Читать книгу "Учебник рисования. Том 2"

Глава 36
Мышеловка

I

Струев невыносим, это говорили давно. Последние выходки уже не остроумны, Струев даже не старается придать поступкам вид художественного жеста – просто хамит. Даже те, что сохранили воспоминания о былом артистизме, признавали: поведение выходит за рамки приличий.

Правда, шутки Струева всегда балансировали на грани допустимого, например, знаменитая история с разрушенными инсталляциями. То, что Струев взял для собственного перформанса чужие произведения, использовал их и сломал, художественная общественность не забыла. Так же трудно было простить объект, выставленный им по случаю тридцатилетия подпольного искусства: гигантскую свинью-копилку, расписанную словами «демократия», «свобода», «личность», «самовыражение», «прогресс». Как ни смеялись зрители, им было неприятно, и память о неудачной шутке осталась. Несимпатичной была и выходка с писсуаром, на котором Струев нарисовал усы, обозвав объект «портретом Марселя Дюшана». Тщетно некоторые искусствоведы пытались смягчить грубость, говорили, что художник лишь совместил два произведения великого Дюшана: однажды Марсель Дюшан назвал писсуар фонтаном, а в другой раз пририсовал Джоконде усы, – вот русский авангардист и пририсовал усы на писсуаре, продолжил традицию иронии. Как ни объясняй, а получилось обидно. Популярность Дюшана в русском интеллектуальном обществе была высока – карикатура на Ленина не смотрелась бы столь оскорбительно в печальные годы советской власти.

– Видите, Алина, – пояснил Струев, – я совместил два знака – и создал антропоморфный образ: повернул современное искусство от условности к реальности. Даже такая знаковая фигура, как Дюшан, имеет лицо – и я лицо изобразил. Мой писсуар не объект, но строго фигуративное искусство, в этом принципиальность позиции.

– Над всем издеваетесь, Семен.

– Вовсе нет, Алина. Признаюсь, изначальный замысел был более радикальный. Взвесив последствия, я отказался.

Струев пересказал Алине неосуществленный проект. Перформанс должен называться «Фонтан». Зрителям предъявляют писсуар, надпись под которым гласит: «фонтан», как у Дюшана. И что с того? – спрашивают зрители. Ремейк? Знатоки спешат с анализом: то, что Дюшан сделал давно, повторено в контексте иной культуры, несет иной месседж и т. п. Вглядываются: вдруг деталь укажет на новое прочтение? Нет, воспроизведено в точности. Любопытно, провокационно. На первый взгляд бессмысленно, но постмодернизм строится на работе с цитатой. Не исключено, что писсуар заиграет новыми смыслами, если всмотреться пристальней. Когда толпа избранных обступает писсуар плотным кольцом, из писсуара бьют струи мочи. Огромный бак, наполненный мочой и снабженный мощным насосом, подсоединен к фонтану Дюшана, и нажатием кнопки фонтан приводится в действие. Двери в зал заперты, их откроют, когда запасы мочи иссякнут. Как вам, Алина? Грубовато, да? Я и сам так подумал. И потом, боялся вторгаться на чужую территорию. Дефекация, урология – многие мастера работают в этом направлении. Хотя смысл моего перформанса иной, не так ли?

– От вас, Семен, – сказала Алина, – я приму что угодно. Но прошу, не провоцируйте московскую публику. Послушайте друга, остановитесь.

– Я собирался продемонстрировать, как работает фонтан Дюшана, и только. Зачем любоваться испорченным фонтаном? Заметьте, Алина, мы привыкли к бездействующим объектам. Летательный аппарат Татлина не летает, фонтан Дюшана не работает – а стоит заработать, все оскорбятся.

– Хорошо, что вы отказались от этой идеи, – сказала Алина. – Наряды Аминьхасановой стоят дорого, вы бы их испортили.

– Вам, Алина, как другу, скажу: мне не хватает последнего штриха. Стараюсь быть правдивым, как сама жизнь, но скатываюсь в искусство. Сегодняшнее представление – полумера. Выдумка с фонтаном неудачна. Я ищу.

– Чего же, Семен?

– Помогите мне, Алина, – сказал Струев. – Есть идея, и мне нужна помощь.

– Вы знаете, я в вашем распоряжении. – Алина шевельнула бедром.

– Составим маленький заговор, – сказал Струев, – соберите на Бронной гостей, а я устрою представление.

– Никакой грязи и разрушений?

– Приведу несколько артистов, если пожелаете, они наденут перчатки, чтобы не оставлять следов.

– Сценарий имеется?

– Старая пьеса, хочу оживить постановку.

– Актеры известны?

– Уверен, гости их узнают, не раз видели по телевизору.

– Что ж, наметим список гостей.

– У вас есть карандаш? Я художник, Алина, а современные мастера ни бумагой, ни карандашом не располагают. Хотя зачем список? И так ясно. Зовем партию Кротова – в том составе, который собирается на Бронной, Партию прорыва – по списку галереи Поставца, и несколько светских персонажей. Вашего супруга и Германа Басманова – безусловно.

– Большое общество, Семен.

– И спектакль готовлю не маленький.

– Глядя на вас, я всегда думала: почему он не станет режиссером? Вы умеете манипулировать людьми, Семен. Вот, уже бегу исполнять поручение, как послушная девочка. Мне испечь пироги?

– Как вы добры. И мои артисты не откажутся от пирогов.

– А что, – сказала Алина, – если провести предвыборные дебаты? Пусть Тушинский встретится с Кротовым публично.

– Отличный план. Вы имеете влияние на Димочку, убедите его.

– Ах, вы обещали не ревновать. Если вам действительно интересна моя жизнь… Ах, Семен.

– Я рассчитываю на вас. Как обычно, буду работать на грани возможного.

– Наконец, общее дело, – сказала Алина Багратион, – бегу писать приглашения и печь пироги.

– А я, – сказал Струев, – перечитаю сценарий и поработаю с костюмером.

II

В намеченный вечер гости собрались, и Алина Багратион вместе с Марианной Герильей внесли в зал пирог.

– Распределение кусков пирога – существенная часть программы, – заметил Струев, беря нож, – предлагаю нарезать пирог неравными долями и погасить свет. Согласны?

Предложение было отвергнуто.

– Здесь одни друзья, – сказал Однорукий Двурушник, – и каждому достанется равная доля.

– Во всяком случае, не из-за этого пирога мы поссоримся, – сказал Тушинский.

– Я заранее уступаю свою долю, – сказал Басманов.

– Я не ем сладкого, – сказала Юлия Мерцалова.

– Я возьму с краю, – сказал Кротов.

– Если вам трудно справиться со своей порцией, Юленька, – сказал отец Павлинов, – я помогу.

– Запивать чем будем, – спросил бестактный Пинкисевич, – неужели чаем?

– Пирог должен резать беспартийный, – сказал Бештау.

– Думаете подсластить дебаты? – спросил Маркин.

– Интересно, с чем пирог? – полюбопытствовал Кузин, принюхиваясь.

– Пирог, – сообщила Алина, – с малиной.

– С малиной? – оживился Ситный. – В середине, думаю, начинки больше.

– Малина, – заметил Соломон Рихтер (старика привезли на интеллектуальный вечер), – лечит от повышенного давления. Врачи рекомендуют.

Струев разрезал пирог.

В обширной гостиной на Малой Бронной улице гости разобрали пирог на тарелки, разбились на кружки. Началась обычная московская беседа, похожая (и непохожая одновременно) на беседы в других столицах просвещенного мира. Была в московских разговорах своя особенность. Особенность состояла в том, что москвичей в Москве не осталось.

Некогда русский писатель сравнил сонную Москву с мягким грязным халатом, это сравнение верно и по сей день. Впрочем, Петербурга, в далекие годы олицетворявшего парадный мундир, уже в прежнем качестве не существовало: а значит, Москва была одновременно и мундиром, и халатом, большие дела и сонное безделье соседствовали. И постепенно люди сообразили, что ленивую часть года не обязательно проводить среди московской слякоти. Солидные люди жили в городе два месяца в году, иногда – четыре. И то это лишь говорится так: живу в Москве. Живут солидные люди не в городе, а в особняках по загадочному Рублевскому шоссе. И даже там, средь сосен, жили они не слишком часто; люди состоятельные давно стали гражданами мира и, встретившись в столичной гостиной, рассказывали о вояжах.

Тахта Аминьхасанова поведала о средиземноморском круизе, отец Павлинов усладил собрание историей о посещении храмов на Майорке, философ Бештау рассказывал о буддистских центрах Лондона, художник Дутов – об острове Мадагаскар, где предавался медитациям. Ефрем Балабос молчал, но все отлично знали, что живет Балабос в Женеве, а в Москву приезжает лишь затем, чтобы сходить в Кремль, подтвердить лояльность к президенту, перешерстить менеджеров, проверить, все ли на месте, и сразу же – обратно: кушать фондю на берегу Женевского озера.

Поговорили о домашней прислуге – вот тема, где сказывается знание мировой географии. Общеизвестно, что в Швейцарии прислуга – из португальцев, в Португалии – филиппинцы, а кто пол метет на Филиппинах – неизвестно, не исключено, что москвичи. Москвичи же предпочитают украинцев: мажордомы из них выходят надежные, хотя и вороватые. Подождите, расправит крылья свободная Украина и тоже подыщет парий – недвижимость сторожить. Круговорот прислуги в природе – вот где реальный пятый интернационал.

Одним словом, жило московское общество интересами мира, а не приоритетами, замкнутыми Кольцевой автодорогой, и темы бесед выбирали соответственно интернациональному статусу. Война в Ираке? Стреляют и сегодня. Войдут ли американцы в Иран? Отчего нет? Экономика Германии? Покосилась конструкция, если не падает. Акции «Бритиш Петролеум»? Покупка Тюменской нефтяной компании себя не оправдала. Организация Объединенных Наций? Отжила свое. Говорят, Нельсон Мандела собирает европейское интеллектуальное сообщество: войдут ли туда русские? А почему именно Мандела? Он же, простите, не европеец. Но – авторитет. А возрожденная Украина? А Грузия и ее либералы? Вы бывали весной на Сицилии?

Говорили о разном, не забывали и тему дня: отлично помнили, что предстоит дискуссия двух мужей, что претендуют возглавить реформы в России. Россией как таковой заняты были мало: зачем рассуждать о Волоколамске, если можно обсудить Сен-Тропез; но вот вопрос, кто возглавит отечественных либералов, – волновал. Все-таки отвечаем мы перед историей за либерализм и свободу.

– Вы довольны? – шепнула Алина Струеву. – Устроила, как вы хотели. Не пойму, зачем вам это нужно?

– Все просто, – Струев шептал ей на ухо, и Алина Багратион была взволнована, – я объясню. Проблема искусства в том, что трудно определить зрителя. При советском режиме ответственный зритель – начальство: ему льстят, ему и гадости говорят. А сегодня кто? Начальства нет – все друзья. И толпы тоже нет – все пошли в начальство. Но главный зритель должен быть. Хочу найти главного.

– А как мы найдем? – шептала взволнованная Алина.

– Следите внимательно. Когда актеры начнут работать – главный зритель появится.

– А когда начнут? Помощь нужна?

– У меня здесь ассистент – даст сигнал. Знаете, Алина, – заметил Струев, – я впервые у вас в гостях. Имею в виду – днем.

И Алина мило улыбнулась:

– Вам нравится?

– Африканские маски красивые.

– Иван Михайлович любит дикарей.

Дмитрий Кротов собрал вокруг себя группу единомышленников; другая группа собралась подле Тушинского. А что, пусть они поспорят! Пусть вот сегодня, когда все по-семейному здесь в гостиной, за пирогами, пусть решат, кто сделает больше для нашей победы. Чьей победы? Как чьей? Нашей, конечно, прогрессивной победы! Пусть их полемизируют! Ну-ка, дайте лидерам место!

Лидеры держались в отношении друг друга колко: не смотрели, отворачивались.

– О чем же он вещает, этот господин? – спрашивал свой круг Тушинский. По обыкновению, он зло выплевывал слова, словно окружавшие его единомышленники были виновны в существовании Кротова.

– Вероятно, Владислав Григорьевич рассказывает что-то очень грустное, – говорил своему кругу Кротов. – У них такие печальные лица.

– Не мешало бы поучиться у этого господина, – говорил Тушинский в своем кругу, – как укреплять партию. Спереди у него Багратион, тыл подпирает Басманов, – и те, кто понимал смысл шутки, зло смеялись.

– Кажется, мне придется полемизировать с Владиславом Григорьевичем, – в притворном ужасе говорил Кротов, – а он человек непримиримый. Говорят, когда в Казахстане работал, меньше ста тысяч у оппонентов не брал – у меня с собой и нет столько.

Впрочем, никто не знал доподлинно, сколько денег заработал Тушинский в Казахстане. Задаром, конечно, не работал, но ведь он не казахский школьник на хлопковом поле. В те отважные годы брали сравнительно мало – на миллиарды счет еще не пошел. Брали, конечно, кое-что, но скорее на память, на черный день. Говорили злые языки, что первые либеральные правительства – Силаева и Гайдара – нахапали миллионы и вовремя ушли в тень. «Шоковая терапия! – говорили злые языки, имея в виду термин, коим прогрессивные экономисты тех лет обозначали реформы, – шоковая терапия! Что-то не выглядят они слишком шокированными – разъелись свиньи, в дверь не входят». И впрямь, первые реформаторы были избыточно полноваты и не вдруг протискивались в дверь; зайди речь об игольном ушке, у либерального министра тех лет возникли бы неодолимые проблемы. Но разве жиром ляжек и межреберным салом меряется реальное богатство? Энтузиасты, либералы девяностых, самозабвенно накинулись на жратву, а реальные богачи, пришедшие им на смену, те берегли фигуру. Так что едкое замечание Кротова касательно уворованного Тушинским в Казахстане, скорее всего, являлось полемическим приемом.

И – приготовились к дебатам. Басманов, опытный парламентский спикер, взял на себя роль ведущего: со смехом, обнажая золотые коронки, представил гостям ораторов. Ах, не смешите нас! Ах, кто же их не знает! Ах, наши мальчики! То есть что это я, какие же они мальчики! А вы в Лондоне на ярмарку цветов ходили? Тише, тише! Судьба России решается – а вы со своими цветами! Да понимаем, отлично понимаем. В Бордо урожай плохой, солнца мало. Говорят, надо в Украину деньги вкладывать – там свобода. В сало, что ли? Молчите, дайте им сказать!

Басманов, искушенный в таких вещах, предложил выбрать тему дискуссии. «И что бы такое взять? Ирак? Тема больная, гражданственная тема. А может, Чечню?» – предложил Струев. «Надоело!» – «Нет уж, давайте Чечню – все-таки российского лидера выбираем, пусть решит, что делать с этим гнойным нарывом». И гости согласились: ну что ж, пусть поговорят про Чечню.

Борис Кириллович Кузин, связанный обязательствами с обеими партиями, переходил от группы к группе, давая последние советы. Обоим лидерам он говорил примерно одинаковые вещи: указывал на своеобычие кавказской культуры, недопустимость насилия. Сделал и различия, исходя из того, что точки зрения должны быть полярны. Так, Тушинскому он напомнил о детях, погибших под бомбами, Кротову – о боли солдатских матерей. Оба лидера отмахнулись от Кузина – сами знают о горестях народных.

Гости в гостиной на Малой Бронной улице пережевывали пироги и ждали, что скажут им мужи совета.

– Отпущу Чечню, – сказал Тушинский и рукой произвел царственный жест. На его отечном лице изобразилась воля к реформам, – пусть они уходят, – махнул разрешительно, и словно потекли по Кавказским горам освобожденные селяне горных аулов, старики в папахах, молодежь с обрезами и стингерами. Гости будто наяву увидели толпы просветленных мусульман – кто с котомками, кто с гранатами, приветственно машущих им руками. «Спасибо вам, добрые люди с Малой Бронной!» – кричали освобожденные горцы. «Ну-ну, – говорили люди с Малой Бронной улицы, – не стоит благодарности, пустяки. Гуляйте себе на воле, селяне».

Соломон Моисеевич Рихтер от созерцания такой благостной картины даже прослезился; он с возрастом стал сентиментален.

– А куда? – заинтересовался Луговой. – Куда пойдут они, Владислав Григорьевич?

– В цивилизованный мир, – ответил Тушинский горделиво.

– Дойдут ли? – обеспокоился Луговой. – Путь с гор неблизкий.

Тушинский рассмеялся жестким смехом, каждое «ха» звучало отдельно:

– Ха-ха-ха! Не беспокойтесь, цивилизация сама к ним придет! Как пришла она в Афганистан, в Ирак, в хорватские горы, в Черногорию, в Грузию, в Азербайджан. Уже и на Украине вооруженные силы цивилизации. И не сунетесь туда! Все, кончилась ваша власть! Погодите, завтра до Белоруссии дойдут. Ха-ха-ха!

Действительно, от могучей некогда империи ничего не осталось. Цивилизованный мир последовательно отрезал от нее новые и новые куски – и сжималось пространство некогда огромной России. Нет больше империи зла, кончилась. Да и весь мир изменился.

– Не извольте беспокоиться, господин советник, людей освободят! И пригласят в цивилизацию!

– А они хотят?

– Полагаю, – сказал Тушинский едко, – это им понравится больше, чем бомбардировки, зачистки аулов и расстрелы. Да, они хотят туда.

– А там что – бомбардировок нет? Впрочем, не в бомбах дело. Думаете, ждут их? Свободолюбивых албанцев назад заворачивают, и афганцев не жалуют. Вдруг горцев тоже не пустят?

Тушинский оглядел зал, осмотрел тех, кого числил в соратниках, нашел в их глазах вопрос. Гости ели пирог, чавкали, ловили пальцами крошки, упавшие на вечерние туалеты, – и заинтересованно ждали решения судьбы горных народов. В конце концов, горцы уже поблагодарили их за освобождение, а теперь, как выясняется, есть вопросы. Толпы селян на горных тропах замерли в ожидании. Что-то им скажут добрые люди с Малой Бронной улицы?

– Это сложный вопрос, – сказал Тушинский, подумав, – мы должны учесть все интересы.

– Мудро, – сказал Луговой. – Вы, Владислав Григорьевич, реалист в политике. Стратег.

– А Димочка что скажет? Пусть нам Димочка свой рецепт сообщит! – воскликнула Алина Багратион.

Кротов вышел вперед, отставил ногу в белых штанах, невольно залюбовался отглаженной штаниной. С некоторых пор он полюбил этот вольный стиль одежды, то, что в просвещенном мире называется словом «casual». Не обязательно всегда носить строгий костюм, даже напротив: если собираешься по-домашнему откушать пирога, поговорить о чеченской войне, попить чайку, то вполне уместно надеть белые штаны, голубой джемпер, повязать оранжевый шейный платок.

– Продам, – сказал Кротов, и взгляд его стал осмысленным. Государственный мыслитель, однажды проснувшись в нем, уже не дремал, а когда речь шла о деньгах, то вовсю бодрствовал. – Когда приду к власти, я Чечню продам. Надо обсудить с прогрессивным миром размер и форму оплаты. Я лично за нефть. Если Запад хочет им свободу дать, пусть выкупит территорию и отдаст нам часть каспийского трубопровода. Нефть в обмен на продовольствие? Извольте! А гражданские права в обмен на нефть!

– Недурно, – сказала Тахта Аминьхасанова, но предприниматели поморщились. Балабос даже покачал головой – не согласен он с такой циничной сделкой.

– Ох, Димочка, – сказал Басманов, – какой ты у меня еще молодой. Разве не знаешь, что в аренду сдавать выгоднее, чем продавать? Ну, продал ты квартиру, а деньги обесценились – и сиди на улице с бумажками. Ты лучше квартиру сдай внаем и каждый год квартплату повышай – оно надежней выйдет.

– Завод продают, – пояснил Балабос, – если в нем санаторий хотят делать. А если завод работает – зачем продавать? Акции продать можно.

– Сдать Чечню в аренду? – ужаснулась Голда Стерн, правозащитница.

– Так ведь война, – Кротов выражением лица осудил смертоубийство. – Взрывы, поджоги всякие. Как в аренду землю сдать?

– Ты политик, Дима, уж постарайся. Война! Подумаешь!

– Остановить кровопролитие, – подала реплику Голда Стерн, правозащитница со стажем, – предоставить партизанам страницы газет для открытой полемики.

– Пусть спорят! – умилился Луговой. – Пусть дискутируют! Давно пора!

– Я лично буду участвовать в дискуссиях! – строго пообещала Голда Стерн.

– Уж кому, как не вам, голубушка!

– Верно барышня говорит. Кровопролитие остановить надо, – сказал Басманов. – А войну зачем останавливать? Кому мешает? Вот, Димочка, политический вопрос.

– Люди гибнут! – напомнил Борис Кузин, и некоторые согласились с ним.

III

Гости заспорили. Спорили не бурно, чеченский вопрос всем давно надоел, но все-таки застолье оживилось. С течением времени спор по чеченскому вопросу обкатался до такой степени, что стал идеальной темой для застолий. Не столь привлекательной, как урожай винограда в Бордо, но приемлемой. Предмет обсуждения принадлежал к тем проклятым вопросам, о которых можно говорить без конца: закатилась ли Европа? кончилось ли искусство? остановилась ли история? что делать с Кавказом?

Понятно было, что от итогов спора ни Европа не возродится, ни Кавказ не освободится, – но паузы между чашками чая и кусками пирога заполнялись великолепно. Проклятые вопросы для того и существуют, чтобы их не решать – иначе пропадет очарование дискуссии. Решишь вопрос, а с чем прикажете следующую чашку чая пить?

Что происходит в Чечне, понять было просто, однако много усилий было истрачено на то, чтобы простое понимание уничтожить, и понимание исчезло. Казалось бы, человечество сумело объяснить причины мировых войн, отчего же локальный конфликт в горах не поддается внятному определению? Однако не поддавался. Использовались выражения «восстание», «бандитизм», «сепаратизм», «терроризм», ссылались на процессы, характерные для развала страны (в данном случае России), говорили о религиозных корнях освободительного движения, об исторических причинах, о природной агрессивности народа и об особой культуре Кавказа. Все это было уместно и одно противоречило другому. Если война религиозная, значит ли это, что светская мораль должна войну поддержать? И вообще, в какой степени сосуществуют буржуазные свободы и священная война? А если это война против имперского гнета, то почему другая империя, бóльшая по размерам, должна быть моральным судьей этой войны? Если чеченцев называли бандитами, находилось довольно фактов, чтобы это подтвердить, а если их называли борцами за свободу, то легко подтверждалось и это. Находились люди, которые именовали освободительную чеченскую войну революцией против тоталитарного государства; при желании это положение можно было отстоять. Были такие, которые ужасались первобытной жестокости чеченцев, – и тому было много доказательств. Одним словом, правы были все, а ясности не было.

Нетрудно заметить, что сходных конфликтов в мире существует много. Чечня только добавила новый пункт в известный список. Правозащитница Голда Стерн (а в отличие от своей верной подруги Розы Кранц, преимущественно посвятившей себя искусству, она отдала свое перо борьбе за права и свободы народов) написала несколько обличительных брошюр, бичующих федеральные войска в горах. При желании эти брошюры можно было использовать против британских, американских и прочих регулярных войск. Правозащитники успели настрадаться за судьбы ирландских боевиков, афганских моджахедов, курдских сепаратистов и колумбийских партизан, спекулирующих героином. Эти очаги свободы тлели на окраинах большой империи Запада; не разгорались ярко, но и не гасли. И это перманентное тление (при том, что очаги свободы очевидно всем мешали) удивляло обывателя; определить свое отношение к этим явлениям обыватель не мог. Не вполне сочувствие, но некоторая растерянность присутствовала в его взгляде на людей с автоматами. Если они бандиты, почему интервью по телевидению дают? А если благородные герои, зачем за ними с собаками охотятся? А если охотятся, отчего не поймают? Эту растерянность усугубляла неуверенная политика федеральных властей: то Слизкин выезжал в горные районы с программой мира, то Фиксов демонстрировал намерение уничтожить боевиков всех до единого, а популярное речение президента призывало мочить (в смысле – убивать) боевиков в сортире (т. е. в местах общего пользования, где обычно военных действий не ведут). Вот обыватель и недоумевал: что решили-то? Решили-то что? Что-то не так в этой истории. Неужто поймать бандитов невозможно? Отчего не могут расправиться с колумбийскими наркопартизанами? Непонятно. Почему афганское сопротивление пребывает в той же стадии, что и во времена русской оккупации? Непонятно. А почему колумбийским партизанам и афганским моджахедам дают возможность торговать наркотиками? Их, конечно, ловят, но как-то вяло. Бомбят, конечно, но, может быть, не тех бомбят? Вот опубликовали фотографию мальчика – руки ему оторвало взрывом. Жалко парнишку, новых рук не пришьешь. Должен же быть кто-то виноватым – или нет? С чеченцами десять лет воюют, а стрельбы только больше стало. И откуда они оружие в таких количествах берут? А деньги? И контакты с прессой? Голда Стерн регулярно публиковала свободолюбивые интервью то с одним головорезом, то с другим. Чарльз Пайпс-Чимни возглавлял нравственно-политическую комиссию, отстаивающую права моджахедов, а иные его коллеги снимали документальные репортажи о жизни колумбийских наркопартизан. И писали, и страдали, и спорили – и сами не понимали: с кем же спорят? Вроде бы все за то, чтобы мальчику рук не отрывали. Но – отрывают руки. Сами они, что ли, отрываются? Какая-то необычная война шла по окраинам империи – бесконечная и бесцельная. Все вроде бы в ней участвуют – а победы нет как нет. Словно не хочет империя победить и не знает, для чего нужна победа.

А на словах – о, как хотел победы просвещенный мир! Доколе гибнуть будут мирные люди? Просвещенный мир, без преувеличения, явил озабоченность вопросом. Более того, устами лидеров просвещенного мира была выдвинута новая антивоенная доктрина. Провозгласили, что отныне цивилизация точно знает, кто ее враг, – а это, согласитесь, немало. Знаем, кто враг, знаем, как с ним бороться! Сказали так лидеры просвещенного человечества и, пообедав, сфотографировались на память: стоят они, скромные труженики цивилизации, в двубортных пиджаках, сдержанно улыбаются. Худо ли – все объединились для борьбы с врагом! Вот ведь достижение! В прежние времена правители не были наделены таким явным знанием; было время, и лидеры цивилизации колебались: а враг ли Гитлер, а если да, то до какой степени? Прежде никак не могли решить: фашизм – это дурно или терпимо? А может, и вовсе хорошо? Искали альянсов, юлили, ездили на переговоры, выбирали меж коммунизмом, национал-социализмом, капитализмом – что хуже? Кого в сортире мочить надо – неизвестно. Случались такие лихие денечки в прошлом, когда одни лидеры мира хотели одного, а другие – прямо противоположного. И путаница была в политике. И ездил в задумчивости принц Эдуард на мюнхенские парады, и восхищался Черчилль гением Муссолини, и договаривались либералы с генералом Франко, и слали одни лидеры деньги Пиночету и другие – Кастро. А сегодня вдруг договорились: знаем, кто враг, знаем, от кого зло в мире. Покушали лобстеров на саммите в Сардинии и разгадали загадку истории – вот счастье!

Кто же он, новоявленный злодей?

И сказали мировые лидеры народам: главный злодей, оказывается, мировой терроризм. Кто? – всполошились народы. Мировой терроризм, вот кто! И всплеснули руками народы: яснее не стало. Этот-то гад – он кто такой?

Видимо (так, по крайней мере, логически следует из речений лидеров мира), этот обобщенный мировой терроризм есть зловредный союз всех национально-освободительных движений, имеющих место в мире. Курды, афганцы, персы, палестинцы, колумбийцы, чеченцы, иракцы собрались вместе и решили создать фронт борьбы с мировой цивилизацией. Зачем? Цели не вполне ясны – однако на то они и выродки. Где же они встретились-то все? Ну, это, допустим, технический вопрос. Нашли где встретиться. Главное – объединились и теперь все заодно. Выработали подпольщики и убийцы методы борьбы с миром: взрывы, шантаж, угоны самолетов, расстрелы заложников, бандитизм в горных селениях. И цивилизация не сразу заметила это тайное воинство, а заметила, когда враги сплотились. И теперь враг у ворот.

Данное толкование вопроса логически неточно. Если число выродков столь велико, что заставляет цивилизацию определить их как силу и армию, то нужно их в таком случае не числить по разряду террористов, а определить иначе. Мировой терроризм такое же условное определение, как враг народа. Предполагается, что враг народа – ущербная единица. Но если единиц много? Поскольку количество врагов народа позволяет считать их, в свою очередь, народом, то не совсем понятно, кто враг народа: тот, кого убивают, или тот, кто убивает? Словом, путаница. Не могут враги называться террористами, если их много. Террористы – это те, кого мало. А если их мало – зачем их бояться?

Возможно иное толкование. Эти выродки, разумеется, нигде не встречались, общих планов не имеют. Но есть тенденция – небольшие отряды вооруженных людей считают себя врагами порядка и закона. Как правило, эти люди – религиозные фанатики, чаще всего мусульмане. Они разрознены, но их объединяют религия и метод борьбы с прогрессивным (то есть западным) человечеством – взрывы, поджоги, диверсии. Эти локальные группы определяют через общий термин – мировой терроризм.

И это определение ясности не добавляет.

Если банды разрознены, не проще ли их подавлять поодиночке, не давая одной знать о существовании другой? Не ведет ли политика обобщения к тому, что отдельные банды осознают себя как единую силу, например религиозную? А когда случится так, то не станут ли фанатики религиозной державой – с целью, историей и будущим? И кто будет в этом виноват? И вообще откуда эти банды заводятся? От сырости, что ли?

Можно дать и третье толкование.

Некогда вольные отряды кондотьеров скитались по средневековому миру, продавая свое военное умение князьям. Так, руками вольных отрядов Сфорца был взят Милан, а известный бандит Гаттамелата брал Феррару. Наемная военная сила продавалась в соответствии с коммерческой структурой общества, и следует согласиться, что коммерческий принцип деятельности вольных отрядов сохранился без изменений. Разница состоит в том, что теперь вольные отряды берут деньги за то, чтобы не разрушать города, но принцип торговых отношений не поменялся. В условиях растаскивания государственных структур на составные части терроризм не более чем приватизация войны.

Однако и это толкование не выдерживает критики.

Всякая приватизация, в том числе приватизация войны, имеет смысл тогда, когда есть структура, гарантирующая ценность присвоенного предмета. Иначе усилия, потраченные на приватизацию, не имеют смысла. Скажем, захватили горцы Гудермес, бойцы ИРА – Белфаст, палестинцы – сектор Газа – и этого никто не заметил. Ну, доложили правителям, а те сказали: плевать. Так что, если бы дикие боевики приватизировали войну в условиях всеобщей мирной политики, они бы смотрелись несуразно. Как можно, скажите, приватизировать войну в обществе, занятом глобальным мирным строительством? Значит, что-то иное происходит в диких селениях. Однако убивают.

К счастью, ни первое определение, ни второе, ни третье – действительности не соответствовали. И постепенно в умах граждан Империи стало вызревать следующее соображение. Та самая разруха, которая (по выражению одного профессора) наступает, если борцы с разрухой мочатся мимо унитаза, вполне сравнима с загадочным мировым терроризмом. Он есть только потому, что его ежесекундно создают – теми или другими условиями. Разделили Курдистан – курды недовольны. Отняли у палестинцев землю – они стреляют. Так может, перестать их провоцировать? Может быть, если (для разнообразия) мочиться непосредственно в унитаз, то и разрухи не будет? Дайте мерзавцам наконец свободу, рассуждает обыватель, пусть получат что хотят, только пусть не взрывают дома. Отпустите Чечню, объедините Курдистан, дайте Корсике статус независимой республики, утвердите герб и флаг у колумбийца Маркоса. Дайте моджахедам резать друг друга – и черт с ними. Ведь пробовали уже: пустили Индию на волю, дали залиться кровью. Вот и этих пустите – их, чай, не миллиард, нехай сами разбираются, что им там надо.