Читать книгу "Учебник рисования. Том 2"

– Русского авангарда не было?

– Авангарда не было, – сказал барон, – это все Кранц с Дупелем нарисовали!

– Быть не может!

– Увы, так. Роза Кранц и Голда Стерн – под руководством мошенника Дупеля – создали нездоровый ажиотаж вокруг фальшивой истории. Галерея некоего Сосковца – вот рассадник! А ведь я с его отцом рыбу ел!

– Он не Сосковец, – сказал Ситный, – он Поставец.

– Несосковец! Я заметил, что он поменял фамилию! Ловко, нечего сказать! Однако существует закон! Когда я покупаю эту вещь, я покупаю труд, – вы согласны?

– Возразить нечего, – сказал министр, который хорошо знал, что сляпать подобную картинку можно за двадцать минут. Но за двадцать минут можно такие соглашения провернуть – ахнешь!

– Значит, деньги, которые я зарабатываю тяжелым трудом, – сказал барон, чья работа состояла в том, чтобы иногда подписывать финансовые отчеты, – я отдаю за то, в чем вовсе нет труда! Полагаю, я должен получить компенсацию, не так ли? И я знаю, откуда мне ее получить!

– Откуда же? – сказал Аркадий Владленович, и тяжелое чувство возникло у него в животе, как бывает, если по долгу службы съешь три обеда подряд.

– А с того самого секретного счета одного проходимца. Найдут, не сомневайтесь! Но я не остановлюсь на этом! Требую возместить мне и деньги, и картины. Господин Потрошилов найдет подлинники.

– Уверен, – сказал Ситный, – он отыщет шедевры. – Сквозь прочие чувства пробилось восхищение работой коллеги. Ай да Потрошилов! Впрочем, это фамильное. Знаменитый маршал Варлам Потрошилов, тот самый, что во время атаки немцев на Крым улетел на личном самолете купаться и бросил армию, умудрился за свои действия получить звезду Героя Советского Союза. Внук не отстал.

– Луговой лично займется моим делом. Как оказалось, правительство давно присматривается к деятельности Дупеля – мошенник будет наказан! Однако помимо политики есть еще и искусство!

VI

– Помимо политики есть искусство! – сказал Оскар Штрассер, водрузив наконец картину с квадратом на мольберт. – Банкир Щукин стоит вне политики, он прежде всего меценат!

Собрание любителей прекрасного освободило ладони от рюмок и сигар, похлопало Арсению Адольфовичу Щукину, его неангажированному взгляду на вещи. Когда люди любят прекрасное just as it is, а не потому, что находятся во власти моды или коммерческого расчета, это вызывает уважение. Просто любуются черным квадратом, смотрят – и наслаждаются. Как, например, мы – ростом курса на бирже, разделом Югославии.

– Российские предприниматели, – говорил Оскар, – вызывают у нас, людей Запада, недоверие. И, согласитесь, недоверие основано на горьком опыте. Я бы выделил как наиболее проблемную группу бизнесменов, рвущихся к политической власти. Именно они представляют опасность – в том числе для экономики и для рынка искусств.

Беседа коснулась деликатной темы: связи искусства и крупного бизнеса. Оскар привел несколько примеров: скажем, магнат Дупель, без пяти минут президент России, представил на Западе выставку произведений авангарда – и что же?

– Да, что? – обеспокоилось собрание.

– Фальшивки, господа, и это установлено экспертизой.

– Как, неужели?

– Представьте себе.

– Но мы видели в нем делового партнера!

– Что ж, не все то золото, что блестит, не все то, что квадратное, – авангард.

– Как это верно! Оскар всегда найдет нужную формулировку.

Министр культуры Ситный безотрывно глядел на квадрат и прикидывал, где допустил ошибку. Все, что делал министр, было в порядке вещей, не нарушало установленных конвенций. Давно уже было принято так: нефтяники продают акции на строительство трубы в Китай, а люди искусства – культовые предметы авангарда. Трубы как таковой нет, и авангарда в наличии немного – но это не означает, что дело должно стоять.

Искусство авангарда так же притягивало старателей, как золотые прииски Клондайка манили их двести лет назад. С прежним рвением кидались искатели счастья из дальних стран вбивать колышки в мерзлую почву. Выставки поддельных картин формировались с азартом, старатели любовно издавали каталоги фальшивок и устраивали пафосные вернисажи. Скорее, скорее – пока в обмен на резаную бумагу дают деньги, пока обеспечение акций рудника «Голубой крот» не оспорено федеральным казначейством! Успеть впарить богатым дурням еще пяток квадратиков! Разумеется, картины подделывали и прежде, но никогда на подделки не требовалось так мало усилий. Согласитесь, написать «Блудного сына» сложнее, чем провести две черточки, и феноменальная простота дела сводила старателей с ума. Копнешь грунт – и золотой песок сам сыплется в ладони. Вот эту редкую бумажку видели? А что тут такое начирикано? Кружки Родченко? Треугольники Лисицкого? Да-да, сереньким карандашиком, кривенькой линией – скорее, чек давайте! И что особенно подстегивало – это предприимчивость коллег. Ты не сделаешь – другой все равно сделает! Будешь вести дела нерасторопно – останешься без прибыли, вот и все. Не в том штука, что выпускать акции несуществующего завода (карьера, шахты, месторождения) зазорно, – а в том, что акции все равно выпустят, бумагу все равно настригут, только это будешь не ты. История с выставкой неизвестных вещей Михаила Ларионова, показанной во Франкфурте и Женеве, наделала шума: на выставке не оказалось ни одного подлинника. История с пожилым коллекционером, которого обманом заманили в Амстердам, организовали фонд опеки коллекции, а самого старика сбросили в пролет лестницы, тоже воодушевила многих. Коллекция покойника давно разошлась по частным собраниям мира, причем число ее экспонатов в одночасье утроилось. А чего стоит комбинация с рисунками Филонова? Пять лет висели на стенах русского музея подделки, а оригиналы давно были проданы в Париж – и никто не заметил! Никто! Стыдно мешкать в такой гонке – и те кураторы, директора и искусствоведы российских музеев, что еще не вбили колышки, обозначив свой участок добычи, переживали, что отстают от времени. Директора русских музеев, то есть те, чьи делянки были шире и богаче других, гуляя по залам с богатыми иностранцами, говорили: выбирайте любую – и делали широкое движение рукой вдоль стен, охватывая картины злополучных коллекций. И гости – выбирали.

Что сделал Ситный не так, где ошибка? Как осмелился Потрошилов? Неужели придется подавать в суд на самого себя? Отчего президенту безразлична судьба русской культуры и ее министра? Кто решился поднять руку на Дупеля? Отчего молчит Слизкин, частый гость на даче в Пахре? – вот неполный перечень вопросов, волновавших Аркадия Владленовича.

VII

Случилось так, что в это время четвертый «Черный квадрат», акмэ русского искусства, был выставлен в Париже, в салоне Жиля Бердяеффа. Пара русских (из тех, кого в странах Запада именуют «новыми русскими», хотя давно пора привыкнуть к их облику) разглядывала произведение сквозь витринное стекло.

Дама сказала:

– Точно квадрат, ага, – она поддернула белые ботфорты, приобретенные в бутике Гуччи, – мне девочки рассказывали.

– Осторожно, – сказал ее спутник, – на рынке много подделок.

Спутник дамы поднял воротник пальто, чтобы скрыть от прохожих лицо, – он привык, что его узнавали на улицах. Хотя кругом шумел Париж, а не Москва, могли опознать и здесь: фотографии лидера демократической партии Кротова появлялись в любом издании.

– Верить никому нельзя. Меня однажды хорошо обманули, на всю жизнь запомню. Сделала человеку квартиру, он даже спасибо не сказал. Ага.

– Надо потребовать экспертизу, – говорил Кротов профессиональные слова. – Следует отдать на анализ.

– Анализ обязательно, – сказала дама в ботфортах. – Анализы – первое дело.

– Зайдем к моему другу де Портебалю – он здесь, на рю Греннель – спросим его мнение.

VIII

– Я скажу свое мнение, господин министр, – вещал барон фон Майзель в министерском кабинете, – это диверсия! Это терроризм! И ответ будет адекватным! Луговой дал мне гарантии, – удовлетворенно сказал фон Майзель, – завтра же в газетах мошенники будут названы!

Вот оно что, думал Ситный, смена кабинета, вот что это такое. Расформированное правительство, заново поделенная Сибирь, обесцененные акции, труды многих лет, уничтоженные вот этой скверной черной картинкой. И трубы в Китай не будет, и акции Портебаля сгорят, и его, Ситного, скромный интерес растает как дым над погасшей скважиной. Новый передел собственности – а культура для них, как всегда, полигон. Щукин забирает Нижневартовск и Нефтеюганск, Балабос кромсает бюджет вдоль и поперек, Слизкин топит Дупеля и берет себе его активы, а я? Я запираю кабинет, сдаю ключи, еду на дачу на Пахре. И полные щеки министра культуры обвисли, как распоротые подушки.

Оставив министра с поддельным полотном наедине, барон покинул кабинет широкими шагами – хлопнул дверью. Аркадий Владленович Ситный смотрел на ненавистный черный квадрат диким взором. Тупик, думал он, вот что изображено на картине. Тупик и смерть. Легко сказать: дача на Пахре – но разве отсидишься на даче? Так просто они уйти не дадут. Вспомнят, посчитаются. Придут ночью, такой же черной, как эта мазня, придут и спросят. О чем спросят, – думать не хотелось. Ловушка, вот что нарисовано на картине, – волчья яма.

Кончено, думал министр Ситный, они возвращаются к тридцатым годам. Публичные процессы, сфабрикованные обвинения. Амальгама, вот как это называлось на жаргоне следователей: пришить политическое дело к расследованию о взятках, совместить уголовный иск и гражданский. Им нужна Сибирь и власть, искусство они как наживку использовали. А со мной-то что, со мной что будет? Профессионалы не оставляют свидетелей. И ведь предупреждали разумные люди. Не завтра, конечно, придут, время есть. И неожиданно апатия овладела министром – не было сил на новые комбинации.

IX

– Комбинация несложная, – солидно говорил Кротов Портебалю, – и ваши акции в безопасности. Не могу, к сожалению, сказать того же о бароне Майзеле. Но, между нами, он сам выбирал, на кого ставить. Есть сведения, что ему не повезло. Холдинг переводим в Детройт.

– Мне в галерею «Квадрат» нужно, ага. Ты обещал, котик. Я актуальным искусством очень интересуюсь, – Анжелика вытянула ноги в ботфортах, пламя камина едва не коснулось каблуков. На рю де Греннель топили жарко.

– Доставьте удовольствие даме, – посоветовал Портебаль, – платить все равно придется не вам, а Дупелю, не так ли?

– Работаем в этом направлении, – улыбнулся Кротов и потрогал лысину: не исчезла ли часом? Дела шли так хорошо, что и лысина могла бы зарасти. А «Квадрат» можно купить, отчего нет? Пусть будет символом любви.

– Символ любви, ага, – сказала Анжелика. – Если мою дырку растянуть, похоже выйдет.

Дмитрий Кротов посмотрел на спутницу укоризненно. Пора бы отвыкнуть от вульгарных шуток. То, что уместно наедине, совсем некстати в гостях. У камина в шестом аррондисмане говорят о других вещах. Имеют в виду, возможно, то же самое, но подают иначе. Конечно, Портебаль не понимает по-русски, однако про таких людей, как Портебаль, никогда не знаешь наверное, что они понимают, а что нет. Вот, обрати внимание, хозяин смеется, и не исключено, что над тобой.

Смех Портебаля не относился к реплике Анжелики.

– Значит, Майзель накупил подделок? – Веселье овладело Портебалем, он не мог унять смех. – Я всегда подозревал, что он разбирается в авангарде так же отвратительно, как в бордо!

X

А депутат Середавкин говорил так:

– Что меня привлекает в «Квадрате», это его несомненный статус.

– Да, вещь статусная, – подтверждал Голенищев, – культовая вещь.

– Этот культ меня устраивает, – посмеялся Середавкин, глава комиссии по правам человека, – я предпочитаю культ прекрасного – культу личности.

XI

Тем временем по Москве пошли аресты, но их размаху, разумеется, было далеко до пресловутого культа личности. Аресты начались исподволь, но не такие, как бывало некогда, в недоброй памяти годы сталинизма, а интеллигентные, цивилизованные аресты. Ночью на воронке не приезжали, дверь не ломали. Вызвали повесткой гражданку Розу Кранц и гражданку Голду Стерн для дачи показаний в здание прокуратуры, что в Благовещенском переулке, поговорили, карандашиком по столу постучали, да на улицу и не отпустили – предъявили постановление. Можно ли было предположить, входя в розовый трехэтажный особнячок, что напротив итальянского ресторана с летней верандой, что тебя арестуют? Глаза Кранц выкатились из орбит совершенно, а лицо цветом уподобилось колготкам. «Оставить под стражей до решения суда» – это как понимать прикажете?

– Провокация! Буду говорить только в присутствии адвоката, – сказала Кранц фразу, какую не раз слышала в американских фильмах про демократический суд.

А ей ответили вежливо:

– Адвоката желаете? Извольте, будет адвокат. Распишитесь, что ознакомились. Конвой!

Вот так, буднично, без аффектации, тихо. Раз – и в каземат. И ахнула столица, рот раскрыла в ужасе. И завязались прения, бессмысленные, жалкие. Правда, в отличие от пресловутых тридцатых годов волны ужаса не захлестывали город, не топили дома и обитателей, но игриво пенились, как в бассейне с подогревом, что на сардинской вилле Левкоева. Граждане возбуждались ровно настолько, чтобы не заснуть на кинофестивале, который в этом году, как на грех, выдался неудачным. Сначала возмущались, потом перестали возмущаться, и всякий спросил себя: а почем я знаю – может, их и за дело привлекли? И говорить о Розе Кранц и Голде Стерн стало скучно. Когда же знакомые Бориса Кузина спросили его прямо, а что думает он, либерал, об аресте Розы Кранц, Кузин ответил простодушно, что незнаком с упомянутой особой, а если и встречал, то настолько давно, что совершенно ничего не помнит. Кранц, говорите? Нет, не припоминаю. Суд прошел – заурядный уголовный процесс. Сутулый прокурор в очках, яростный защитник в пиджаке, осыпанном перхотью, немолодая женщина в судейском кресле.

Защитники Розы Кранц взывали:

– Вы затыкаете рот либерализму! Действуете по указке Кремля! Вам, цепным псам самодержавия, велено душить Партию прорыва!

А им отвечали удивленно:

– Какая, позвольте, Партия прорыва? Какой либерализм? Вы о чем, граждане? Арест произведен на основании запроса депутата Середавкина о культурных ценностях нашей Родины.

Защитники Голды Стерн били в набат:

– Преследуют правозащитников! Режим сбросил маску! Внимание: начались гонения на свободное слово!

А им отвечали лениво:

– При чем тут свобода слова? Идет расследование о хищениях, обыкновенная уголовщина. Вот иск Министерства культуры – полюбуйтесь. А про Чечню – пожалуйста, тома макулатуры выходят. Хотите почитать?

Ждали, что скажет философ Деррида, Организация Объединенных Наций, Страсбургский суд по правам человека, бескомпромиссный Пайпс-Чимни. Однако ожидаемых заявлений не последовало. Философ Деррида, тот вообще как-то некстати помер, Чарльз Пайпс-Чимни головы не повернул в сторону судьбоносных событий, ООН не отреагировала.

XII

– Почему твоя газета не пишет ничего про этот арест? – спросил Павел у Юлии Мерцаловой. – Стыдно, бессовестно молчать. Ни министр культуры, ни Институт современного искусства не выступили с протестом – черт с ними. Но вы – свободная пресса – почему молчите? Я напишу в вашу газету.

– Помилуй, – отвечала ему Юлия Мерцалова, – что же ты напишешь? Что хорошего ты нашел в этих барышнях? Ты сам научил меня их презирать. Трусливые, вороватые, корыстолюбивые – какая разница, за что конкретно их посадили? Вышло их время, вот и все. Обрати внимание: их поколение постепенно сходит со сцены: наворовались и разбежались. Кто не успел убежать – тех посадили. Будь последователен: ты пророчил конец постмодернизму – так не переживай, что он действительно закончился. Вот таков его конец. И писать про это нечего.

А тут грянуло событие, потеснившее в сознании людей арест либеральных барышень.

Арестовали Дупеля. Руки выкрутили и наручники надели. Даже и не поверили сперва. Кого, Дупеля? Флагман нашей экономики? Так его вчера в Кремле калачами кормили! Быть не может! Вот так просто: взяли и – арестовали? Деловое сообщество что молчит? Планета отчего вращается? Солнце почему не закатилось? Новости где? Газету скорее дайте!

Ждали, конечно, что газета «Бизнесмен» выйдет со статьей в поддержку опального олигарха. Вот сейчас свершится – отверзнутся уста свободной журналистики и тревожный зов совести огласит пространство. Но издание Василия Баринова воздержалось от избыточных эмоций. «Мы, – говорил главный редактор газеты, ходя по редакции и потирая руки, – мы над схваткой. – Лицо сияло, небольшие лукавые глаза светились профессиональным азартом. – Ну-ка, покопайте там, наройте читателю вкусных деталей. Наручники, говорите? А фото, чтобы видно было, как руку заламывают, как Дупель губу от боли закусил, – такое фото есть? Достать! Крупно дать, в полосу! И заголовок: “Страна дождалась перемен”. А ниже петитом: “в жизни Михаила Дупеля”. И крупнее фото! Еще крупнее!» И смотрел на фотографию, и улыбка гуляла от угла до угла длинного тонкогубого рта.

То было пиршество объективной информации. Газета «Бизнесмен» с присущей этому изданию суховатой иронией освещала события: 5:40 по местному времени – известный предприниматель Михаил Дупель выезжает в аэропорт, чтобы вылететь на деловую встречу; 6:30 – гражданина Дупеля задерживают в аэропорту; 7:50 – подозреваемый в хищениях в особо крупных размерах М. З. Дупель доставлен в следственный изолятор тюрьмы; 11:00 – запланированная Дупелем встреча не состоялась. И забегали по этажам редакции корреспонденты, засуетились выпускающие редакторы, ринулись на дело фотографы. Залп статей – по всем колонкам. Тут и махинации с авангардом, и коррупция в парламенте, и непомерные амбиции подозреваемого, и уклонение от налогов, да, кстати, и афера с акциями газеты «Бизнесмен». Существовали, как выяснилось, поддельные акции издания «Бизнесмен», якобы скупленные Дупелем, а на деле газета уже давно выкуплена коллективом журналистов – и другого собственника не имеется. Информация о процессе оказалась разбросанной по разным разделам газеты: аферы с живописью – в происшествия, поддельные акции – в криминальную хронику, подкуп парламентариев – в политику. Стиль заметок не изменился: никакого пафоса – сдержанно, по существу. Слева – подробности о задержании мазурика, справа заметка о празднике в галерее Беллы Левкоевой. Сверху – сенсационная покупка «Черного квадрата» Малевича в одном из парижских салонов, справа – падение акций нефтяного гиганта Каспийского бассейна, по слухам, принадлежащего немецкому барону фон Майзелю. Банкротить будут предприятие и продавать, есть мнение, что в тендере по продаже нефтяного концерна примет участие предприниматель Оскар Штрассер, американский подданный. Переворачиваешь страницу – заявление депутата Середавкина, ответственного за права человека, напротив – сообщение о том, что банкир Щукин вылетел в Нью-Йорк на открытие выставки в музее Гугенхайма. Никакой тенденциозности: новости, и только. Произошло вот это и вот это – сделайте вывод сами. Политика? Ровно столько, сколько интересно потребителю. Не больше, чем рецензий на выставки и обзоров путешествий. В разделе «Культура» вопрос: сколько в природе «Черных квадратов» Малевича? Оказывается, целых три: один у лидера либеральной партии Кротова, один подарен нашей щедрой страной в музей Гугенхайма, еще один был приобретен неизвестным лицом при посредничестве и консультации Центрального университета современного искусства. А вот поддельный – всего-навсего один, им-то Дупель и спекулировал. Можно только диву даваться, как при таком обилии подлинников угораздило его влипнуть с подделкой. И в этом Дупелю тоже, как говорится, не повезло.

И – утонула история Дупеля среди прочих новостей. Пискнули какие-то правдолюбцы, дескать, себе забрал президент капиталы Дупеля, раздал его заводы фаворитам, а самого Михаила Зиновьевича отправил на урановые рудники. Ну, пискнули, и ладно – что этот писк меняет? Донеслось и слово Дупеля из каземата: «Проснись, русский народ! Тобой управляет кучка серых вымогателей и казнокрадов, воспрянь, Россия», – так сказал несчастный буржуй. Призыв страстный, что говорить, но будем последовательны – сам Михаил Зиновьевич далеко не безгрешен, с какой стати ему верить? Поинтересовались мнением президента: «А не пристрастны ли вы к осужденному Дупелю? Не вашим ли персональным указом сослан он во глубину сибирских руд? Не ваши ли близкие знакомые забрали себе денежки заключенного?» Изумился президент: «Уж не думаете ли вы? не хотите ли вы сказать? не намекаете ли?»– «Помилуйте, – засуетились журналисты, – мы только так, в порядке, простите за бестактность, свободного слова. В жанре, извините за выражение, демократических прений». Обратились было к Тушинскому – он-то что думает? Оказалось, не думает вовсе, а улетел Тушинский в Вашингтон на свободолюбивую дискуссию. Достучались некие доброхоты аж до американского президента. По непроверенным слухам, приближенная особа нашептала американскому президенту на ухо: мол, попирают права на окраинах империи, непорядок, вашество. Мститель за человечество, заступись! Никому не пришло в голову, что глава страны, которая в течение последних лет бомбит суверенные государства по произвольному выбору, вряд ли может считаться авторитетом в вопросах свободы. Напротив – именно как к авторитету к нему и обратились: так в блатном мире спорные вопросы отдаются в ведение воровских авторитетов, воров в законе. Ведь не метафизические аспекты свободы вызвали разногласия – говорили о прибавочном, меновом эквиваленте, и здесь суждение президента Штатов было решающим. И, рассказывают люди посвященные, американский президент позвонил коллеге в Россию, поинтересовался: «Как там с прибавочной свободой – всем ли поровну? А то шлем отсюда лицензионный продукт, а есть мнение, что распределяют его неаккуратно. Вы уж, будьте любезны, как договорились, – всем одинаковые талоны». Успокоил его российский коллега: «Распределяем согласно плану, всем хватило, и еще осталось десять ящиков». – «Ах, ну раз так, какие вопросы», – и паханы либерализма уняли праведное волнение. Поговорил сын директора ЦРУ с подполковником КГБ, и пришли они к выводу, что свободы не попраны, а им, согласитесь, виднее. Посовещались люди, понимающие толк в нефтяном бизнесе, чем можно пожертвовать ради успешных операций, и тот, кто ради новых скважин раскурочил Восток, признал, что посадить пять-шесть человек в лагерь – это, в конце концов, допустимо. «Только осторожнее – не в ущерб демократическим ценностям, вы уж будьте добры!»– «Ну, как можно! Держим руку на пульсе демократии; дышит еще, шевелится! Кстати уж и поинтересуюсь у вас, у демократического президента: не пришлете своего проверенного человечка из Штатов – дабы империей Дупеля управлять в демократическом режиме? Есть у нас такое мнение – продать половину нефтяной корпорации в хорошие руки. А уж лучше ваших рук, господин президент, и не сыскать». Спросили также мнение депутата Середавкина, ответственного за права человека: хорошо ли, что Дупель на урановых рудниках оказался, справедливо ли? Не в ущерб ли здоровью? И Середавкин, человек принципиальный, ответил: «Вопрос сей надлежит рассмотреть экспертам – есть, оказывается, такие люди, которые знают, на какие рудники за что посылать, – и руководствоваться их компетентным мнением. Я законопослушный гражданин своей страны, – так ответил депутат Середавкин, – для меня решение суда – закон, а значит, Дупель – преступник. А уж какой там рудник, урановый или алмазный, – это мне, знаете ли, нелюбопытно». Точнее не скажешь. И мудрый ответ Середавкина положил конец дискуссии.

Впрочем, журналисты – народ беспокойный. Каждый день – еще детали, новые подробности. Не спит издательский дом, горят в ночи недреманые окна. Стремительной походкой идет по коридорам Юлия Мерцалова – подгонять сонных, оживлять ленивых. Спускается порой к сотрудникам Василий Баринов – одобрить, припугнуть, пошутить. И вдруг еще одна новость – оказывается, акции издания «Бизнесмен» не коллективу журналистов принадлежат, ошибка вышла. Не вполне точное изложение событий, есть нюансы. То есть акции как бы даже и принадлежат журналистам, но не все, а только три процента. Остальные, оказывается, выкупил банкир Щукин на паях со Слизкиным. Но (и это должно утешить редакционный коллектив) никаких изменений в характере издательства не предвидится. Объективная информация – вот наше кредо. Банкир Щукин прямо заявляет, что он – сторонник фактов, а не их интерпретаций.

Пошумели – и успокоились. Тридцать строк – о Дупеле, сорок – об искусстве, а тут еще, кажется, готовится вторжение в Иран и Сирию. Но – если строго по фактам – ничего не произошло. Зато радость: президент выдал Слизкину и Щукину ордена «За заслуги перед Отечеством». Стало быть, есть заслуги, раз ордена дают. Еще мелькнуло сообщение о том, что Баринов исчез, новый владелец его, дескать, выгнал; но солидные издания информацию не подтвердили. Какая-то мелкая желтая газетенка опубликовала заметку, солидные люди на такое и внимания не обращают. Правда, на редакционные «летучки» Баринов не является, проводит их Юлия Мерцалова – впрочем, правды ради, Баринов ей всегда доверял. А он – сами знаете, что за тип, – закрылся, небось, у себя в кабинете со стажеркой.

XIII

На приеме в музее Гугенхайма банкир Щукин сказал Слизкину и Левкоеву:

– Зря я им «Квадрат» подарил. Все на бегу решаешь. Советуют – купи, подари. Присмотрелся теперь, вижу: самому пригодится. Вещь актуальная – отличная эмблема нефтянки. И на визитки годится, и на отчетный бюллетень – готовый фирменный стиль. Мучаются, репу чешут, дизайнерам бабки отстегивают. Деньги потратили, а эмблему компании не нашли. Так вот же она – в натуре. Эмблема нефтяной России – черный квадрат.

– Потерпи, – отвечал ему Слизкин, – получишь активы Дупеля, станешь главным нефтяником, мы у них обратно твой «Квадрат» выкупим.

– Зачем выкупать, – сказал Левкоев, – я тебе завтра шесть таких достану. Как новые.

– Подлинники? – спросил Щукин скептически. Новый владелец газеты, он теперь располагал информацией о том, что великих квадратов всего три.

– Натуральные квадраты. Я тебя когда обманывал?

– Смотри, мне фальшаков не надо. Я меценатом буду, – сказал купец Щукин и щелкнул зубами.

Так прожила страна неделю, за ней другую и благополучно переварила растертую в мягкую кашу информацию. В конце концов, ничего особенного не произошло, жизнь не поменялась: погода как была, так и осталась скверной, зарплаты не увеличились, прогнозы о наступлении изобилия, как всегда, обнадеживали, а количество украденного росло в привычном ритме. Как обычно, рылись в мусорных баках старухи, милиционеры собирали дань с бабок, торгующих морковью, ресторан «Ностальжи» объявил пиком сезона бретонские устрицы.

XIV

В один из этих осенних дней Алина Багратион приехала на окраину города.

Алина позвонила в низкую дверь, обитую серой клеенкой. Добиралась до этой двери она непросто. Давно уже она не выезжала за пределы Садового кольца – разве что на дачу в Переделкино, а в скверном районе Аминьевского шоссе была впервые. Она отпустила шофера возле двенадцатиэтажного блочного дома, миновала загаженный подъезд, ходила с этажа на этаж, дважды ошиблась дверью, споткнулась на битом кафеле. На лестнице дома пахло кошками, лампа на площадке не горела.

Обитая клеенкой дверь открылась, Алину встретила немолодая женщина с пучком волос, стянутым на затылке резинкой. Лицо у женщины было серым, почти таким же серым, как клеенка, которой обили дверь.

– Вы Инна, – сказала ей Алина Багратион и, скинув легкое пальто, прошла в узкий коридор. Календарь на стене. Книжная полка из фанеры. Обои отклеились, под ними цемент – так жили в былые годы в Советской России. Впрочем, и теперь так живут.

– Это вы мне звонили? – спросила Инночка.

– Он вас любит, так вы попросите его, – сказала Алина и почувствовала, что сейчас заплачет, – он же никого не слушает, а вас послушает.

– Вы про Семена? – спросила ее Инночка.

– Я знаю, он вас любит, – сказала Алина, – но мне все равно. Вы не думайте, между нами давно ничего нет. Много лет не встречаемся, – добавила она для верности и, сказав, поняла, что сделала это не напрасно: морщина на лбу Инночки разгладилась, ужас исчез из ее глаз.

– Зачем вы пришли? Сказать мне гадость про Семена. Я не поверю.

– Я пришла просить вас о помощи.

Инночка засмеялась. Она принимала богатую даму в прихожей малогабаритной квартиры, выходящей окнами на помойку, смотрела на растерянную даму – и смеялась. Потом поняла, что это не по-христиански, и спросила:

– Вы хотите, чтобы я передала от вас письмо? Давайте. Я не буду читать.

– Остановите его, – сказала Алина, – он задумал что-то ужасное. Я не понимаю, что он задумал, но это его погубит. Он такой гордый и такой глупый, – и Алина заплакала.

– Я не встречала людей умнее Семена Струева, – сказала Инночка надменно. Она никогда и не с кем не говорила так, впрочем, было много вещей, которые она никогда не делала. Ей никогда не приходилось говорить о мужчине как о своем муже, за которого она отвечает.

Алина плакала и видела Инночку как в тумане.

– Скажите ему, слышите? Он вам поверит. Он вас побережет.

– Я не отделяю себя от Семена, – ответила ей Инночка. – Если Струев считает нужным поступить так, а не иначе, значит, так и будет. У нас нет разногласий.

Никогда она не была так счастлива. Она стояла, распрямившись, легкая и гордая, и говорила твердо. Она говорила так уверенно, словно действительно обсуждала нечто со Струевым, которого не видела уже больше месяца.

– У нас всегда одно решение, – сказала Инночка, – будет так, как решит Семен. А теперь уходите, прошу вас.

– Вы не знаете, вы не знаете!

Алина вышла в мокрый осенний двор, позабыв надеть пальто. Она шла вдоль чахлых тополей, согнутых ветром, держала пальто в руке – и не чувствовала холода. А в прихожей блочного дома на Аминьевском шоссе у зеркала стояла некрасивая женщина, которой через несколько лет должно было исполниться пятьдесят. Инночка смотрела на свое отражение – и не видела серого лица, морщин и тяжелых век. Навстречу ей из темного зеркала сверкали счастливые гордые глаза. Она почувствовала себя сильной, и это Семен Струев сделал ее такой сильной, это его любовь сделала так, что богатая гладкая дама беспомощно плакала перед ней. Струев всегда защитит ее. Он все сумеет. Лишь бы с ним никогда не случилось беды. Права гладкая дама – он в опасности.

И вдруг тревога, оставленная Алиной в прихожей, передалась Инночке. Инночка ссутулилась, блеск исчез из ее глаз, она побежала на кухню – к телефону. Но Струев на звонок не ответил.