Читать книгу "Учебник рисования. Том 2"

Как сделать, чтобы отношения вновь стали естественными, как перекинуть мост от сегодняшнего положения Тофика Мухаммедовича к ее жизни, есть ли такая возможность? Вероятно, он и писем-то не читает. Так, может быть, оставить эту затею? Однако существовала дочь, о будущем дочери Зоя Тарасовна обязана была помнить. Вероятно, Тофик полагает, что делает достаточно. Но ведь существует и мнение матери ребенка. Вовсе исключить себя из жизни дочери Зоя Тарасовна и не хотела, и не могла. Существовала, впрочем, и ее собственная жизнь.

Письмо должно было быть особенным, обратить на себя внимание, и вместе с тем надо было написать деликатно, особенно если иметь в виду прошедшие годы, наличие Беллы Левкоевой, замужество самой Зои Тарасовны и так далее. Неожиданно появилось нетривиальное решение, а именно: написать по-английски. В пользу этого решения говорило многое. Во-первых, английский язык давно стал языком интернациональным и автоматически включает пользователей в общий международный стандарт; таким образом, написанное по-английски, письмо как бы объединяет отправителя и получателя в некий клуб. Во-вторых, английский язык обладает особенной значительностью; английские слова выглядят более весомо, в них нет русской сентиментальности. В-третьих, английское письмо от русской женщины – вещь необычная, это озадачивает. В-четвертых, и это главное, использование английского языка создает необходимую дистанцию между реальностью и мечтой. Вот идешь, например, по улице и видишь надпись «столовая», а рядом – «restaurant». Что выбрать – очевидно. Тофик, сумевший сделать правильный выбор, оценит письмо, написанное по-английски. Финальный вариант письма выглядел так:

«Dear Tofic Mukhammedovitch,

Since I know you well enough I got used to your responsibility and kindness.

Needless to say how important it is to our daughter to realize that she is not forgotten by her father. You made her happy and protected and it is extremely important in our time.

Through last decade I had a pleasure to be a witness of your achievements. What was mostly attractive for me in your carrier is fact that you only followed plans which were announced by you as a young man. It makes me happy to know that I was standing nearby to you in those days of our youth.

Why should not we meet once for a cup of tea?

Always yours» – и подпись.

В целом письмо было составлено безупречно, единственным местом, вызвавшим колебания, было написание имени Тофик. Были опробованы варианты Tophic, Teaufick, Tophick – какой избрать? В конце концов Зоя Тарасовна решила следовать правилам написания слова «тоник» и остановилась на этом варианте.

Надо ли посылать такое письмо? Написано оно безусловно ради дочери, но есть, безусловно есть и еще некие аспекты в этом письме. Совета спросить было не у кого. Если бы можно было поинтересоваться мнением Дмитрия Кротова – все-таки его данный вопрос касается не в последнюю очередь, – совет помог бы делу. Может быть, Кротов вставил бы какой-нибудь политически аргументированный пассаж, кто знает?

Дмитрий Кротов не позвонил и совета не дал, письмо было отослано, неделя прошла в ожидании ответа. Но вот пришел и ответ. Ответное письмо было направлено на имя Сергея Ильича Татарникова и напечатано на гербовой бумаге корпорации Левкоева со штаб-квартирой в Москве и филиалами в Монако, Сардинии, Сургуте, Майами, Грозном, Нижневартовске, Вашингтоне.

Официальное письмо гласило, что настоящим компания имеет честь предложить Сергею Ильичу и Зое Тарасовне бесплатный обед в ресторане «Ностальжи». Обед состоит из закуски, супа, второго блюда, десерта и кофе. Также гостям будет предложена одна бутылка сухого вина. В программу вечера входит живая музыка. Ваучеры на бесплатное питание прилагаются, ими можно расплатиться в ресторане, как наличными.

Сергей Ильич вышел к Зое Тарасовне с распечатанным письмом и недоумением на лице.

– Зачем нам сухое вино, Зоюшка? – спросил профессор. – Кто же такую гадость пить станет? Нельзя ли у твоего бандита попросить водочки?

Зоя Тарасовна, ознакомившись с содержанием конверта, побледнела и немедленно легла на диван с сильнейшей головной болью.

34

Анатомия важна потому, что помогает строить художественный образ с самых основ. Подобно тому как здание не стоит без опор и фундамента, так и художественный образ нуждается в логике конструкции. Всего рисование учитывает три уровня анатомии: строение костей, мышечную ткань и кожный покров.

Когда художник устанавливает фигуру в холсте, он делает это согласно возможностям скелета – человеческий скелет содержит пять поясов, движения которых по отношению друг к другу сообщают фигуре соответствующую пластику. Прежде всего художник устанавливает ноги, на них располагается таз, поддерживающий позвоночник, на позвоночник надета грудная клетка, сверху расположен плечевой пояс, скрепленный ключицами. Эти части скелета могут смещаться по отношению друг к другу; это смещение и есть та пластика, которую художник передает ракурсами. Движение шеи и наклон головы являются результатом равновесия объемов и распределения направляющих движений фигуры. Таким образом, если изображен всего лишь портрет, можно догадаться, как у персонажа расположены плечи и позвоночник. Мы видим лишь голову Брута в скульптуре Микеланджело, но ясно, что он стоит, распрямив спину.

Второй уровень анатомии – мышечный покров. Скелет покрыт мышечной тканью и сухожилиями, которые также имеют свои законы движения (например, бицепс и трицепс придают рельеф плечевой кости). Скольжение мышц поверх костного основания сообщает фигуре то, что художники называют мимической пластикой и красотой жеста и что Шарль Лебрен специально изучал.

Третий уровень анатомии – это кожный покров. Он также сообщает свое собственное движение образу, движение эмоциональное. Человек может бледнеть от гнева, краснеть от стыда, глаза его могут сверкать от страсти.

Соответственно, художники делятся на тех, кто изображает образ в полноте всех трех уровней его существования, или рисуют только один, поверхностный уровень, или изображают поверхность с некоторым использованием мимики. Например, салонное искусство (Буше, Ворхол и т. д.) изображает только кожный покров; школы и академии (скажем, Тинторетто или Караваджо) – изучают кожный покров и мышечную ткань; великие художники (Микеланджело и Пикассо) создают образ начиная с костяка, с разворота осей, направляющих скелет.

Есть основания предположить, что наибольшей убедительностью будет обладать тот образ, который учитывает все уровни существования тела. Душа появится там, где для нее приготовлено место. Именно руководствуясь этим, изучали анатомию Дюрер и Леонардо.

Также любопытно в этой связи вспомнить суждение Бернара Клервосского, который, обличая лицемерие мира, говорил, что если с красивой женщины содрать кожу, то останутся лишь мышечный покров и кости. В сущности, мышцы и кости – это не так мало.

Глава 34
Могильщики

I

Александр Кузнецов ковырнул лопатой землю и сказал:

– Серьезный был человек.

– Отец был человек остроумный, – сказал Павел.

– А шутить не любил. Уму от шуток одна беда.

– Говорят: шутка ум развивает.

– У нас на вокзале шутники собрались: все время хихикают. Один Лениным переоделся: кепку напялил и давай картавить. Какой тут ум?

– Я думал, ты посмеяться любишь.

– Посмеяться люблю, а они хихикают. Один скажет шутку – хихикают. Потом другой скажет – опять хихикают.

Кузнецов копнул землю раз, потом другой.

– Вся родня здесь. И братик мой лежит, на рынке его сожгли. Какие тут шутки. Как газета сгорел. Крематория не надо. Не знаю даже, от него кости остались или еще кого заодно сожгли. И мать моя лежит, твоя тетка. Села на крыльцо, перекрестилась и умерла. Правда, работала всю жизнь, устала. Бог ее по доброте и прибрал. И твой отец тут. И я скоро лягу. Думаю, клен надо в голове посадить.

– Почему клен?

– А хорошее дерево. Русское.

– Канадский клен есть. И американский тоже.

– Клен – русское дерево. Хотя ты прав: русского мало осталось. И клен теперь – американский.

Кузнецов плюнул в яму, которую копал.

– Ты сюда не плюй.

– В землю ушла родня. А земле мой плевок не в обиду. Вот ляжем к ним, тоже породнимся. Станем родней по правде, не как в жизни – друг дружку в лицо не знаем.

– Слушай, а ты мне кто?

– Вроде брата. А толку что? Мы-то – Кузнецовы. А вы-то – Рихтеры. Ну да земля всех уравняет.

– Участок большой, – сказал Павел, зная, что на кладбищах надо говорить о простых, бытовых вещах. – Хороший участок.

– Дупель, он Сибирь взял. А я здесь землю получил. Для всех постарался.

– Купил, что ли?

– Приватизировал. Десять лет тут отработал, еще до вокзала – прибрал пустой участок. Теперь такая земля тыщ десять стоит.

– А тебе даром дали?

– Даром ничего не дадут. Могилы рыл, гробы таскал. Надоело. Пойду, думаю, чемоданы таскать.

– Что, лучше на вокзале?

– То же самое. Несешь чемодан и не знаешь, что внутри напихано. Теперь народ бережливый, на гроб тратиться не будут – сунут бабку в чемодан да в канаву кинут.

– Хорошо, у нас участок не отняли. А то лежать бы нам с тобой в канаве.

– Не успели отнять. Помирать наши стали, пошли один за одним, участок заполнили. Надо регулярно покойников класть, чтобы земля без дела не стояла. Зазеваешься – отберут участок.

– А я думал: поставил памятник и место застолбил.

– Если заслуги, ну, скажем, воровал много, тогда памятник поставят и могилу сохранят.

– Как в искусстве.

– Что? – спросил Кузнецов и поморщился. Всегда эти Рихтеры что-нибудь ляпнут. Им лишь бы языком молоть.

– Искусство, – сказал Павел, – это такое кладбище, где под чужие памятники свои кости подкладывают.

– Земля все стерпит, – сказал Кузнецов, – пока ее президент продавать не стал. Хотя продаст. Нефть кончится, он и землю продаст.

– Такая земля впрок не пойдет. Как взять то, что берет тебя? Сколько Дупель земли ни купит, а сам больше двух метров не займет.

– Это верно.

– Дупель превратится в полезные ископаемые, и будут из Дупеля добывать нефть. Балабос земли нахапает и сам в эту землю ляжет. А на Балабосе посадят персиковый лес.

– Персики не вырастут, крапива вырастет.

– Это приятно слышать, – сказал Павел. – Сажал Балабос персиковый лес, а из него вырастет крапивная грядка.

– А банкира Щукина, – сказал Кузнецов с особенным удовольствием, – на удобрения пустят. Парень жирный, пригодится.

– Вижу, – сказал Павел, – не любишь ты Щукина.

– Недолюбливаю. Девку одну обидел.

– А она тебе нравится?

– Разговоры у вас, у Рихтеров, пустые. – Кузнецов плюнул. – Обычная девка.

– Ты бы женился.

– Зачем с другим человеком жить? Вдруг болеть станет? Или в нужду впадет. Я защитить не смогу. Лучше одному.

– Люди друг другу помогают, – сказал Павел.

– Ты помогаешь кому?

– Стараюсь.

– Смотрю со стороны – не верится мне что-то.

– На кого ты смотришь?

– На тебя, на мать твою, на стариков твоих. Соломон, старик уже, песок изо всех дыр сыплется, а все мутным глазом на сторону косит. Мне одна женщина рассказывала, он к ней в парке приставал. Ну скажи – хорошо это? А Татьяна Ивановна как же? Плевать он на жену хотел: так и бегает, кобель драный, язык свесит – и бегает. Думаешь, я слепой? И мать рассказывала. Да и сама она, мать моя, много счастья видала? Только и радости было, что офицера встретила, он ей ребенка заделал – меня то есть – и к другой бабе пошел. Зачем это нужно?

– А любовь? – сказал Павел.

– Какая любовь? – и Кузнецов поддел лопатой землю. – Зачем она?

– Люди должны добро делать.

– Как я стану делать добро, если не знаю, что кому нужно? Одному подай бутылку, а другому землю – отсюда до Урала. Как мне делать им всем добро? Все время разные вещи делать? Откуда мне знать: хорошие это дела или дрянь одна?

– Книжки читай, поумнеешь.

– Везде разное написано. Ты правдивую книжку видел?

– Видел, – сказал Павел, – отец написал.

– Какая книга?

– Про живопись.

– Сам читай. У тебя Лиза на руках, старики полудохлые. Мать на старости лет в девочку играет, за ней смотреть надо. Ты вон себе еще кралю завел – мало тебе забот. Ты со своими зазнобами разберись, а ко мне не приставай. Мне ни жену, ни детей иметь нельзя. Как их кормить-обувать? Я сам старик.

– Какой ты старик!

– Сорок три. Завтра помру, им что, по вокзалам ходить Христа ради? Пол-России так добро ищет. Я умру, сирот не оставлю. В обузу никому не был и на себя лишнего не возьму.

– Как же с людьми тогда жить?

– Не обещать и в долг не брать.

– А если просят?

– А мне дать нечего.

– Счастлив тот, кто может о многих заботиться, – сказал Павел.

– У нас деятель есть на вокзале, шутник большой, – ответил Кузнецов. – Жену кормит, это ладно. Так он еще бабу завел. А у той женщины мать старая, и сестра есть, больная лежит, и ребенок у сестры. Как быть? На пяти работах мужик крутится.

– Наверное, хороший человек.

– Дрянь-человек. Сникерс, а не человек. Хочет, чтобы сладко было.

– Он же помогает всем.

– А куда денется? Он помогать не собирался. Он пошутить хотел. Хотел как во французском кино. Придешь домой – там жена с пирогами. Придешь к любовнице – и там неплохо. Так и ходил бы туда-сюда. Эту пощекочешь, ту почешешь. Красиво! Только мы не в кино. Взял бабу, а у нее мать есть, а у матери печенка болит, да из квартиры выселяют, да зарплата с ноготь, да стиральная машина сломалась, да сестра – стерва, болеет все время. Это тебе не в Париже баб щекотать.

– Он же их не бросает.

– Свое добро и бросить жалко. Другой идет по вокзалу, шесть тюков на себя навесит – идет, кряхтит и по сторонам поглядывает – еще что стырить. Так и Сникерс.

– Ты его пойми.

– Еще не хватало – Сникерса понимать.

– Подожди, – сказал Павел, – полюбишь женщину и захочешь о ней заботиться.

– Позаботился я об одной, хватит, – сказал Кузнецов. Но как он позаботился об Анжелике, он не рассказал.

А дело было так.

II

– Уйду я отсюда, – сказала Анжелика. – От Валерки убегу, он меня не найдет. Ты не думай, устроюсь. Рекламу дам. Ага. Мне рассказывали: теперь все прогрессивные девушки так делают. Вся страна прочтет, у меня знаешь сколько клиентов будет.

– Дура, – сказал Кузнецов.

– И дед-гинеколог с двойной спиралью мне не нужен. И без тебя обойдусь. Сама справлюсь.

– Уезжай из Москвы, – сказал Кузнецов.

– Послушай, как я написала. Ага, сама написала. Может быть, у меня талант есть. Мне один мужчина, – сказала Анжелика, – говорил, что у меня много талантов. Ну, он всякие в виду имел. Я думаю, стихи тоже могу. Другие-то пишут. Может, у них и талантов моих нет, а пишут.

– Стихи написала?

– Прочитаю, а ты скажешь свою реакцию. Это такие стихи, чтобы люди внешность мою поняли.

 
Хороша, с приятным взглядом,
 
 
С очень-очень круглым задом,
 
 
С головой не без идей,
 
 
С третьим номером грудей.
 

Тут все правда. Ну, может, про третий номер соврала. У меня, я так думаю, второй с половиной. Так это ж реклама, ага. В рекламе всегда врут, мне один мужчина рассказывал.

Беседа Кузнецова и Анжелики была прервана приходом гостей.

III

Компания – Щукин, Труффальдино, Кротов, Голенищев – провела некоторое время в обществе хозяина салона Валерия Пияшева. Хлопнула шампанская пробка. «Вот он, ваш дизайн, – сетовал громко Пияшев, – кафель итальянский положил, теперь что, на помойку его выбрасывать? Новый интерьер велят делать». Банкир Щукин и депутат Кротов говорили о либеральных ценностях (liberal values); по первым буквам иностранных слов – «л» и «в» соответственно – в обществе было принято именовать валюту. «Если у человека есть лаве, – говорил Щукин, – то он свое лаве и защищать будет, куда денется? Так либерализм и победит». – «Разве ты, Щукин, либерал? Ты либералиссимус!» – говорил Голенищев. Труффальдино выяснял с Пияшевым соотношение цены и качества обслуживания. «Я деньги в Европе заработал, – говорил Труффальдино значительно, – у меня признание мировое. И услуги должны быть на уровне. Здесь, слава богу, не притон какой-нибудь». Поговорили и о политике, явили друг другу осведомленность. «А если этот – туда?» – «Ну, тогда сами понимаете». – «А если тот?» – «Ну, тогда вообще». Гости говорили осторожно, приглядываясь, пробуя собеседника – как на эту фамилию отреагирует? А на ту? Один лишь Труффальдино не понимал значения происходящего – догадался даже Пияшев и возбудился несказанно. Метнулся в фойе, выставил подгулявшего портфельного менеджера, отказал двум молодым людям из провинции. «Закрыто! Комиссия! Не обслуживаем! Завтра приходите! Вам тут не бордель – салон массажный!» Вот так и делается история: солидные люди зашли, посидели. И не куда-нибудь зашли, а к нему, к Пияшеву! Он вился возле столика, определяя, кто в застолье главный.

– Приятно, что тихо, – сказал Щукин.

– Шампанское неплохое, – сказал Леонид.

– После парламентской суеты, – сказал Кротов.

Затем к гостям вызвали девушку Ларису.

Кузнецов с Анжеликой услышали звуки, похожие на кудахтанье.

– Это когда Лариске хорошо, – пояснила Анжелика, – она кудахтать начинает. Такой у нее организм. Я вот, например, выть начинаю. Если я вою, ты не думай, это мне хорошо. Когда больно, я тогда кричу.

– Хотел бы я вот так же Дупеля натянуть, – заметил Щукин спутникам.

– А купеческая солидарность? – спросил Леонид.

– Какой он купец? – под напором банкира Лариса зашлась в кудахтанье. – Интриган, все под себя гребет!

Вызвали к гостям и Анжелику. Банкир Щукин выказал обычную прыть и овладел Анжеликой, а Труффальдино щипал девушку за грудь.

– Как думаешь, – спросил Леонид, – Дупель – либерал?

– Какой он либерал? Ты жопой будешь крутить или нет? Такой же либерал, как эта вот тварь.

Кузнецов все это время сидел на кровати в комнате Анжелики, слушал, как девушка воет. Анжелика выла долго, потом начала кричать. Крики прекратились, гости сделали перерыв, открыли еще бутылку.

– За что предложу выпить, – сказал Пияшев, суетясь, – это за новую Россию. Как общество переменилось! Двадцать лет прошло – и не узнать! Мог бы я, простой работяга, сидеть с учеными людьми за одним столом? Неграмотный был осел! Так бы и остался на заводе, если бы не Горбачев. Спился бы! Спасибо перестройке, демократии спасибо! Лично Михаилу Сергеичу спасибо, расшевелил страну. Ведь спали, мертвым сном спали!

Как это обычно бывает среди людей деловых, гости воспользовались неформальной ситуацией для обсуждения щекотливых тем, обсудили, в частности, финансирование либеральной партии на грядущих выборах. Голенищев легко направлял разговор – как обычно, говорил мало, но у собеседников оставалось ощущение того, что он сказал много и нужно действовать.

– Допустим, поддержу, – говорил Щукин Кротову, – но имей в виду, я Тушинскому тоже обещал. Я человек слова.

– Тушинский своего не упустит, – с досадой говорил Кротов.

– Слово русского купца крепко. – Казалось бы, давно ли стал Щукин купцом? Но у него утвердилось мнение насчет купеческого сословия: – Что будет с обществом, если купец обманет?

– Да ничего не будет, – весело сказал Голенищев, – обвешивали и будут обвешивать.

– Это Дупель обвешивает, а я нет.

– Он ведь и тебя обвесил, верно?

– Я числю себя в купеческой гильдии, – подал голос Пияшев, – а я денег зря не беру. Товар первосортный. В других салонах обманут, а здесь все по совести! А ведь был простой работяга, как жизнь переменилась! Спасибо Михаил Сергеичу! – Он снова предложил клиентам на обозрение свое хозяйство: ведь чего добился за считаные годы. Кафель, между прочим, итальянский.

– Поддерживаешь демократию? – спросил хозяина Голенищев, призывая друзей посмеяться. – Кротову на выборах поможешь?

– Рад бы. – Видно было, Пияшев боится отказать. – Много надо?

– Пару миллионов дай, – сказал Голенищев весело.

– Откуда у меня столько?

– Не жмись! Это ж на общее дело! Открытое общество строим.

– Момент такой, – сказал Пияшев, – что никак не могу. Франчайзинг осилим, девочек новых наберем, сеть салонов наладим, тогда – да. К президентским выборам на ноги встанем. А пока – успехов тебе, Дмитрий, удачи! От всего сердца!

– Профукаем демократию, – заметил Голенищев, – каждый в стороне отсиживается, а общее дело страдает.

– Не дадим Кротова в обиду, – сказал Щукин, – неужели большевиков к власти пускать?

Перекурив и отдохнув, Щукин подступил к девушке опять.

– Кстати о Тушинском, – сказал Щукин. – Вот кто силен. Ездили мы с ним в Казахстан, по одному делу… Ну и я, конечно, не сплоховал.

– Фотографий не осталось? – спросил Кротов между прочим.

– Какие фотографии! Пьяные все были, не до съемок.

– Просто на память, – заметил Кротов, – бывает, сделают кадр на память.

Щукин расположил Анжелику на диване с той же профессиональной заботой, с какой живописец расставляет треногу на пленэре: одну ногу сюда, другую – туда, проверил надежность опоры, похлопал по пояснице, обеспечивая нужный прогиб.

– Да нет, – сказал он, – на память не снимали. И так запомнили: с утра конституцию Казахстана с французским министром сочинили, потом землю делили, потом в бане концессию на алюминий подмахнули. Тушинский, он советником у казахов был. Горячее время.

Щукин взглянул на готовую к работе Анжелику, подумал, внес коррективы в конструкцию.

– Значит, вместе с Дупелем Тушинского толкаешь? Открытое общество строите?

– Вместе с Дупелем?

– Подумал: общие у вас интересы.

– У нас – общие?

– Вот если бы кадры остались, – тоскливо сказал Кротов, – бывает, люди с собой фотоаппарат в баню берут.

– Тушинский себя бережет, осторожный, сука, – неожиданно зло сказал Щукин. – Думаешь, если бы у меня снимки были, я бы Левкоеву Нижневартовск отдал? Думаешь, я бы сюда пришел? Баб я, что ли, не видел? Я бы Дупелю с Левкоевым уже могилу вырыл.

– Есть и другие способы.

Пияшев мало что понимал в разговоре, но очевидно было, что решается судьба державы.

– Говори тогда, не тяни.

– Бизнес у него прозрачный – так все говорят.

– Прозрачный! С прошлого года прозрачный! Да не дергайся ты!

– А вот его штаб картинами спекулирует, – сказал Кротов, подчиняясь взгляду Леонида Голенищева, – народное достояние.

– А что картины? Я сам у какого-то задохлика на полтораста штук накупил – оказалось, им цена пятак. Левитан, называется. Ну, прижали пацана, отдал. Долго, правда, отдавал – пока родительскую квартиру продал, пока дачу. Намаялся я с этим искусством.

– Там на миллионы, – сказал Леонид, – культурное наследие.

Арсений Адольфович Щукин сосредоточенно смотрел на зад Анжелики, припоминая подробности культурной жизни. Реституция немецких картин? Нет, не то. Второй авангард? Что-то такое говорили ему коллеги. Аукционы? Антиквариат? Как-то мелко.

– Зацепиться дай – я его зарою.

– Там есть за что зацепиться.

Щукин победно крякнул, но доказать силу не успел. Анжелика, строптивый характер которой не раз вызывал нарекания руководства, вырвалась и побежала прочь – захлопнула дверь своей комнаты и на крючок заперлась.

– Склочная девка, – сказал Пияшев. – Налаживай с такой франчайзинг! Ничего, сейчас обратно придет.

– Сами сходим, – сказал возбужденный Щукин. – Интересно ты мне рассказал. Значит, говоришь, есть моменты? Есть над чем работать?

– У нее мужчина в комнате, – сказал Труффальдино и дернул дряблой щекой при воспоминании о Кузнецове.

– Интересно, – банкир Щукин встал, расправил плечи, – поглядим, какой у нас соперник.

Компания двинулась в комнату Анжелики, причем Кротов старался забежать вперед, чтобы не допустить драки, Труффальдино норовил отстать, чтобы не попасть под руку, а Пияшев объяснял клиентам, что это просто технический перерыв – бывает так на производстве, что конвейер встанет или солярка в комбайне кончится. Зальем солярки – и все в порядке. Голенищев же смотрел на них со стороны – и веселился.

Поскольку банкир Щукин начинал трудовую деятельность рядовым рэкетиром, то известная потребность в простой здоровой физической работе сохранилась у него. Коктейли, банкеты, брифинги, тесные смокинги – сколько можно? Тут кто угодно взбунтуется. Нет-нет да и вспоминал он удалые дни разбойной юности, которая закономерно сменилась депутатскими буднями в правительстве Москвы, рутиной оформления подрядов на строительство Третьей кольцевой автодороги, а затем и банком «Мосрезервстрой», который открыл он с благословения мэра, бесконечными бумагами, командировками, банями с губернаторами и т. п. Его крупному телу не хватало простора, не хватало жизненной деятельности. Если требовалось приложить усилие, поработать руками – например, сменить колесо у «мерседеса», вытащить трудную пробку из бутылки, дать подзатыльник официанту – Арсений Адольфович Щукин обходился без посторонней помощи. В России твердый характер необходим: покрышки на плохих русских дорогах лопаются, а также сплошь и рядом случается, что обсчитывают в ресторанах. Конечно, в солидном заведении такого безобразия не случится, а вот в провинции – запросто. У них, провинциальных жуликов, расчет простой: если человек тратит по тысяче долларов на обед, он лишнюю сотню-то и не заметит. Щукин, однако, замечал. Но метрдотеля не звал, стражу свою на вора не науськивал. Напротив того, с удовольствием отстранял он свиту, подходил к официанту и крепкой рукой сбивал прохвоста с ног. «Что, сучонок, – говорил обычно Щукин, – думаешь, деловой человек постоять за себя не может? Что, дармоед, думаешь опять революцию устроить? Народец у нас хилый, – говорил он, давая шельме официанту пинка, – на ногах мужичок не стоит».

Дверь в комнату Анжелики была закрыта на крючок, но компания снесла крючок, навалившись разом. В комнате обнаружилась скандальная девушка и тощий человек в форме охранника.

– Вы ко мне? – спросил тощий человек.

– Погодите-ка, – Щукин раздвинул спутников локтями. Кротов и Труффальдино посторонились, давая место большому человеку. Щедрое телосложение Щукина впечатляло. Он был на голову выше всех в комнате, широк, мясист, румян. Но груди банкира блестела тусклым блеском золотая цепь – память мятежной юности. Когда-то за обладание этой цепью он жестоко повздорил с компаньоном, и того еле откачали в больнице имени Склифосовского.

Арсений Адольфович взял тощего человека за плечи и встряхнул. Потом Арсений Адольфович размахнулся, чтобы дать хаму пощечину – убить оплеуха не убьет, но разуму научит. Охранник поймал банкира за руку и задержал удар. Затем, глядя банкиру Щукину в глаза своими водянистыми невыразительными глазами, охранник сжал руку Щукина сильнее. Мука отразилась в чертах банкира. Охранник продолжал сжимать своей костистой рукой массивную руку Арсения Адольфовича – и присутствующие увидели, что рука банкира совершенно побелела, ток крови в ней прекратился. Пальцы Кузнецова продолжали механически сжиматься, не было предела его силе, и банкир Щукин застонал и опустился на колени. Кузнецов не ослабил хватки и продолжал сжимать ему руку, пока банкир не впал в беспамятство – лицо его перестало выражать что-либо. Тогда Кузнецов выпустил руку банкира и оставил Щукина стоять на коленях.

Кузнецов осмотрел собрание, выделил из присутствующих Петра Труффальдино, хотя тот несколько присел и вжал голову в плечи, чтобы его не заметили.

– Я вас знаю, – сказал Кузнецов, – вы в газеты пишете.

Труффальдино, не тратя времени на ответную реплику, дунул прочь по коридору, опрокинул по пути мусорное ведро с использованными презервативами и тампаксами, сшиб столик с шампанским, выскочил на лестницу, ринулся вниз по ступеням. «Никогда! – колотилось в его мозгу – никогда! Больше никогда! – Дальнейших выводов Труффальдино не делал, паническая ситуация не позволяла, но это был главный вывод. – Никогда! – Он вырвался из парадного на волю, не сразу отыскав дверную ручку. Солнце ударило ему в глаза. Хорошее, доброе солнышко, в лучах которого так приятно греться на домашней кухне, когда мама подаст чай с лимоном и овсяное печенье. – Никогда больше!» Петр Труффальдино побежал к автобусной остановке.

Тем временем Кузнецов взял Анжелику за локоть и провел мимо гостей и клиентов к выходу. Дмитрий Кротов попытался что-то сказать Анжелике, но Кузнецов недобро взглянул на него – и Кротов отшатнулся. Где-то встречал он это неприятное белое лицо, этот жестокий взгляд. Впрочем, в наших широтах таких лиц не счесть: через одного все бандиты. Построишь с такими либеральное общество, как же. Кузнецов вывел Анжелику в прихожую и, обращаясь к хозяину заведения, сказал так:

– Мы уходим, Пияшев, провожать не надо, а если в милицию позвонишь, я тебя найду.

Валерий Пияшев заклокотал горлом, сделал взволнованные знаки руками.

– Не нервничай, – сказал Кузнецов, – я тебя пока не трогаю.

Он оглядел присутствующих внимательным взглядом, предупреждая их намерения. Никто не двинулся с места, не сделал шага к телефону. Кузнецов еще раз провел взглядом по лицам, останавливаясь на каждом лице и оценивая возможности этого человека. Он искал серьезного противника, и если бы нашел, то ударил бы. Клиенты понимали, для чего он их осматривает, опускали глаза. Интереса у Кузнецова не вызвал ни один.

– Деньги, – сказал Кузнецов Пияшеву, – деньги за месяц. Давай быстро.

– И мои за полгода! – крикнула Анжелика.

Пияшев опять заклокотал горлом и сказал совершенно несуразные слова:

– Горбачев! Перестройка!

– Еще академика Сахарова вспомни! – сказала ему Анжелика. – Посмотрел бы Сахаров на твою неправду! Либералы! А деньги где, спрашивается? Обещать все хороши! Прогадили перестройку, ага! Деньги давай, козел!

Пияшев полез в ящик стола. Кузнецов следил за его руками.

– Сосчитай, – сказал Кузнецов. Он стоял неподвижно, придерживая Анжелику за локоть, ждал, пока Пияшев сосчитает деньги.

– За субботники плати! – крикнула Анжелика. – Согласия моего нет – задаром давать. Дурочку нашли, ага! Открытое общество! Кто хочешь придет – и засунет!

Анжелика приняла из рук Валерия Пияшева деньги, поместила их за голенище белого сапога.

– Сейчас тебе весь кафель разобьем, ага, – сказал Анжелика, – все здесь расколотим, никакой Сахаров не починит.

Кузнецов с девушкой спустились на улицу, черный джип сопровождения банкира Щукина стоял у подъезда, рослые молодцы дремали в салоне. Кузнецов свернул в подворотню, пересек двор с тощими тополями, перешагнул низкий забор, вышел на тихий перекресток. Анжелика бежала рядом.

– Такси возьмем? – спросила она. – В ресторан поехали, есть хочется, а денег навалом. Мне девочки про «Ностальжи» рассказывали. Устриц хочешь? Один мужчина говорил, они потенцию повышают. А я еще лобстеров люблю.

– Сначала пешком, – сказал Кузнецов, – машины искать станут. Погуляем, потом на метро сядем. Ко мне поедем – куда еще ехать.

Через два часа они доехали до квартиры Кузнецова в Сокольниках.

IV

Кузнецов и Анжелика вошли в дрянную комнату в пятом этаже бывшего доходного дома. Коммунальные квартиры дома уже давно усердно расселяли – по этажам суетились риелторы, будоража воображение жильцов отдельной жилплощадью. Риелторы заходили в квартиры, объясняли жильцам выгоды будущей жизни и невозможность этих выгод избежать. «Берите, пока дают, а опоздаете – пеняйте на себя», – говорили риелторы, и им верили. Единственный жилец, не подозревавший о переговорах и не имевший твердых взглядов на будущее, был Кузнецов. Он не присутствовал ни на одном собрании обитателей квартиры, домой являлся пьяный, падал на диван и засыпал. Соседи не торопились информировать его по понятным причинам: неизвестно, что взбредет в хмельную голову грузчика, возьмет и потребует себе апартаменты на Кутузовском проспекте, и пропало дело. Риелторы предупреждали, что аппетиты должны быть умеренные – на всех хороших квартир не хватит. Имело смысл при таких обстоятельствах беседовать с алкоголиком? Ясно, что не имело.