вообще порядок должен быть. Психи – в больнице, воры – в тюрьме. А мне вот обедать пора. Вами охрана заниматься будет, разрешите откланяться.

– Уйдет! – взвизгнула старуха и, подскочив, быстрым, четким движением сунула нож в Лугового. Иван Михайлович сильно ударил ее по запястью и охнул: нож, повернутый острием вверх, распорол ему ладонь.

– Да ты сбесилась! – крикнул он.

– Сейчас, – шипела Герилья, – сейчас я его достану.

Она широко размахнулась справа налево и наискось ударила ножом, но возле самого тела Лугового перехватила нож из правой руки и нанесла неожиданный удар левой, снизу вверх, в горло, как бьют гаучо. Луговой, закрываясь плечом, ушел в сторону, и нож рассек воздух, не причинив ему вреда. Герилья снова поменяла руку с ножом и ударила еще раз – и снова Луговой отклонился, и нож прошел мимо.

– Бойкая, – сказал Луговой, – бабенка.

Он слизнул кровь с руки, попробовал ее, как дорогое вино, почмокал языком. Потом сплюнул.

– Ну, иди сюда, – позвал Луговой старуху. – Яви революционную прыть.

Чиновник стоял набычившись посреди комнаты, и внезапно стало ясно, что он непобедим.

– Ты не знаешь, – прошипела старуха, – как мы умеем драться.

Она шла на Лугового прямая, черная, непримиримая, и нож блестел в ее руке.

Но следующего удара старуха сделать не сумела. Чиновник подскочил к ней и кулаком сбил Герилью на пол. Она упала тяжело, сразу всем костлявым телом, плашмя.

– Есть кто-нибудь? – крикнул Луговой в коридор, и квартира наполнилась шагами.

Вошла гвардия Лугового, те молодцы, что всегда дежурили неподалеку. Рассредоточившись по дому, на площадках лестниц и в парадном всегда находились люди. Чеченские охранники, услужливый Сникерс, шофер и вертлявые секретари – все те, кого посетитель дома на Бронной мог принять за запоздалых гостей, кинулись в гостиную.

– Возьмите ведьму, – сказал Луговой и указал через плечо; и челядь двинулась, повинуясь приказу. – Держите ее, – но Марианны уже не было в комнате. Как успела уползти она и куда? Как смогла скрыться? Вот здесь лежала, посреди комнаты – и нет ее больше.

– Кого брать-то? – спросил Сникерс и распушил усы.

Луговой озирался, злоба исказила его сухое лицо.

– Черт с ней, – сказал он, – сама отыщется. Возьмите старика, отвезите домой. Он болен, его в дурдом надо. Не отсюда же его везти, верно? Жене на руки сдашь. И построже себя держи. Оттуда в больницу позвонишь, – сказал он Сникерсу, – вызовешь перевозку. Пусть из дома и забирают. Руки крути, нечего паскуду жалеть. Ты не смотри, что старый. Он наглый, с ними строго надо. Проследи.

Как только Рихтер услышал, что эти страшные люди везут его домой, – он успокоился. Он представил себе, как встретит их Татьяна Ивановна, и волноваться перестал. Он еще не знал, что именно сделает она, как она его защитит, но ясно видел, как выходит она в прихожую в своем ситцевом халате в розовых цветочках, как встречает ночных гостей. Он представил, как сжимает она в презрительную полоску узкие губы и говорит страшному человеку с усами: «Ну и что ты сюда приперся, дурак?» – и Рихтеру стало легко на душе. Таня все сделает. В том, что она справится с пятью крепкими мужчинами, Рихтер не сомневался. Уж Таня им задаст. Сил у Татьяны Ивановны с возрастом поубавилось, но то, что она его не даст в обиду, Соломон Моисеевич знал. Ох, она устроит. Ох, устроит. Соломон Моисеевич дал усадить себя в автомобиль и почти благосклонно посмотрел на провожатых. Бедные, они и не знают, куда едут.

44

По мере обучения художник становится пленником своего мастерства: он видит, что существует предел, перейдя который он рискует ошибиться в работе. Всякий художник старается создать вещь безусловную, на века, и страшится ошибок. Корпоративная договоренность обозначает определенный уровень умения как достаточный; все, что за ним, – чревато провалами. Профессионализм советует воздержаться от величественных жестов: избыточная патетика ведет к преувеличениям, те, в свою очередь, – к ошибкам. Великого художника от хорошего профессионала отличает обилие ошибок – он не боится великих жестов.

Мы редко найдем формальные просчеты в работах учеников Рембрандта, но сам мастер позволял себе ошибаться часто. Последователи Микеланджело соблюдали пропорции тщательно – но сам мастер относился к пропорциям свободно. Современники Франсиско Гойи рисовали аккуратно, но гениальный Гойя, увлекаясь, рисовал плохо – ракурсы ему не давались. Непомерно длинная рука «Мальчика в красной жилетке» Сезанна, криво вставленный глаз женщины в «Хиосской резне» Делакруа, корявое рисование честного Мазаччо – перед нами вещи, не зависящие от нормативов профессии: ошибка – непременный спутник великого.

Не надо стесняться великих фраз и отчаянных линий: они, безусловно, не вполне верны – но чему следует быть верным? Они ведут к ошибкам – но так только и можно узнать, что образ – живой.

Образ живет именно потому, что он уязвим. Создавать безупречные условия для его хранения не нужно. Вечная жизнь не требуется ни для человека, ни для картины. Не следует бояться утрат: потеря – привилегия подлинного образа.

Мы любим человеческое лицо остро и отчаянно – именно потому, что знаем: оно не вечно. Всякий образ и любая картина обречены на смерть – исключений не бывает. Умрет человек, и картина рано или поздно погибнет, ей отпущено определенное время жизни и срок отмерян. Осыплется фреска, растрескается масляная краска на полотне, не пощадят произведения огонь и нож – придет время, и не станет картины, как не стало многих картин Боттичелли, как не стало иных фресок Мантеньи, как не стало «Данаи» Рембрандта, как не стало икон Монте Кассино, как сгинули в небытие многие великие картины.

Смертность человека, смертность картины, смертность образа есть непременное условие жизни, ее финал, горький и величественный. Наличие жизни можно доказать лишь одним способом – приходом смерти. Бытие проверяется небытием, и больше удостоверить факт бытия нечем. Приход смерти проверяет простую вещь: смогла ли смерть забрать все существо человека, или осталось нечто неподвластное ей. Художественный образ христианского искусства повторяет таким образом путь самого первого образа, образа Спасителя. Собственно, в том и состоит подвиг Христа, разделившего смертную жизнь человека во всей ее неизбежности: он обозначил границы жизни – и обозначил границы смерти. Сущность художественного образа выражается формулой: смертию смерть поправ.

Не умирает только то, что никогда не жило. Знак – вечен; и дорожный указатель, и квадрат польского хуторянина можно воспроизводить бесконечно, и ничего в изображении не поменяется, и смысл изображения не исказится – просто оттого, что там не было смысла никогда. Но никто не вернет к жизни «Данаю», никогда мы не увидим картину «Заговор Юлия Цивилиса» так, как она была написана, никто не напишет снова «Битву при Кашине» Микеланджело, погибшую при пожаре, никто не воскресит алтарей Грюневальда, исчезнувших в море. И скорбеть об этом не следует. Дух этих произведений пребудет с людьми всегда, и никакая стихия истребить его не в силах.

Бессмертие (если вкладывать в это слово христианское содержание) не имеет отношения к вечности и существует постольку, поскольку преодолевает акт физической смерти. Произведение искусства – бессмертно.

Глава 44
Перформанс Струева

I

Наступил момент – и Струев стал делать ошибки, одну за другой. План его был порочен и дик, однако ему самому представлялся логичным. Так, во всяком случае, ему казалось, пока он продумывал ходы своей партии, высчитывал время по дням и минутам. Общая посылка была верна, анализ политической ситуации точен, выводы он сделал единственно возможные – так он считал. Плохо, что в союзниках он числит взяточников да старого инвалида, но он и не привык рассчитывать на других. Можно было вовсе отказаться и отступить – он понимал степень риска. Однако Струев был человек азартный и – что хуже – безмерно самонадеянный. Он ездил по сибирским городам, и ему представлялось, что он узнал и понял тамошних людей, сможет на них опереться. Он говорил с членами Партии прорыва, и ему казалось, что он верно определил их основные побудительные мотивы – тщеславие и алчность. Он присмотрелся к деятельности депутатов и решил, что понял, как деятельность регулируется. Ему мнилось, что понимания достаточно для работы. Отчего же у других получается, а у меня не получится? – думал Струев.

Когда он лежал у себя в мастерской, укрытый спальным мешком, и курил в темноте, он думал так: коль скоро бездарные и ленивые политики, трусливые и медлительные взяточники могут добраться до депутатских кресел – что помешает мне, быстрому и сильному? В газетах, которые Струев купил для чтения за утренним кофе, он познакомился с очередной предвыборной программой: новый кандидат, борец за гражданские права, сыскался среди старых ворюг. Новый кандидат словно почувствовал, что Струев торопится: со страниц газеты он призывал народ сплотиться вокруг демократических знамен. Грядут перемены, говорил старый вор, грядет новый виток свободы, и народ с новыми силами рванется к заветной мечте! Старый вор с энтузиазмом давал понять: хоть страну разворовали порядком, но если по сусекам поскрести – найдется и для него. И, глядя на жирное лицо на газетной фотографии, Струев лишний раз сказал себе, что время он выбрал верно. Теперь пора. Поход его, тот долгий солдатский поход, в котором он находился последние тридцать пять лет, вывел его к крепости, которую надо взять. И когда стало понятно, что настал день – и надо будет идти на штурм, солдат не испугался и не изменил решения. Поход есть поход, и уж если ты однажды пошел в поход, глупо увиливать от боя. Струев осмотрел стены крепости, прикинул высоту, рассчитал силы. И как солдат в походе, который знает, что завтра бой, а пока можно поспать, Струев засыпал, укрывшись своим спальным мешком. Он засыпал спокойный и уверенный: завтра надо будет сделать так и так, надо встретиться с одним депутатом и с другим – одному дать сто тысяч, другому пообещать два миллиона. Потом собрание Партии прорыва. И здесь тоже все ясно.

Как всегда, когда он начинал делать очередной перформанс, он оказался во власти замысла. Теперь он руководствовался внутренней логикой предприятия: если правильно было сделать так (а это было правильно), то потом остается поступить только так, а потом уже не остается выбора: поступки вытекают один из другого. Однако самый первый шаг его был ошибочен, и ошибки следовали одна за другой – и каждый следующий шаг был неверен.

Свойство Струева делать любое дело сразу, одним рывком исключало колебания. Он знал про себя, что стоит ему захотеть – и он сделает все. Надо собрать силы, а что сил хватит, сомнений не было.

Известие об аресте Дупеля, задержании Розы Кранц и Голды Стерн, слухи о бегстве Тушинского за границу не изменили планов Струева. Ему стало известно о взятии Дупеля под стражу в тот момент, когда он еще мог остановиться. Перепуганные знакомые рассказали ему об унизительных подробностях ареста богача: схватили, связали, кинули, как мороженую свиную тушу, в воронок. А где Тушинский? Ну, Владислав Григорьевич успел – он, конечно, в командировку отбыл, с лекциями. О демократии, о рыночной экономике самое время поговорить – поехал экономист читать курс в Вашингтон. Что вдруг? Стечение, понимаете ли, обстоятельств. Поражала синхронность событий: практически в тот миг, как защелкнули наручники на опальном олигархе, стартовал лимузин Тушинского в аэропорт, а уж когда доставили Дупеля в тюрьму, самолет Тушинского был далеко. Такое вот совпадение. Здравый человек мог сделать выводы: промышленную олигархию потеснила олигархия силовая. Новый передел собственности уже не связан с бизнесом непосредственно: проводится по законам казарменного капитализма – последнего политического изобретения. Все указывало на это прежде – сегодня предположения подтвердились. Значит ли это отказ от конвергенции с Западом или случившееся – новый виток политики альянса? Точно ли мы представляем себе, о чем они там конкретно договорились. Всегда было так в истории, что граждане понимали природу договоренностей своих правителей несколько позже, чем нужно. Те уже успевали поделить нефть, земли и самих людей, а люди только начинали подозревать, что про них вспомнили. Во многих странах силовая олигархия уже диктует порядок вещей. Не исключено, что альянс с Западом будет строиться не на финансовой (как мнилось) основе, но на принципах распределения карательных полномочий в подконтрольной империи. Дали наместнику регион – и наместник отчитывается, как данный регион управляется. И то сказать: столько украсть да сторожа с ружьем не приставить – разумно ли?

Струеву следовало остановиться, была еще возможность. Однако он останавливаться не стал. Напротив – он посчитал, что шахматная партия вошла в стадию эндшпиля, фигуры задвигались быстрее, и только. Дупель пропал – но он и не связывал надежд с Дупелем. Это заведомо, как он считал, была проигрышная комбинация. Да, Дупель проиграл несколько быстрее, чем ожидалось, значит, надо торопиться. Партия Дупеля еще цела – лидеры разбежались, но купленные депутаты на месте. Сыграем в них – и выиграем. Ему казалось, он видит всю партию, он выстроил интригу – остальное зависит от его быстроты и воли. Невозможно проследить за всем – какая-то часть плана неизбежно подведет, наплевать на нее. Этой фигурой можно пожертвовать, можно и той, лишь бы доиграть до победы. Главное – не останавливаться. Многие планы гибли от нерешительности. Вперед.

Все, что Струев совершал в тот вечер, он совершал, подчиняясь главному принципы своей жизни – победить любой ценой. Но победить он не мог.

В отлаженный механизм попадает камень, и машина ломается. Отнести ли данный случай к разряду случайностей? Вся жизнь Струева подготовила этот сбой, и когда он решился на последнее, отчаянное действие, ему лишь казалось, что он доводит свои мысли до конца, договаривает начатую фразу; на деле он доламывал ту машину, которую некогда приводил в порядок.

Прежде всего, ошибкой было решиться на политический терроризм. В России политический терроризм ни к чему путному не приводил никогда, хотя проб было достаточно. Бомбы народовольцев, динамит Халтурина, удавка Нечаева, выстрелы Багрова, табакерка графа Палена – много ли от них было проку? Зло было – явное, несомненное. В конце концов, переворот большевиков – далек ли он от терроризма? И вместе с тем представление о том, что любой предмет, который не проходит в дверь, следует туда пропихнуть, сломав и покорежив сам предмет и дверь, – это неискоренимое российское представление о природе вещей приводит всякого российского романтика к авантюре. И деться куда?

Ошибкой было делать ставку на Рихтера. Что за безумная фантазия – понадеяться на безумного старика? Струев огляделся – и никого лучше не нашел. Впрочем, любое российское преступление против порядка выдвигало в качестве оправдания несуразную идеологию, как правило – гуманистическую. И Струев совершил именно эту ошибку и, совершив ее, все свои следующие поступки совершал, уже исходя из этой ошибочной посылки. Не следовало относиться к семейству Рихтеров серьезно, не следовало позволять себе их любить. Стоит впустить в себя эту разрушительную, неразумную силу – и пропало дело.

Ошибкой было полюбить Инночку, а через нее проникнуться симпатией к Рихтеру. Раньше он себе такого не позволял. Что ему пожилая барышня с фантазиями? Что ему семейство амбициозных интеллигентов? Струев презирал таких людей в принципе – и вдруг полюбил.

Ошибкой было – довериться Кузину. От Кузина можно было ждать любой глупости – просто в силу рыхлости кузинского характера. Конечно, предположить, что Борис Кириллович отважится на преступление и тем самым раскроет карты раньше времени, Струев не мог. И все же разговор с Кузиным был очевидной глупостью. Потребность поговорить, убедить собеседника, найти оправдания для собственных поступков – эту интеллигентскую потребность Струев всегда высмеивал. И однако повел себя именно как интеллигент.

Ошибкой было давать взятку депутату Середавкину. Середавкин не отказался от денег, деньги взял, но сообщил о них куда следует. Деньгами, разумеется, пришлось делиться – умудренный жизнью Середавкин пошел на это. Впрочем, он не чувствовал себя предателем: Середавкин предупредил Струева, что предпочитает всю сумму наличными и сразу. Любое отклонение от договоренности отменяет контракт, то был принцип депутатского бизнеса. Хочешь решить вопрос – неси все сразу, обещания никому не интересны. Депутат Центрального округа, одномандатник, либерал, Середавкин, по замыслу Струева, должен был сложить полномочия, уступив пост старику Рихтеру – и, проведя досрочные выборы в своем округе, добиться для старика полномочий. Денег, присланных Гузкиным из-за границы (а Гузкин специально оговорил, что сможет доставлять средства постепенно – по двести тысяч), едва хватило на первоначальный взнос депутату – и депутат не чувствовал себя особенно обязанным. Деньги были присланы Гузкиным в ящиках антикварной мебели, что регулярно доставлялись Плешеевым из Лондона. Немецкий пломбированный вагон с вождем пролетарской революции – или ящики, набитые мебелью красного дерева, – на службу революции все годится. Депутат Середавкин взял аванс и поморщился: он обозначил свою цену в миллион. Струев посулил ему миллион – и это была очевидная ошибка: выдавать частями. Сам виноват.

В то самое время, когда Струев полагал, что подготовил все направления и задействовал все силы, – он уже был обречен. Однако мало этого, он продолжал множить ошибки.

Ошибкой было ехать к Рихтеру после разговора с депутатом Середавкиным. Струев собирался ехать к Луговому – и убить его; следовало спешить. Однако по пути Струев решил остановиться у Рихтеров и подготовить старика к завтрашней речи в парламенте. Разговор с Рихтером, поездка на Малую Бронную улицу, визит в Партию прорыва – очередность была неверна.

Наконец, последней и, как показали события, роковой ошибкой было довериться свидетельству Татьяны Ивановны. В свои последние минуты Татьяна Ивановна сообщила Струеву местонахождение Рихтера и указала пункт неверно. Впрочем, Струев заговорил с ней тогда, когда она уже мало что соображала. Надо было понять, что она ошибается, а Струев не понял.

II

Когда Татьяна Ивановна вышла открывать, она сказала людям, доставившим Рихтера домой:

– Ботинки-то снимите. Не на вокзале. Ишь, грязи понатаскали.

Татьяна Ивановна винила во всем старика Рихтера, его склонность к разгульной жизни и нездоровым удовольствиям.

– Где ты такую компанию только нашел, Соломон, – сказала она, поджав губы, – Ну, тебе волю дай, ты еще не таких ярыжек приведешь. Совесть совсем потерял. На вокзале этих бандитов подобрал? Ну, что уставились? Стыдно? Стыда у вас никакого нет. Ботинки, говорю, снимайте. Кто пол-то мыть будет? Ты, что ли? Ишь, харю отъел.

Никто из вошедших не произнес ни слова, Соломон Моисеевич растерянно смотрел на жену, усатый неприятный человек держал Рихтера за руку – и держал его крепко. Татьяна Ивановна поняла, что ситуацию оценила неверно: Соломон не приводил домой алкоголиков с вокзала, происходит что-то иное. Она насупилась и сделала шаг вперед.

– Ты чего ему в руку вцепился, сом усатый? – адресовалась она к высокому усатому мужчине. – А ну отпусти. Отпусти, я сказала.

Усатый мужчина руку Рихтера не отпустил, и Татьяна Ивановна слов больше не тратила – она стукнула усатого по руке. Видимо, удар был чувствительный, поскольку крупный мужчина вскрикнул.