Читать книгу "Учебник рисования. Том 2"

– Америка отвечает моей энергетике, – говорил Кузин друзьям по возвращении. – Какая поступательная мощь! Еду в метро – и вижу людей всех цветов кожи! Империя, да, – но империя, если на то пошло, добра и разума! Империя – но в хорошем смысле этого слова! Сумели! Построили! Котел народов! Преодолели национализм! Поглядите на небоскребы! Как получилось, что возникла такая силища?! Еще зарождаясь, американцы называли свои институты Капитолием и Сенатом. А сейчас! О! – Так, бурея лицом и рубя воздух ладонью, Кузин отстаивал приоритет Америки.

Впрочем, отстаивать очевидное не было надобности. В силе и величии новой империи не сомневался никто; если и были сомнения, то лишь в том, какой вариант низведения России будет избран и какие страны, в каком порядке намечены на перевоспитание. Русские граждане, подобно гражданам прочих неблагополучных стран, с тревогой ждали решения своей судьбы. С ними как-то поступят, но вот как? И когда?

VIII

Постепенно для граждан большой империи (и на окраинах ее, и в центральных районах) стал очевиден принцип движения вперед: новая империя будет и дальше укреплять могущество, она станет оплотом свободы своих граждан и грозным врагом тех обитателей окраин, которые не соответствуют идеалам свободы граждан центральной империи. Наместников будут поощрять, население приучат к полезному труду, авантюристов и саботажников – накажут. В целом генеральная программа рассчитана на всех людей планеты, блага распределяться будут в следующем порядке: в первую пятилетку ими наделят лишь центральный округ, а в отдаленных районах уничтожат режимы, не соответствующие гуманистическим стандартам, режимы, представляющие потенциальную опасность для центра. Как некогда говаривал сэр Уинстон Черчилль, «мы сосредоточили в руках непропорциональную долю мировых богатств и торговли. Когда мы требуем, чтобы нас оставили в покое и не мешали наслаждаться своей большой и роскошной собственностью, в основном приобретенной посредством насилия и с помощью силы сохраняемой, то другим подобное требование часто кажется менее обоснованным, чем нам самим». Справедливость высказывания Черчилля была подтверждена не раз – в основном недоумением граждан удаленных провинций, подвергаемых выборочной порке, – однако недоумение варваров было исторически обусловлено. Что касается собственно граждан центральных регионов империи, а также мыслящих индивидов, исповедующих философию коллаборационизма, то им всего-навсего надлежало привыкнуть к своеобычной стратегии империи – на первый взгляд непредсказуемой, но на самом деле логичной.

Граждане империи, как всякие граждане всякой империи, должны были ежечасно присягать на верность – но в условиях демократии им дано было право решать голосованием: убивать варваров или нет, лишать их жизни или только крова и т. д. Как и всякие люди, граждане империи были наделены представлениями о различии хорошего поступка и плохого, и им надлежало совершать над собой известные усилия, чтобы находить оправдания той или иной акции подавления окраин. В отсутствие внятной программы общественного развития, направленного на благо большинства, отныне предстояло выбирать из тех программ, что неприкрыто содействовали обогащению и процветанию меньшинства; надо было только не ошибиться, выбрать такую программу, чтобы не слишком пугала. Еще лучше содействовать той программе, что так или иначе гарантирует включение тебя самого в отобранное меньшинство. Так произойдет, если ты станешь искренним адептом власти (на том основании, что она не принесет столько бед, сколько возможная альтернатива) и власть имущие в тебе увидят прок. Разумный, практический выбор меньшего зла сделался основным политическим вектором. Руководствуясь этим императивом, совершались поступки, которые приводили к разрушительным последствиям без всякого противодействия, – лишь бы разрушения не коснулись принципов свободы, декларируемых привилегированным меньшинством. Зло принималось как неизбежность – на том основании лишь, что, если вовремя не поклониться этому злу, того гляди, случится худшее. Худшим злом, безусловно, явилось бы понижение уровня жизни внутри империи и ликвидация гражданских свобод для ее жителей. Остальное рассматривалось как меньшее зло. Даже если права варваров и ущемлялись, не следует при этом забывать, что жертва эта приносилась на алтарь общей свободы империи. Так из общества мало-помалу вымывалась, выветривалась способность к сопротивлению и суждению. Впрочем, социальная философия, усвоенная обществом, философия коллаборационизма, настаивала на том, что окончательного суждения не может быть в принципе – от него грех один.

IX

Убийство другого есть зло, насилие – это нехорошо; однако если насилие совершено по отношению к худшей части населения, да еще такой части, что потенциально грозит части хорошей, то это зло следует поощрять. Эту малую толику зла следует совершить, чтобы не стать жертвой зла большого. Как сказала Мадлен Олбрайт, государственный секретарь Америки, комментируя тот факт, что за пять лет убито больше иракских детей, чем предполагалось, «это был трудный выбор, но дело того стоило». Иными словами, если бы эти дети уцелели, могли подвергнуться риску гражданские права и свободы граждан большой империи – а это куда как хуже. Политика критиковать легко – особенно тем, кто сидит дома в кресле с газетой и не должен принимать решений. Однако демократия дает возможность каждому причаститься политике. И всякий член общества должен был дать себе ответ: готов ли он поступиться правом на самовыражение, свободную совесть, открытое и прямое голосование ради абсолютно неизвестных детей, из которых (с большой вероятностью) вырастут неблагонадежные граждане. Легко быть абстрактным гуманистом – а вот ответственным коллаборационистом поди попробуй!

Если очевидному злу можно противостоять и, возможно, потерпеть поражение, то зло дозированное, меньшее зло, принималось добровольно – как некая вакцина против зла большого. Пусть вольется в нас эта толика губительного вируса – это ведь немного, это пустяк, это послужит гарантией, что чумой мы не заболеем. Таким образом, общество вырабатывало иммунитет против злодейства ценой того, что перманентно пребывало в состоянии умеренного бесправия и дозированного преступления. Иммунитет против злодейства вырабатывался самым простым и верным способом – общество постепенно привыкало к злодейству. Проголосуем за лейбористов – они продажные, циничные и ввергли нас в войну, это все так; однако они все же лучше, чем консерваторы, которые тоже циничны. Проголосуем за демократов; они, конечно же, проституировали понятие демократии, они – жулики и воры; однако не за коммунистов же нам голосовать – ворюга мне милей, чем кровопийца, по слову поэта. Выбора на выборах у нас нет: мы всегда a priori без колебаний проголосуем за меньшее зло.

Некоторое неудобство состоит в том, что пропорции общественного зла постоянно меняются в связи с политической ситуацией, и выбор собственно меньшего зла есть сложная политическая задача. Исходя из этой задачи, рядовой гражданин, привыкший голосовать за меньшее зло, постоянно оказывался в недоумении: еще вчера это зло было объявлено меньшим, но сегодня, глядите-ка, оно уже сделалось большим по сравнению с иным. Приходилось приспосабливаться и в поисках меньшего зла постоянно менять друзей, пристрастия и союзников. Безоблачность сознания, удерживающего в памяти только сегодняшнее решение, была некогда описана Орвеллом в связи с войнами между Истазией, Евразией и Океанией. Однако гражданам орвелловской утопии приходилось сравнительно легко, поскольку они оперировали всего тремя державами, а попробуй разобраться, на чьей ты стороне, если стран много.

Так голосовали за бомбежку Сербии, экономическую блокаду Кубы, за военную интервенцию в Никарагуа, на Сомали, в Гранаду и Панаму. Голосовали те же самые люди, что упрекали брежневский режим в оккупации Афганистана, голосовали свободные граждане свободных стран, привилегированных государств, которые крайне обиделись бы, если бы на их собственную территорию вошел враг. Голосовали из гуманистических побуждений, поскольку лучше пресечь нарушения права человека в отдельной точке нашей планеты, чем дать этому преступлению разрастись. И тем более странно, что иногда (когда почему-либо это было надо) означенные нарушения прав поддерживали. Обстоятельства требовали, чтобы борцы за социальную справедливость иногда меняли свои взгляды на противоположные. И они меняли, иногда достаточно быстро, иногда в течение года. Казалось бы, если уж настроиться на пресечение антигуманных режимов, то режим Дювалье на Гаити должен возмутить свободолюбивые сердца. Однако он порой возмущал – а порой вовсе не возмущал. Папа Док был все такой же, и тонтон-макуты делали все то же самое, но отношение либерального джентльмена к этому безобразию менялось постоянно. Либеральные люди, свободные в волеизъявлении своем, хотели разных вещей одновременно и голосовали то за одно, то за другое, а чаще за то, что им посоветуют. Они голосовали всем сердцем за то, за что им рекомендовали голосовать компетентные люди: за эмбарго на поставки на Гаити (когда это было выгодно), против эмбарго на поставки продовольствия на Гаити (когда это стало выгодно); в поддержку моджахедов и талибов Афганистана (когда это было выгодно), против них же (когда это стало выгодно); за террор в Сальвадоре (когда это было выгодно), против террора в Сальвадоре (когда это стало выгодно); за оккупацию Восточного Тимора Индонезией (когда это было выгодно), за блокаду Индонезии (когда это стало выгодно); за поддержку Ирака (в ту пору, пока это было выгодно) и за бомбежку Ирака (в ту пору, когда это стало выгодно). Впрочем, надо же оставить место и некоторой логике. Если один и тот же человек голосует за убийство курдов в Турции и против убийства курдов в Ираке, почему надо считать, что он в чем-то неправ? Почему не предположить простую вещь – что в Турции курды плохие, а в Ираке курды хорошие? Иной сторонний наблюдатель мог бы предположить, что это такая игра или шутка: ведь нельзя же голосовать за диаметрально противоположные вещи одинаково рьяно. Ведь нельзя же столь быстро менять точку зрения на вещи принципиальные (например, поддерживать или не поддерживать резню в Тиморе). Однако – меняли. И голова у голосующих не кружилась.

Более того, либеральный мир привык к тому, что именно так и устроена политика, именно в этом и состоит борьба за гуманизм и свободу: в выборочной помощи угодным, в хладнокровном истреблении неугодных, в ежедневном вранье, в поисках выгоды и смене партнеров по нечестной игре. Либеральный мир хладнокровно принимал тот факт, что родной сын английского премьер-министра Маргарет Тэтчер торгует оружием и получает от правительства тори лицензии на продажи вертолетов и стрелкового оружия туда, где им будут пользоваться для подавления демонстраций и голодных бунтов. А прогрессивная Тэтчер тем временем всемерно способствовала перестройке коварной социалистической империи, развалу зловещей тюрьмы народов. И противоречия не наблюдалось. Как так: мама за мир, а сын пулеметами торгует? Ну и что? Он разве не свободный гражданин? А на кухне Даунинг-стрит, 10, сын беседовал с мамой за чашкой чая (собранного, возможно, на Тиморе): «Ну, мама, как успехи?» – «Варвары выводят полчища из Герата. А у тебя все в порядке?» – «Да, подписали контракт на триста миллионов. Сухарто нужны вертолеты». – «Умница. Ты мой котик. Будь добр, передай кексик».

И котик передавал кексик, а вертолеты отправлялись в Индонезию, где тренированная армия расправлялась с тиморской автономией. Но то – тори, они, как известно, могут ошибаться. Вот в чем преимущества плюрализма и многопартийности: на смену тори придут лейбористы и все исправят. И пришли лейбористы, и провозгласили программу этического решения международных проблем и ограничения торговли оружием – особенно в те места, где этим оружием могут убить хороших людей. Сама постановка этого вопроса довольно чудная: уж если покупают оружие, то, как правило, для того, чтобы из него стрелять. Вероятно, совестливые лейбористы и Робин Кук – воплощенная совесть – имели в виду, что будут строго следить, чтобы из их оружия убивали только плохих людей. Выполнимо это, нет ли, кто знает. Однако, как бы то ни было, лейбористы провозгласили этическую программу внешней политики. И немедленно выдали лицензий на торговлю оружием в десять раз больше, чем их предшественники – тори.

Избиратель, читающий газеты, мог бы сойти с ума, но не сошел, выстоял.

И ему, герою-коллаборационисту, приходилось справляться с такими неприятными вопросами, как, например, отчего применение отравляющих газов иракцами следует осуждать, если сэр Уинстон Черчилль одобрял применение отравляющих газов против дикарей, считал это адекватным оружием и сам использовал. Как совместить эти два знания? А вот – запросто! И совмещали.

X

Если жители развитых просвещенных стран к такой эквилибристике ума привыкли с рождения, то обитатели мест, где еще недавно властвовала диктатура и произвол, те должны были еще учиться делать свой свободный выбор. Их, бедных, конечно, приучали к социальному вранью – но (будем объективны в отношении тупых восточных сатрапов) к вранью довольно топорному. Им говорили их подлые вожди, что требуется интервенция в Афганистан для спасения тамошней свободы – вот и все; в отсутствие прессы, телекомментаторов, независимых журналистов совершать социальное зло сравнительно легко. Попробуй при наличии всей возможной информации сознательно сделать выбор в пользу меньшего зла – вот это работа, достойная свободного гражданина.

Свободолюбивым гражданам России досталась непростая умственная работа: им следовало примириться с гибелью их страны и понять, что в этом есть высшее благо. То был тест на адаптацию в цивилизованном обществе: сумеешь понять – будешь принят. Свободолюбивые граждане России могли воочию наблюдать, как их страна гибнет, – и этот процесс на первый взгляд трудно было назвать благим. Конечно, многие из мыслящих людей покривились бы на такое мелодраматическое определение ситуации: ну, вот уж прямо гибнет страна! Не будем драматизировать! Не гибнет она, так – разваливается на кусочки, вот и все. Однако, как ни называй происходящее, а положение русского мужика, персонажа школьных хрестоматий, лучше не делалось – а хуже делалось.

И достаточно было взглянуть на жизнь в провинции, чтобы это увидеть.

Но мыслящие люди говорили так: а сравните это с положением мужика при советской власти – разве было лучше? И в их словах была известная справедливость, если не обращать внимание на то, что ровно такую же логику использовала советская власть, призывая сравнить жизненный уровень подвластного народа с его же положением при царизме до Первой мировой войны. Советские демагоги тех лет утверждали, что народу живется лучше при социализме, поскольку появились электричество и телефон. Тогда находились возражения против такой аргументации. Ишь, говорили мыслящие люди, какая демагогия! Вы бы еще с каменным веком сравнили! Подумайте, восклицали умственные люди, ведь в это время шел объективный технический прогресс – при чем здесь советская власть! Сравнили тринадцатый год – и шестьдесят третий! Подумаешь, электричество ввели и телефон! Так это не большевики ввели, но сила вещей! И ровно те же самые люди призывали сравнить положение так называемого народа в семидесятых годах прошлого века с положением его же в веке двадцать первом. Глядите, говорили они, теперь у мужиков есть возможность увидеть компьютер! Теперь так называемый народ может смотреть шестнадцать каналов телевизионного вещания! Теперь пресловутые мужики могут подкопить деньжат да и купить путевку на неделю на Кипр, вот что! И ни один из умственных людей, высказывающих эти соображения, не хотел признать, что компьютер, многоканальный телевизор и туристические поездки имеют отношение не к социальной политике государства, но к техническому прогрессу и сфере капитализации общества.

Правды ради, никто из умственных людей не спросил так называемого мужика, что этот мужик предпочел бы сам: оплаченную путевку в санаторий на Кавказе или семь дней в дешевом отеле на Кипре, за которые ему надо отдать двухмесячный оклад. Вопрос казался бессмысленным: в первом случае мужик выступал крепостным социализма, во втором – независимым субъектом; но кто знает, чего ему, т. н. мужику, больше хочется? Вопрос был лишен смысла еще и потому, что ни Кавказа, ни Крыма, ни Украины, ни Молдавии, ни Прибалтики – то есть тех мест, где традиционно мог отдохнуть тупой российский мужик, наливаясь пивом в профсоюзных санаториях, – более для России не существовало. Да и самих санаториев, построенных подлой властью, уже в природе не было – они давно были превращены в отели или отданы под частные виллы пионеров капитализации. Таким образом, т. н. мужик, хотел он того или нет, должен был привыкать к свободе – копить деньги и ехать на автобусе в Грецию, любоваться Парфеноном. А если не хочет он смотреть Парфенон, тупая скотина? Но такой случай умственный человек, согласитесь, рассматривать не может.

Равно как не станет умственный человек рассматривать унылые вопросы социального обеспечения, здравоохранения, образования, жилья, коммунальных услуг и охраны порядка. Эти темы сделались предметом спекуляций ретроградов, им-то, убогим, больше обсуждать все равно нечего. Если лучшие люди, осознавшие себя как свободную личность, шли в партии коллаборационистов, то неудачники и пенсионеры формировали партии националистов и левые движения, дикие и несимпатичные. Они уверяли, что народу делается хуже и хуже. Им следовало дать ответ.

Впрочем, даже умственные люди могли увидеть, что некое зло все же от перемен происходит. Скажем, Россия теряет территории – помимо больших республик, ставших независимыми странами, отваливаются мелкие доли страны: то отдали амурские острова Китаю, то отступили из Абхазии, то еще какой пустяк потеряли. Это – пусть, к лучшему. Но вставал тривиальный вопрос: а русские люди, те, которые из Прибалтики, Казахстана, Грузии, Молдавии, куда деваются? Им – хорошо? Бесплатной медицины не стало – это как, к лучшему или нет? Жилье – недоступно, здорово ли это? И так далее, много неприятных вопросов.

И последовательный коллаборационист должен был взвесить все и ответить – перед судом истории. То была его собственная история, его собственный народ, и надо было найти в себе мужество, чтобы признать, что его изведение – прогрессивно. Коллаборационист, по определению, – человек гуманный и совестливый. Ему непросто даются такие ответы. И коллаборационист отвечал: да, вышеперечисленное не так уж приятно, но это – правильно, хорошо, неизбежно. Уничтожение России и некоторые неудобства т. н. мужика – есть меньшее зло по сравнению с существованием России-империи, воплощающей большое зло. Локальные войны сами по себе дурны, но это лучше, чем большая война. Дорогие лекарства – это плохо, но отсутствие западной медицины и ее достижений еще хуже. Преступность – вещь нехорошая, но пусть лучше будут отдельные бандиты, чем большой бандит – государство. Деление на богатых и нищих – нехорошо, но уравнение всех в состоянии рабов – большее зло. Дорогое жилье – вещь печальная, но дешевые бараки – хуже. Грустно, согласен; досадно, признаю; но следует принять меньшее зло – во избежание зла большого.

Это было ответственное и мудрое заключение.

XI

Логика данного рассуждения базируется на следующем: в процессе приватизации истории индивид неизбежно должен отказаться от причинения большого зла – в пользу зла малого. Именно малое, разумное, дозированное причинение ущерба ближнему и соответствует характеру частной жизни; нанесение большого урона – прерогатива тоталитарного строя. Свободная независимая личность может что-нибудь украсть, проголосовать за эмбарго на поставку продовольствия, донести на соседа, но никакого глобального вреда (скажем, отмены частной собственности) независимая личность нанести не может.

Особенность такого рассуждения состоит еще в том, что наряду с большим и меньшим злом существует большее и меньшее добро. Причем добро воплощается вполне материально – в машинах, деньгах и банках. Закон социального равновесия приводит к тому, что меньшему злу сопутствует большее добро – и наоборот. Те, кто, по здравом размышлении, выбирает меньшее зло, оказываются обладателями большего добра; а те, кто в дикости своей предпочитает зло большее, соответственно получают добра меньше. Так, трудно было бы найти последовательного коллаборациониста, который, примирившись с тем, что бедствия т. н. народа – вещь временно необходимая, пожелал бы разделить эти бедствия с ним. Вряд ли нашелся бы такой энтузиаст, который, посчитав, что отсутствие социальной помощи – унизительно, но неизбежно, решил бы сам от таковой отказаться. Вряд ли отыскался бы такой коллаборационист, который, признав разумную неизбежность дорогого жилья, отказался бы от ванной комнаты. И уж совсем затруднительно было бы найти такого, кто, смирившись с военными действиями (в Чечне, Сомали, Анголе, Сальвадоре, Вьетнаме), пожелал бы туда отправиться. Напротив, после того как гражданин признавал, что в целом вектор общественного движения выбран правильно, он мог рассчитывать на то, что ему самому не придется испытывать лишения. И, получая определенные блага от общества, коллаборационист мог сделать заключение, что это справедливое воздаяние за сотрудничество, в нем есть логика: ведь он выбрал меньшее зло – стало быть, и добра получил больше.

Допустим, Чарльз Пайпс-Чимни был, несомненно, гуманный и порядочный человек (загляните в «Компас и кнут», убедитесь сами), однако он должен был признать неизбежность войны в Ираке и ее разумность. Это не значило, что он собирался направить своих детей на фронт военных действий, это лишь значило, что он согласен поучаствовать в знаменитой акции «нефть в обмен на продовольствие» и на заработанные дивиденды пристроить флигель к усадьбе.

Осип Стремовский одобрял финансовую политику свободных цен на энергоносители; однако это не значило, что он собирается делиться гонорарами с бабкой, которой не хватает денег на оплату электроэнергии. Это лишь значит, что он разделяет общее убеждение людей искусства, что цены на картины пора поднять, поскольку баррель нефти стоит уже не двадцать долларов, а пятьдесят.

Гриша Гузкин и его парижские друзья (Шухман, Махно, Бердяефф и Власов) в целом приветствовали ужесточение визового режима для посещения Франции жителями «третьего мира»; однако это не значило, что они собираются выехать сами из страны. Это лишь значило, что им, как и многим, неприятно видеть обилие арабов на парижских улицах.

Яков Шайзенштайн недвусмысленно позиционировал поддержку НАТО в балканском вопросе; однако это не означало, что он собирается помогать косовским албанцам. Это означало только, что он намерен ехать в командировку в Нью-Йорк, где принято осуждать сербов.

Барон фон Майзель и жена его Тереза фон Майзель, Сара Малатеста, Ричард Рейли и многие иные представители просвещенного общества считали, что следует заплатить некоим разумным количеством жизней дикарей за то, чтобы в целом планета пребывала в спокойствии. Если не убить нескольких дикарей, говорили они, то эти дикари убьют много больше народу. Это, разумеется, не означало, что они готовы как-либо защищать тех, кто пострадает от руки дикарей, если дикарей не убить. Это означало только, что они опасаются больших войн, в ходе которых могут пострадать сами.

Политика устранения меньшего зла, проводимая большой империей, имеет еще одну особенность: по сравнению с большой империей всякая вещь будет мелкой, и мелкие локальные войны, опоясывающие планету, никто не брал в расчет как нечто серьезное. Слава богу, нет большой войны, говорили люди умственные. А тех, что гибли на войнах малых, не спрашивали. И люди думали, что откупаются малой кровью от крови большой. Пусть по капле точится кровь мира – то кровь, пущенная рукой рачительного знахаря, чтобы избавить большое тело от недуга. Капля крови – это не страшно, ее легко потерять. Однако от локальных конфликтов, согласия на подавление того или иного режима, поддержки симпатичного людоеда, полезного сегодня, но вредного завтра, заключения смертоносных союзов с одним царьком против другого царька жертв не меньше, чем от больших войн, и капля по капле – малая кровь собралась в большую лужу, а та разлилась по миру. Сотрудничество с оккупационными режимами – как это показала последняя большая война – спасало некоторую часть населения, другую же предавало и губило. Если бы можно было отделить битвы, случившиеся по вине коллаборационистов, от регулярных действий армии, если бы можно было отдельно посчитать жертв лагерей, расстрелов, карательных экспедиций, так называемых зачисток, превентивных бомбардировок, организованного голода, с одной стороны, и жертв открытых военных действий – с другой, то цифры эти вряд ли оказались бы сравнимы. Подсчет тел погибших – если бы можно было отделить погибших в битвах от жертв предательства – будет свидетельствовать, вероятно, в пользу войны. Жертв политики коллаборационизма значительно больше, нежели жертв собственно военных. Но признать такое – значило усомниться в философии коллаборационизма, и этого нельзя было допустить.

XII

Как и всякий иной гражданин империи, Павел Рихтер разделял многие положения философии коллаборационизма, даже если в разговорах осуждал некоторые его аспекты. Подобно прочим он приучил себя ежедневно выбирать малое зло и, совершая его, поздравлять себя с тем, что не совершил зла большего. Для себя он решил, что сознательно выбирает малое зло – неизбежное неудобство, связанное с двойной жизнью, ложью и т. п. Куда хуже, полагал он, принести очевидное горе и несчастье кому-либо, чем стараться удержать этот неприятный баланс. Да, говорил он себе, это мой крест – я принужден принять сразу обе стороны, исходить из той и другой правды. И представить, как и когда малое зло превратится в зло большое, он не мог.

И когда Юлия Мерцалова кричала ему в отчаянии: женись на мне, я не в силах больше терпеть это унижение! – он не отвечал ей прямо, что никогда на ней не женится, потому что не верит ей, потому что всегда ждет предательства, потому что чувствует себя оскорбленным ее любовниками и былыми мужьями. И он всегда придумывал новый ответ и лишь про себя произносил тот, правдивый. И с каждым днем не сказанное им слово добавлялось к другому слову, не сказанному вчера, и эти слова соединялись в огромную речь. И эта речь, и ее неотвратимый смысл господствовали над его жизнью и над жизнью Юлии – и оттого, что эта речь никогда не была произнесена вслух, значение ее только вырастало. Иногда, когда у него получалось взглянуть на свою жизнь и увидеть ее, он понимал, что наступит миг – и придется расплатиться за малое зло чем-нибудь большим; но, даже понимая это, он старался изгнать понимание – и не знал, чем придется заплатить и когда.

И Юлия Мерцалова, истерзанная обидой, когда ей случалось совершать то, что впоследствии привело к трагическим последствиям, оправдывала себя тем, что поставлена в условия, когда не может поступить иначе, что, если сама она не будет заботиться о себе, сама не станет рассчитывать свою стратегию – за нее этого никто не сделает.

И тяжелое мрачное чувство, связывавшее этих людей, чувство, которое они сами именовали страстью и которое было соткано из многих неправд и многих мелких зол, постепенно стало руководить ими – вытесняя все иные чувства.

И так каждый, совершая незначительный поступок, мелкую уступку, соглашался с тем, что зла довольно в мире, от лишней капли его не станет больше, зло неизбежно – и постепенно оно действительно стало неизбежно.

XIII

А то, что небольшое количество постепенно делается изрядным, можно легко проследить на примере одного гастрономического казуса. Так, на официальном приеме в Америке, данном в честь российского просветителя, борца со славянским варварством, Борис Кириллович Кузин на практике должен был решить дилемму: что важнее – закуска или обед? Кузина усадили за низкий столик, подали коктейль – что-то мутное налито в рюмку, сверху вишенка на палочке. Всякий славянский гость рано или поздно сталкивается с таким испытанием, пришлось пройти через это и Борису Кирилловичу.

Коктейль – это, конечно, неплохо, но где же, спрашивается, нормальная еда? Колбаса где, сосиски? Сами, небось, на диете сидят, а мы должны страдать. В Германии чем хорошо: ставят перед тобой большую тарелку с колбасой и – веселись, душа! Коктейль, понимаешь, дали, расщедрились! Что, вишенкой на палочке прикажете питаться? Борис Кириллович съел вишенку. Второй вишенки не было, но на столе стояло небольшое блюдо с сухим картофелем под названием чипсы, вроде тех, что в Москве продают на вокзалах. Да, сэкономили на гостях. Пакетик сухой картошки дали – так они не разорятся. Однако обстоятельства таковы, что выбирать не приходится, надо как-то питаться. Оставалась, конечно, возможность уйти из гостей и самостоятельно сходить в ресторан. Такую возможность Кузин принципиально не рассматривал.

Чувствую, кормить не будут, мрачно подытожил наблюдения Борис Кириллович и навалился на чипсы. Некоторое время был слышен только хруст сухого картофеля. Американец, подняв брови, наблюдал, как блюдо пустеет. Обыкновенно человек, выпивающий коктейль в баре, берет с блюдца один-другой ломтик, но чтобы так упорно питаться? Американец и сам подумал, не взять ли ему хрустящего картофеля, но поспеть за Кузиным было трудно. Кажется, еще маленький кусочек остался? Цоп – вот и нет кусочка. «Может быть, – недоуменно спросил американец, – заказать еще чипсов?» – «Да, неплохо бы еще тарелочку». – «Извольте». Принесли еще чипсов, официант внимательно поглядел на гостя: не дав тарелке коснуться стола, Кузин отправил пригоршню чипсов в рот, а тарелку придержал рукой, чтобы была недалеко. Любят, видать, картофель эти русские. Опустела и новая тарелка. «Вам, я вижу, нравятся чипсы, – сказал американец, – может быть, еще немного?» – «Неплохая идея, не откажусь». Подали третью перемену чипсов. И это блюдо было уничтожено. «Предлагаю перейти к столу», – растерянно сказал американец, недоумевая, что должен делать хороший хозяин: заказать ли в четвертый раз чипсы или воздержаться?

И тут подали обед, рассказывал Борис Кириллович товарищам по партиям: лобстеры всякие, кальмары, телятина в горшочке! Роскошная жратва, а есть тяжело, не рассчитал силы, ошибся! Телятину попробовал, а лобстер уже не пошел. Все чипсы эти проклятые!