Читать книгу "Учебник рисования. Том 2"

И, глядя на усталого нетрезвого человека, который стоял перед ним и был воплощением неудачи, Кузин почувствовал, что ничего другого не хотел бы он в жизни так, как заслужить уважение этого человека. Ничего он не желал так страстно, как того, чтобы этот некрасивый и сутулый человек стал его другом – или хотя бы поглядел на него без презрения.

Ведь сколько сделано! Книги, публикации, выступления и доклады – ведь это чего-нибудь стоит, не так ли? Работал не покладая рук в библиотеках и университетах! Сколько важных премий получено, сколько солидных чиновников заинтересовалось! Мы ведь, если разобраться, коллеги! Так оцени сделанное! А Татарников смотрел на Кузина равнодушно. И больно стало Борису Кирилловичу.

Впрочем, утешил он себя, депутат Середавкин к моим словам прислушивается. Есть на Руси еще люди, коим судьба Отечества небезразлична. Середавкин, Тушинский, Кранц, хорек, наконец. Не будем сбрасывать со счетов и эту нетривиальную фигуру.

XVI

А влияние хорька все росло и росло. Некоторое время ему прочили кресло спикера в парламенте, намекали, что положение Басманова не так прочно, как кажется, и что место свое он вскоре уступит хорьку, а сам поедет доживать век послом в Мадриде. Слухи не подтвердились: Басманов место спикера уступать никому не собирался, но то, что влияние хорька росло, сомнений не вызывало. Оставалось гадать: какая роль предназначена ему в новом обществе, что выберет для себя хорек? Некоторые перестановки в парламенте косвенным образом указывали на возможное развитие событий. Так, либеральная партия, ведомая Кротовым, та, что оставила далеко позади прогрессивную партию Тушинского, делегировала хорька в свои ряды – совмещая ряд общественных обязанностей в парламенте, хорек взял на себя труд вести съезды либеральной партии. То, что Кротов метит в премьер-министры, то, что назначение его не за горами, – уже практически не скрывали. Карьерный этот рывок Кротов, как видно, не собирался совершать без прикрытия и оставлял свои позиции в партии надежно защищенными преданным существом. Да, он переходил во властные структуры, приближался к рулевому колесу страны, пост этот несовместим был с оппозиционной партийностью. Но идеи демократической оппозиции не были вовсе безразличны будущему премьеру – очевидно, что именно хорьку он собирался доверить руководство либеральной партией, иначе говоря, партией, оппозиционной к власти. Эта сложная многоходовка показывала, что власть старательно формирует оппозицию самой себе, готовит теневой кабинет столь же тщательно, как и правительство. Так же очевидно было и то, что хорек не удовлетворится этим назначением, одной либеральной партии ему было явно мало. На одном из съездов хорек ясно дал понять, что только объединение демократических сил, то есть слияние прогрессивной и либеральной партий, может быть перспективно. В самом деле, чтобы не проиграть в оппозиционной борьбе, не сделаться куклой в руках у власти, демократы должны были консолидироваться – а значит, Тушинскому надо было проститься с амбициями и отойти в сторону, уступая место новому лидеру, объединяющему оба движения в одно. Мало кто верил, что самолюбивый Тушинский добровольно сдаст позиции, однако некоторые обстоятельства (а именно то, что Тушинский сделался близок опальному олигарху Дупелю, стал часто наведываться в Вашингтон и т. п.) показывали, что и Тушинский ведет непростую игру, метит в некие неведомые цели и, возможно, пожертвует своим креслом ради чего-то большего. Кто знает, чем кончится противостояние двух партий?

Как бы то ни было, но личность хорька сделалась в русском демократическом обществе не только известной, но – по выражению Якова Шайзенштейна – культовой и знаковой. Все чаще появлялся хорек перед избирателями с программными манифестами, неуклонно приближая общество к мысли, что настала пора консолидировать силы демократии. Все чаще в речах его настойчиво звучала мысль о том, что принципиальной разницы в партийных позициях нет: либерализм – прогрессивен, а прогресс – либерален, из этого и следует исходить.

Тяжелая общественная работа хорька безусловно сказалась бы на его здоровье, если бы он не приучился следить за собой. Регулярные посещения массажных кабинетов, маникюрных салонов, парикмахерских, фитнес-центров позволяли ему держать себя в форме. Неутомимый шофер Костя сломя голову мчал по чадному городу, чтобы во время короткого перерыва меж заседаниями доставить хорька в салон красоты. Парламентарии и простые обыватели, наблюдающие телевизионные новости, не уставали поражаться всегдашней элегантности хорька; свежий, с расчесанной шерсткой, подведенными глазами, в отлично сшитом костюме от Ямамото, он являл пример того, как должен выглядеть современный политик. Мало кто знал, каких титанических усилий ему стоило сохранять всегда эту безупречную форму.

Мало кто знал также (разве что Сыч и хорьковая домработница могли бы рассказать об этом), что, отягощенный обязанностью вечно сохранять элегантность на людях, хорек, приезжая домой, сбрасывал с себя вериги и, испытывая потребность расслабиться, возвращался в свой звериный образ. Оставляя туалеты от именитых дизайнеров брошенными в прихожей, хорек расхаживал по дому, вздыбив шерсть и оскалив острые зубки. В такие минуты домашние сторонились с дороги: зверь выгибал спину дугой, шипел, лязгал зубами. Домашние понимали: необходимо дать политику возможность побыть просто самим собой, сбросить груз дел и – хотя бы на короткие часы – стать таким, каким его, собственно, и сотворила природа. Сыч и домработница говорили друг другу, что еще более уважают хорька за ту естественность, которую он не утратил, несмотря на свою публичную жизнь. Он, личность сверхпопулярная, участник всех возможных комитетов и комиссий, сохранил способность, придя со званого обеда, где пил коктейли и ел тарталетки, – стать на четыре лапы, выпустить когти и – как в былые дни – гоняться за мышью по огромной квартире. Эти импровизированные охоты были единственными минутами, когда хорек по-настоящему отдыхал. Он загонял мышь в угол, давил ее лапой, перекусывал хребет и с урчанием пожирал. При этом маленькие глазки его, оттененные размазанной французской тушью, горели недобрым красным огнем.

Развитие событий оказалось неожиданным для многих – и поставило под вопрос возможное слияние двух либеральных партий.

Хорек загрыз жену Сыча. Несчастье произошло в отсутствие художника: он получал большую премию за вклад в демократическое искусство. Герман Басманов, Ричард Рейли, президент Российской Федерации лично вручали ее. Пока мастер стоял на сцене, потный от волнений, с бурей в душе, – аккурат в это самое время огромный, разжиревший хорек, размерами достигший бульдога, вышел из супружеской спальни. Против обыкновения, хорек был не накрашен, абсолютно без следов пудры на морде, с глазками, не обведенными тушью, не облаченный в приталенный костюм от Ямамото, а в своем натуральном зверином обличье. Хищная улыбка блуждала по его морде, вовсе не похож он был на того общественного деятеля, коего привыкли видеть в программах новостей и в телешоу «Стиль жизни». Зверь навалился плечом на дверь кладовки, где спала бывшая супруга, а ныне пораженная в правах домработница, открыл дверь и вошел. Похудевшая, рано состарившаяся женщина спала тяжелым сном на полу; ей стелили короткий матрас, укрывалась она бурым солдатским одеялом. Подле матраса стояла жестяная миска с мышиными хвостами: в последние месяцы хорек совершенно перевел несчастную на мышиную диету, однако хвостов она так и не научилась есть. Видимо, ей снилось страшное, поскольку она вздрагивала и стонала во сне. Хорек прыгнул ей на грудь и вгрызся в горло. Тело несчастной выгнулось дугой на матрасе, она скребла скрюченными пальцами воздух, из губ лезли кровавые пузыри. Глаза совершенно выкатились из орбит, и черты лица налились мукой. Так черты ее и застыли, навечно окаменев; хорек в несколько приемов отгрыз голову от тела, широкий кровавый поток хлынул из шейных артерий, тело распласталось обездвиженное, и отделенная от него голова уставилась остекленевшими, выпученными, будто у Розы Кранц, глазами в потолок. Именно такую картину и увидел Сыч, вернувшись с церемонии награждения. Первым делом он, разумеется, заглянул к хорьку и нашел зверя несколько возбужденным. Приписав это плотскому желанию, Сыч, будучи и сам взволнованно возбужденным, бросился с хорьком на кровать и отдался радостям взаимного обладания. Однако ближе к вечеру он заглянул в кладовку к жене. Нечего и говорить, сколь потрясло его увиденное. Пусть он давно не любил эту женщину, пусть мало понимания было меж ними, пусть искусство его стало ей в конце концов чуждо – что с того? Да, жизнь окончательно развела их, да, они находились на разных ступенях общественной лестницы – но она продолжала быть ему близким человеком. Смерть ее, особенно такая ужасная, дикая смерть, перевернула душу Сыча – он стоял в заляпанной кровью кладовке, и скорбь была в его глазах. Руки его тряслись. Губы его шевелились, но беззвучно. В таком состоянии его и нашла милиция и препроводила в нервный госпиталь при 3-м медицинском институте – заведение, заслуженно пользующееся славой.

Хорек, успевший переодеться и напудриться, сопровождал карету скорой помощи на своем персональном автомобиле с мигалкой – расчищая дорогу. Депутатский мандат и невероятная общественная популярность, разумеется, оградили хорька от возможных претензий милиции. Он лишь махнул шерстяной лапкой, шевельнул ресницами, тявкнул – и милиции сделалось понятно: не их ума это дело. Голову и тело потерпевшей свалили в большой черный пластиковый мешок, отдали куда следует – и забыли: отыскались дела поважнее – вопиющее психическое состояние художника Сыча. А то, что Сыч пребывал в состоянии тяжелейшем, было очевидно. Властной походкой ходил хорек по коридорам клиники, отрывистым тявканьем собирая врачей на консилиум, – если бы не его забота, кто знает, что случилось бы с Сычом в ту роковую ночь? Скоро, получив необходимую дозу уколов и таблеток, забылся художник тревожным сном, а хорек еще некоторое время оставался подле возлюбленного – рычал на сестер, огрызался на докторов. В наших российских больницах, если не припугнуть, так и подушку с одеялом не получишь.

Сыча навещали коллеги и собратья по ремеслу. Роза Кранц приехала на следующий день и скорбно посидела у кровати недужного, без лишних слов, просто держа его руку в своих. Надо отметить, что, как исключительно тактичный человек, Кранц в тот день была отнюдь не в красных чулках, но в черных, и в черном же костюме от известного модельера Живанши. Эдик Пинкисевич с трудом прошел в палату – персонал заставил-таки его надеть халат поверх лагерного ватника – и передал больному бутылку водки и свой нательный крестик. Аркадий Владленович Ситный приехал с грамотой от Министерства культуры: рассудив, что творческий импульс должен победить недуг, Министерство культуры целокупно с Академией художеств присвоило Сычу звание академика в области перформанса. «Ну что ж, Толя, – бодро начал Ситный и взъерошил редкие волосы Сычу, – теперь будем готовить акцию в Большом! А ты что думал! Пора! Большой театр! Как думаешь, через месячишко устроим? И, между прочим, – никаких фонограмм: Ростропович прилетает из Парижа – будет тебе аккомпанировать. – Ситный раздул полные щеки, заходил по палате. – Слава, между прочим, сам позвонил. После исторического концерта, когда он сел играть у Берлинской стены, и эпизода, когда он прилетал с виолончелью на баррикады во время путча, – другого такого случая не было, заметь. По такому случаю и фуршет сделаем достойно. Не водяру же хлестать в Большом театре! – Министр Ситный хохотнул, лиловые щеки его закачались. – Найдется что выпить! «Шато Икэм», «Шато Брион»: у нас теперь Ленька Голенищев – командор ордена Бордо! Он нам такой стол обеспечит – даже Иван Михайловича Лугового не стыдно позвать!» Сыч тускло посмотрел на министра, вяло кивнул, отвернулся к стене, сжимая в руке православный крестик Пинкисевича.

39

Когда видишь человеческое лицо, то одновременно видишь и его общее выражение, и набор черт. Встречаются лица, в которых каждая черта говорит противоположное, и тем не менее общее выражение лица существует. Нам может быть дорого выражение на любимом лице, но это не исключает того факта, что нос на данном лице кривой и морщины указывают на возраст, а зубы испорчены. Воспринимается все вместе – и человек обладает способностью отвлекаться от некрасивых зубов и любить лицо в целом, хотя и знает, что вмешательство дантиста желательно. При этом неизвестно, что именно является реальностью; скорее всего, детали и мелкие черты лица есть объективная реальность, а общее выражение – продукт сознания смотрящего. Чувство к другому устроено так, что оно постоянно ищет компромисс между деталями и общим впечатлением, решает, что именно настоящее – и делает выбор в пользу целого.

Так и в искусстве: надо создать баланс между подробностями и общей интонацией. Закончив статую Бальзака, Роден отсек у фигуры кисти рук: они мешали общему впечатлению. Считается безусловно доказанным, что жертвовать деталью художник должен не потому, что он этой детали не видит, но потому, что есть нечто важнее ее. Это нечто определяется через идеальные понятия: общее видение, цельная форма и так далее. Выглядит это так, будто идеальное избавляется от материальных подробностей, которые этому идеальному мешают. Так возникла абстракция – как наиболее последовательное выражение целого и идеального.

Однако и цельная форма, и общее видение в живописи могут быть выражены только наглядно, а значит, остаться в качестве идеальных объектов не могут. Художник так или иначе, но изобразит нечто – с подробностями или без таковых. Очевидно, что изображенная без подробностей вещь будет уже иной, нежели с ними. Иными словами, художник не только жертвует деталью ради общего, но жертвует одной вещью ради другой вещи.

Художнику не дано нарисовать то, чего нет; даже если он рисует только пятна, то следует признать, что и случайные пятна тоже существуют в реальности – например, пятно соуса на рубашке. Абстракция невозможна в принципе: художник отказался от деталей реального лица и нарисовал обобщенные пятна – то есть приблизился к реальности разлитого соуса. Следовательно, и деталь, и общая картина обязательно соответствуют некоей опознаваемой вещи, вещи, имеющей свою собственную идею, и художник должен понять – почему он предпочел одну вещь другой? Или так: почему идея одной вещи убедительнее идеи другой вещи? Чем пятно соуса лучше лица?

Существует разрешающая способность печати: имеется в виду то, как много подробностей мира может одна фотография показать в отличие от другой. Есть особенности зрения: один человек видит предметы четче, чем другой, – и для близоруких придумали очки, чтобы разглядывать подробности. Ни прогрессивная камера, ни очки не проводят избирательного анализа деталей: они приближают мир сразу весь – во всех мелочах. Но, возможно, отсутствие очков отодвигает образ от будней к идеальному: ведь детали исчезают. Возможно также и то, что если будет проделан обратный путь (то есть не от деталей к целому, но от целого к деталям), то возникнут подробности, не свойственные первоначальной вещи.

Применительно к искусству вопрос звучит так: нужно ли острое зрение? До какой детали доводить разрешающую способность искусства? Что есть цель картины – общее знание или деталь? И главное: если присутствует общее знание без конкретной детали, не послужит ли это причиной возникновения иной детали, не свойственной целому?

Глава 39
Роза Кранц и Голда Стерн мертвы

I

Барон фон Майзель, багровый и гневный, бросил Ситному в лицо:

– Подделками торгуете, господин министр? «Квадрат» фальшивый!

– Фальшивка? – изумился Ситный, воззрившись на картину в руках барона. – Неужели?

Аркадий Владленович, в сущности, был неплохо информирован о происхождении подобных вещиц. Изумился он двум обстоятельствам: тому, что кто-то в его ведомстве решился на разоблачение подделок, а также тому, как можно отличить подделку от оригинала. Отличались они, по правде сказать, не сильно.

Барон фон Майзель поставил картину на кресло, сам сел в другое, прикрыл лицо руками – весь во власти переживаний.

– Вы знаете, – осведомился барон из-под ладоней, – сколько я сделал для вашей страны? И это – благодарность?

Аркадий Владленович Ситный взволнованно походил вокруг холстика, на коем был накрашен черной краской квадрат. Он посмотрел на картину слева, поглядел справа, сделал рамочку из пальцев, посмотрел сквозь рамочку.

– А в чем ошибка? – осторожно спросил министр культуры. – Это очевидный квадрат, вне всяких сомнений – это квадрат. – Он наклонился над квадратом, поковырял краску пальцем. Черная краска, ничего особенного. – Черный квадрат, – удостоверил Ситный, – а что вы хотели? Абсолютно черный квадрат.

– Как бы не так, – сказал фон Майзель, – это не квадрат!

– Квадрат, – убежденно сказал Ситный, – я уверен на сто процентов!

– А я говорю – не квадрат!

– Давайте измерим, – любезно предложил министр культуры и полез в ящик письменного стола за линейкой, – держу пари, что все стороны равной длины.

Он принялся измерять стороны квадрата и шевелить губами, подсчитывая сантиметры.

– Не утруждайтесь – это подделка, – веско сказал барон, наблюдая из-под ладони за манипуляциями министра, – у подлинного квадрата стороны не равны.

– Как это – у квадрата стороны не равны? – поразился министр культуры, – именно у квадрата они и равны.

– У настоящего квадрата Малевича стороны не равны, – сказал барон горько.

– Неужели?

– Да, в этом тайна Малевича, – сказал барон.

– Вот не знал, – восхитился министр, – вот, значит, в чем состоит магия этого полотна!

– Не этого, – сказал барон, – увы, не этого. Это – дешевая подделка.

– Как вы обнаружили? – спросил министр культуры. – Экспертиза?

– Специалисты в Женеве измеряли стороны квадрата.

Два серьезных немолодых мужчины с превеликим тщанием вглядывались в бессмысленную картину, сосредоточенно изучали квадрат.

– Вот, – сказал барон, – свидетельство швейцарских специалистов.

– Да, разве наши так могут, – сокрушенно сказал министр культуры. – Нам еще учиться и учиться.

– У вас в России не изжито варварство, – заметил фон Майзель.

– Вы правы, барон, – тактично ответил министр культуры, – варварство – наш бич.

– Мне раскрыли глаза, – сказал барон, – и я обратился к экспертам.

– Кто же вам рассказал правду?

– Есть один благородный человек у вас в министерстве.

– Кто он? – спросил министр с интересом.

– Личность с бескомпромиссными убеждениями.

– Все министерство, – сказал министр с тонкой улыбкой, выполненной с помощью толстых влажных губ, – состоит из подобных людей. Мы тщательно отбираем кадры. Итак, его имя?

– Его имя – господин Потрошилов.

– Ах, Потрошилов!

– Именно он. Потрошилов – непримиримый враг коррупции.

– Не сомневаюсь, – сказал министр, – этим он и славится.

– Он указал мне, откуда берутся фальшивые вещи.

– Источник известен? – полюбопытствовал министр.

– Я знаю все, – сказал барон, – господин Потрошилов открыл мне глаза.

– Неужели? – спросил министр, и лицо Потрошилова возникло перед внутренним взором Ситного; Аркадий Владленович внутренним оком изучил это лицо и сказал: – Он храбрый человек.

– Такие люди, по моему глубокому убеждению, единственное, на что может надеяться ваша страна.

– О, – сказал министр культуры, – Потрошилов у нас буквально на вес золота.

– Искренне надеюсь, что ему воздастся по заслугам!

– О да! – сказал Ситный. – Я и сам надеюсь на это!

– Преступников несколько. Они, между прочим, занимают видные должности в обществе.

– Что вы говорите!

– Действует организованная шайка. В шайке есть главарь.

– Кто же он? – заинтересовался министр.

– Нити, – сказал барон, – тянутся к известному человеку.

– Быть не может, – сказал Ситный. Он действительно был поражен.

– Увы, так, – сказал барон. – Существует подпольная сеть, занимающаяся изготовлением произведений авангарда. Этот мерзкий квадрат – лишь звено в цепи преступлений! Вглядитесь пристальнее в эту гадость!

II

Так случилось, что одновременно с Ситным черный квадрат изучали еще несколько человек. На Пятой авеню, в помещении музея Гугенхайма, собрание искусствоведов, дирекция музея, лучшие люди города Нью-Йорка глядели на точно такой же квадрат. Склонив головы, чмокая губами, протирая стеклышки очков, чтобы не упустить деталей, всматривались капитаны художественной индустрии в черный квадрат великого мага – Казимира Малевича. Предъявлял произведение член правления музея, предприниматель и интеллектуал – дантист Оскар Штрассер. Он бережно держал полотно перед собой, поворачивая картину во все стороны, чтобы каждый мог насладиться игрой красок.

– Давно замечено, – говорил Оскар, – что квадрат не буквально черный. Использована вся гамма оттенков – от холодного черного к черному теплому, от бархатного лилового до глухой сажи.

– Что вы хотите – мастер колорита! – восхищались зрители.

– А тональные переходы!

– А свобода исполнения! Глядите, закрашено небрежно.

– Как будто бы небрежно, – поправляли знатоки, – такая небрежность дается нелегко.

– Свет, свет! Нужен дневной свет, так живопись заиграет!

Отдернули шторы – и словно заново увидели полотно. Многие даже отшатнулись – произведение ослепляло.

– Дар русского банкира Щукина, – пояснял Оскар тем, кто еще не знал новость. – Банкир Щукин вошел в правление музея Гугенхайма, пожертвовал шестьсот миллионов на развитие.

Мало кого из присутствующих цифра могла впечатлить. Ну, дал шестьсот миллионов, подумаешь. Приятно, конечно, но и цели ясны: хочет на вернисажах шампанское пить с Рокфеллером и алюминиевые акции пристроить. Однако сопутствующий дар – волновал. Теперь музей Гугенхайма по праву мог считаться самым значительным музеем мира; в нем и без того были представлены полоски Сэма Френсиса, дырки в холстах Ива Кляйна, объекты Ле Жикизду, не хватало лишь черного квадрата – но вот и он, «Черный квадрат»! Свершилось! Директор музея, высокий дородный американец, любитель экстремальной езды на мотоциклах и глубоководного ныряния, был фанатиком русской культуры. Бабушка его родилась в Одессе, сам он дружил с ныне покойным поэтом Бродским, пил водку в ресторане «Самовар» и при слове «ГУЛАГ» делал скорбные жесты. Директору музея казалось, что он чувствует и понимает русскую культуру, поскольку ему нравились квадратики, нарисованные хуторянином польского происхождения Казимиром Малевичем, и загогулины, выполненные диким пролетарием Родченко. В разговоре с друзьями директор часто подчеркивал свои русские корни – и рассказ порой не уступал по занимательности описанию вояжа на Маврикий. Сегодня директор был взволнован, и слезы стояли в его глазах.

III

В отличие от директора американского музея министр российской культуры не плакал, но был, безусловно, близок к истерике. Лишь многолетняя практика вранья и профессиональное самообладание удержали его от того, чтобы броситься вон из кабинета, смешаться с толпой, сесть на поезд, идущий к белорусской границе. Игра не проиграна, пока карты еще на столе, – вот первая заповедь всякого достойного министра культуры.

– Ни за что не поверю, – сказал Аркадий Владленович Ситный, и легкая дрожь прошла по лиловым щекам, словно рябь по морской глади.

– Здесь в Москве находится преступная сеть по производству фальшивого авангарда – коррумпированные чиновники!

– Известны их имена? – спросил Ситный, прикидывая, как далеко мог зайти Потрошилов.

– Доподлинно известны!

– Вы их назовете, надеюсь?

– Во главе этой сети стоит Михаил Дупель!

– Кто бы мог подумать! – воскликнул Ситный, ожидавший услышать другое имя.

– Мало ему, что ли? – сетовал барон, неприязненно глядя на равносторонний квадрат. – У него и нефть, и алмазы!

– Но вы знаете наверное, барон?

– Господин Потрошилов предъявил веские доказательства. Дупель организовал продажных искусствоведов, экспертов, директоров музеев. Подлинники они крадут, а подделки продают. Я сам, – сказал барон, страдая, – кормил их обедом.

– Подумайте, – ахнул Ситный, – они не отказались от обеда?

– Отказались? – Мука отразилась в чертах барона. – Бекасы по-флорентийски! «Сент-Эстев» восемьдесят второго года! Шесть бутылок!

– Какой цинизм! Дупель выпил шесть бутылок?

– Он хитер! Сам не пьет! Сидит в офисе и дергает за ниточки! – сказал барон фон Майзель, которому претила мысль о том, что кто-то помимо него мог дергать за ниточки. – Дергает за ниточки, а подлые марионетки обманывают клиентов, пьют дорогое вино. Шесть бутылок, заметьте.

– Возглавляет мошенников он? – Комбинация Потрошилова ускользала от понимания министра; ясно было одно: игра идет крупная. – Но зачем ему?

– Я объясню вам зачем, – сказал барон фон Майзель, – Общеизвестно, что он метит в президенты России. Ему мало бизнеса – решил привлечь на свою сторону культуру! Зарабатывает общественный авторитет, мошенник!

– Непонятно, как подделки ему помогут.

– Я давно замечал, – сказал фон Майзель. – что политические амбиции Дупеля – мыльный пузырь! Но чем надут этот пузырь? Что внутри пузыря, как, по-вашему?

– Деньги? – Ответ был очевиден для Ситного.

– Нет, фальшивые идеалы! Михаил Дупель собрал вокруг себя группу так называемых идеологов – искусствоведы, философы, политики, так они себя называют.

– Время такое, что авантюристы плодятся.

– Совершенно согласен. Авантюрные проекты Тушинского, махинации некоей Кранц и некоей Стерн – вот что наполняет пузырь Дупеля. Эта Кранц, – с досадой сказал барон фон Майзель, – сумела вызвать у меня доверие. Как я ошибся! Не более чем пешка в руках опытного интригана! Создание фальшивого авангардного искусства лишь часть политической программы.

– Признаюсь, я не ждал такого.

– Господин министр, я много сделал для вашей страны, – сказал барон фон Майзель, вложивший в русский проект несколько сот миллионов и получивший взамен три миллиарда, – теперь я спрашиваю Россию: если ваше искусство – подделка, то чего стоят акции нефтяных концернов? После разговора с Потрошиловым я связался с друзьями у вас в правительстве – с господином Басмановым и господином Луговым. Худшие опасения подтвердились. Под прикрытием вашего ведомства происходит следующее: создается фальшивая история авангарда, и она, в свою очередь, способствует росту фальшивого политического авторитета.

– Жаль интеллигентов, втянутых в циничную акцию, – сказал министр. Как-никак, он отвечал за свое ведомство.

– Партия прорыва! На рынок рвутся, канальи, – сказал фон Майзель с горькой иронией.

– Русская интеллигенция, – сказал министр культуры с достоинством, – не исчерпывается Розой Кранц и Голдой Стерн.

– Я не утратил веры в интеллигенцию, господин министр. В бизнесе, скажу прямо, порой сталкиваешься с моральной нечистоплотностью. Попадая на территорию искусства, я очищаюсь. Смотрю на прекрасное, – барон воззрился на черный квадрат, откинув голову и прикрыв глаза, – и нравственно преображаюсь. – Тут барон вспомнил, что глядит на подделку, отвернулся от фальшивого квадрата и продолжал: – Разумеется, когда произведение подлинное.

– Как я вас понимаю, – и министр стал рассказывать о своей любви к искусству.

IV

В тот самый момент, когда министр Ситный уже полагал, что тема беседы исчерпана, виновники определены и будут наказаны, а злосчастный «Квадрат» можно будет публично уничтожить, в другой части города – в Центральном университете современного искусства и мейнстримного авангарда (ЦУСИМА) Леонид Голенищев предлагал посетителю маленькую картину с черным квадратом посередине.

– Работу кисти видите? – спрашивал Голенищев, а гость, склонив голову к плечу, придирчиво осматривал черное пятно на холсте.

– Настоящий? – интересовался гость и трогал квадрат рукой. – Недавно отправлял я депутатский запрос по поводу подделок. Есть у нас проходимцы.

– Не надо спрашивать. Все поймете сами. Отойдите, посмотрите издалека, дайте произведению подействовать. Сила авангардного искусства в том, что оно проникает глубоко в подсознание, захватывает вас целиком. Вы можете даже не смотреть на него, но влияние будет ощутимо. Чувствуете?

– Пожалуй, да, – говорил гость.

– Еще минуту. Дайте произведению впитаться в вашу нервную систему. Квадрат вибрирует, дышит. Это живое существо. Это само искусство. Ну как, чувствуете?

– Теперь чувствую, – волнение охватило гостя.

– Сегодня всякий, – сказал Голенищев, – может заявить: и я так могу! Но когда чувствуешь эманацию энергии – понимаешь, что повторить волшебство невозможно! Вслушайтесь в эту внутреннюю музыку! Здесь вся история моей страны, ее надежд, ее утопии!

– Сколько? – спросил гость. – Мой принцип: наличными.

– Продаю, собственно, не я, – с достоинством сказал Голенищев, – я государственное лицо и не имею дела с коммерцией. У меня даже счета в банке нет. Зачем?

– Действительно, зачем, – подхватил гость, депутат Середавкин, – зачем иметь счета в российских банках? Уверяю вас, можно найти альтернативные формы оплаты. Я сам, – заметил депутат, – не собираюсь держать «Квадрат» здесь. Криминогенная зона, неуважение к личности! У меня есть место в ближнем зарубежье. – Словосочетание «ближнее зарубежье» звучало неопределенно и скромно, мог подразумеваться Минск или Ташкент. Середавкин имел в виду атлантическое побережье Португалии.

V

Основной характерологической чертой барона была та, что он никогда не считал тему исчерпанной, пока прибыль не была получена. Ситный полагал, что дело о «Квадрате» закрыто, барон был иного мнения.

– Требую расследования, – сообщил барон. – Вы обязаны подать иск в суд! Я дойду до высших инстанций, предупреждаю! Теперь известно, как они устраивают свои дела.

– Потрошилов рассказал?

– Изучил вопрос до тонкости. У них – представляете! – открыты номерные счета в швейцарских банках!

– Не может быть!

– Потрошилов назвал некоторые номера. Скажите, что, по-вашему, вот это? – и барон бегло проговорил длинный перечень цифр. Память финансиста помогла воспроизвести число с дробями.

– И что это значит? – спросил Ситный, хотя отлично знал, что это кодовое обозначение его собственного счета.

– Секретный счет одного проходимца, – сообщил барон, который являлся владельцем по меньшей мере десяти таких номерных счетов. – Вот что творится у вас за спиной! И это еще пустяки!

– Как, это не все?

– Разумеется, не все! Откуда, по-вашему, берутся деньги на этих счетах? Какой вы наивный человек! – Ситный потупился, чтобы его наивность так не бросалась собеседнику в глаза. – Бандиты изобретательны, господин министр! Находят старых коллекционеров, обманом изымают у них подлинники, на рынок выбрасывают подделки, а подлинники тайно продают в американские коллекции. Заказывают низкопробным мазилам подделки, выдают их за неизвестные полотна авангардистов и продают! Эта мазня висит у меня в замке! Они тайком распродают коллекции государственных музеев и вешают на стены музеев взамен оригиналов копии – вот такие, как эта. – Барон указал на злосчастный квадрат. – Я пришел, чтобы сказать горькую правду! Ваш авангард не подлинный, господа! Этого авангарда никогда и не было!