Читать книгу "Учебник рисования. Том 2"

Перейдем к присвоению чужого имущества, к воровству в особо крупных размерах. Да, взял, взял много. Да, признаюсь, схему я применил нетривиальную. Впрочем, комбинация вполне в духе Михаила Зиновьевича Дупеля, ординарная многоходовка. Но в одном вы заблуждаетесь – брал не себе, точнее, не только себе. Что лежит в основе моей игры? Нужды страны, Борис Кириллович. Ситуация была непростая – поднять отрасль производства, завоевать рынок. Для державы это существенно, для меня лично – желательно, для мира – необходимо. Я использовал дурака Дупеля, признаю. Разрешил ему воровать, разрешил строить, разрешил воображать про себя бог весть что. А потом – согласен, я прижал парня. Но ровно теми же методами, какими оперировал и прежде – когда давал ему самому воровать. Он должен был научиться – ан нет, не научился.

Сначала я повесил долги на его компанию, ведь он должен государству деньги, не так ли? А кто же не должен, вы скажете? Верно, уважаемый. Все должны всем – кто больше, кто меньше. Круговая порука долга, Борис Кириллович, и на ней мировая экономика стоит. Я, т. е. государство, распоряжаюсь расписками как хочу. Хочу – посчитаю эти векселя просто бумагой, а хочу – взыщу по долгам. Долг могу простить, а могу рассмотреть как преступление – право такое имею. Я и начислил ему миллиардов десять долга. Он вынужден компанию продавать – деньги такие отдать невозможно. Тогда я устроил открытый аукцион на его компанию и привел три ручные фирмы участвовать. Но для покупателя я уже присмотрел кандидата – зарегистрировал липовую фирму за неделю до аукциона. Продал империю Дупеля этой подставной фирме, а назавтра у подставной фирмы перекупил все акции уже как государственное лицо. А что – не может разве государство выступать как частный покупатель? Совсем уж вы меня прав хотите лишить! Все, значит, метят в личности – а государство не моги? Стать личностью – манящая цель и основная ценность, а государство что же, хуже всех? Государство нынче, может, и покрупнее будет личность, чем прочие! Личность, и еще какая!

Так я выкупил всю империю господина Дупеля – и денег, заметьте, ни копейки не истратил. Ведь на компании крупный долг висит, а значит, все, что он получил бы за продажу, – пошло бы мне, государству то есть, в погашение долга. И когда я, то есть государство, выкупил акции компании, я не стал платить сам себе – зачем же из одного кармана в другой перекладывать? Я только бумаги по столу – вот как раз по этому столу – подвинул, слева направо. Ну, кое-что он мне остался должен, конечно. Так, пустяк – миллиарда два-три. Он вернет, я выжму из него эти деньги: долги надо платить. Я отправил Мишку Дупеля на нары, а себе взял пол-Сибири. Красиво, не так ли? Но самое главное – справедливо, по праву. Это моя Сибирь – я ее только на время поиграть давал, как жену – Струеву, а сейчас взял себе. Потому что – моя.

Сейчас бы вам политического узника из Мишки Дупеля сделать! Вот бы как хорошо вышло и своевременно! Вы бы меня в тираны записали – и демократию подняли с колен! Только не выходит узник совести из биржевого спекулянта – не получается героя! Знаете, отчего не получается? А программы никакой у него нет политической – и не было никогда. Спереть побольше нефти да продать Западу? Устроить Россию на западный манер – для трех миллионов богатеев и на восточный – для остальных ста двадцати? Но это же не программа, Борис Кириллович, это всего лишь способ наживы. А вы стараетесь, пыхтите, топориком размахиваете: думаете – выйдет из Мишки Дупеля второй Андрей Дмитриевич Сахаров. Первый Андрей Дмитриевич Сахаров вам не очень-то нравился; и чему там было нравиться, между нами говоря? Денег у старика – ноль, перспектив – никаких, амбиций – немерено. Когда мы его гнобили, вы, Борис Кириллович, сидели, поджав хвост, и от страха тряслись. И смелостью гражданской считали, если удалось больным сказаться и письмо в защиту опального академика отважно не подписать. А защищать академика – да на кой ляд? Цели-то у вас были другие, не правда ли? И не нужен вам был Сахаров – даже как-то неуютно от него делалось. И когда я его из ссылки вернул – вы же первый ему говорить не дали. Забыли? Я зато историю помню хорошо. У вас в то время у самого идеи появились, важные идеи – как в цивилизацию проникнуть, признание получить и зажить по-человечески. Вот вам чего всегда хотелось: не справедливости, Борис Кириллович, но славы и денег. Оттого вы и храбрым сегодня стали на пять минут, что померещилось вам – защитит вас Запад. А Запад не защитит, вот ведь незадача.

Отчего не защитили Дупеля силы мировой демократии? Почему не встал – плечом к плечу – интернационал капитала? Где эти бравые интербригадовцы из международных концернов? Непримиримые сток-брокеры, где они? Где же, спросите вы меня, где же президент Америки? Почему британский премьер не оскалит зубы? Где же семейство Ротшильдов? Отчего молчит Генри Киссинджер? Как так? Ведь дружили, можно сказать, на руках носили Михаила Зиновьевича, связывали с ним возрождение русского либерализма. Неужели они, далекие наши союзники, тоже боятся российского ГБ? А помните, как Дупель подарил семейству Ротшильдов сто полотен русских авангардистов? Вот был подарок так подарок, не правда ли?

Конечно, нас не боятся – что ж нас, беззубых, бояться? И про подарки тоже помнят – висят русские авангардисты по американским музеям – могли бы отблагодарить Дупеля за подарки. Но взрослые люди считать умеют. Вот и посчитали они – что им дороже – инвестиции, которые «Бритиш Петролеум» и «Шелл» вбухали в Сибирь, – или жизнь Михаила Дупеля; нефтяные запасы России – или так называемая демократия. Можно было и не считать – ответ в конце учебника написан: так всегда было и всегда будет. Ни Дупель, ни демократия на чаше весов не потянули ни грамма. Их забыли в ту же минуту.

– Они забыли, пусть, – сказал на это Кузин. – Я вел себя непоследовательно, согласен. Но теперь решил быть последовательным и все помнить. Мои ошибки вашей вины не отменяют.

– Извините. Давайте будем логичны. Вы постановили, что русское государство – это зло. Правильно? Допустим, я – воплощенное государство, от имени государства и рассуждаю. Вы ожидаете от меня злого поступка (ошибочно или нет – неважно) и потому сами в отношении меня поступаете зло – на всякий случай, авансом; так уж повелось на нашей земле. Будем обманывать это злое государство – оно ведь такое нехорошее! Кто-то скажет: некрасиво, ведь государство еще не успело вам зло сделать, а вы свое зло уже авансом выдаете! Но я согласен: всегда лучше первому ударить, понимаю вас. Логично. А вот дальше – бессмысленно. Делая мне зло, вы все-таки надеетесь, что во мне есть хорошее начало и я злом на зло не отвечу. То есть вы предполагаете, что я все-таки, возможно, и хороший, и тем не менее делаете мне зло – превентивно, на всякий случай. Зачем? А затем, что я могу все-таки и плохим оказаться, ведь опасения-то есть? И вы делаете мне зло, предупреждая мои плохие намерения. Но, делая мне зло, вы, тем не менее, в глубине души надеетесь, что я хороший, и будете неприятно удивлены, если я отвечу злом на зло. Какая-то чепуха получается, вы не находите? Приведу вам пример из жизни, Борис Кириллович. Одна дама, предполагая, что муж ее – черствый человек и рано или поздно выгонит ее на улицу, решила потихоньку расхищать домашнее добро: то буфет антикварный к любовнику вывезет, то фамильные драгоценности продаст. Муж ее, человек рассеянный, не сразу заметил ущерб, но когда заметил – разумеется, выставил нашу предприимчивую героиню вон, и худшие ее опасения оправдались. Возникает вопрос, классический в наших широтах: кто виноват? Дама ли, открывшая военные действия ввиду возможной жестокости мужа? Или муж, что в полной мере подтвердил предположения свой прекрасной половины? Разъясните этот бытовой казус, и позиция интеллигенции нам станет яснее. По вашему рассуждению, вы зло государству делаете вынужденно, в порядке самозащиты, пусть и авансом. А вот я если дам сдачи, то выйду злодеем. Логично ли это? И вправе ли вы ожидать чего-либо позитивного, после того как сделали мне зло? Думаю, что нет. Если я поступлю дурно в отношении вас, это будет лишь логическим следствием вашего предположения о моих дурных намерениях. Я лишь поддерживаю ход ваших рассуждений. А вот если бы я сделал вам хорошо, то ваши поступки стали бы бессмыслицей. Вы не оставляете мне выбора. Поскольку я исхожу из того, что вы человек разумный, я должен причинить вам ущерб.

Пункт второй или третий уже? Столько сочинили вы пунктов, Борис Кириллович, не упомнишь все. Интеллигенцию я погубил, вот как. В соблазн ввел, растлил, чего-то еще худое сделал. Грозно сказано!

Да нет же, Боря, не я – вы это и сделали сами. В соблазн ввели – и погубили. Что виноватых-то искать, вы не мальчик, чтобы на других показывать, когда повидло из буфета сперли. Уж не я понаписал все эти бредни, – Луговой кивнул в сторону книжных полок, – не я же вознамерился доказать, что Россия – это Европа. Сами вы это и понаписали. Вы же не сумасшедший, правда? Вы – вменяемый? Кто вас за язык тянул – ляпнуть этакую ахинею? Какая, к чертям, Европа, опомнитесь, дорогой. Что, в Москве-реке устрицы водятся? Вы же про Европу ни хрена не знаете, голубчик. Вы, позвольте полюбопытствовать, какими языками владеете, а? По-немецки со словарем? А когда за границей в туалет ходите, мужской от женского по картинке отличаете, верно ведь? А иначе бы запутались, правда? Не туда бы кучу наложили? Русский европеец, – с презрением сказал Луговой, – прорыв в цивилизацию! Да что ты знаешь про цивилизацию, ты, который всю жизнь на барских харчах рос, жирок нагулял в холопской? Экая холуйская порода уродилась, русские европейцы. Брюхи отъели, брыла развесили, кормежки ждут от хозяина. Так и сидят по углам с высунутыми языками, так и дышат в затылок друг другу. Так и ждут, куда побежать, кого покусать, где побороться за правду и прогресс. Им свистнешь – они и помчатся. Сидят, ждут команды, глазом косят, где там посытнее, где помягче, где послаще подкормят. А чуть их прищемишь, зарплату недоплатишь – шум поднимут: предали! Тьфу! Прогрессисты сраные!

Луговой опрокинул в себя рюмку, сморщился.

– Не так пьют кальвадос порядочные люди. Сидят в хорошей компании, у камина, сигары курят. А мы тут в топорики играем, бунт пугачевский изобразить хотим. И не бунт даже – так, бытовое преступление.

Ладно, к делу, по сути вопроса. Я – предал? А вы что же, чем всю жизнь занимались – разве вы Родину не продавали? Солженицын выступает и призывает грома господни на голову России. Это его Родина, конечно, но он же умеет встать над вопросом, сверху орлиным оком посмотреть. Выступает он перед конгрессом в Вашингтоне и всем этим людям, одуревшим от жратвы и дорогих напитков, румяным ублюдкам в галстуках, он им орет, что надо, мол, раздавить Советскую Россию, потому что Россия им – враг. И орет в голос: мол, погубить вас Россия хочет! Берегитесь! Бейте ее! Давите ее! Ай, умница какая! Вот ведь голос совести и правды! Молодой, страстный, глупый фанатик. И Ленина гвоздит: ведь как Ленин неправ был, когда под немецкую дудку плясал. И точно, неправ, просрал Версальский договор, унизился. Ну а что сам Солженицын под ту же самую немецкую дудку пляшет, да еще под американский барабан подпрыгивает – это ведь никому в глаза и не бросалось. А уж какие антраша откалывал! Ленину и не снились такие прыжки! Ну, чистый Нижинский! И не сказал никто простой вещи, не сказал никто, что Солженицын – кретин. Нет, так сказать нельзя было. Надо было с ним, пассионарным придурком, бороться идеологически, смиренно доказывать, что предавать Родину толстобрюхим обжорам и циникам не слишком-то порядочно. Его называли литературным власовцем. А вы, Борис Кириллович, вы и ваши благородные друзья – вы кривились, когда я его обличал. Вы, Борис Кириллович, гневались. Вам, видите ли, не нравилось такое определение. А чем он отличался от генерала Власова? Чем? Не скажете? Власов, он ведь такой же герой, он тоже свободы для России хотел. Мерзавец, правда, как есть мерзавец, предатель, но ведь – герой, прогрессист! С одной стороны посмотреть – получается подлец, а с цивилизованной точки зрения взглянуть – так интересная личность выходит. Вы ведь и его любите, ну же, признайтесь? Как же его, душегуба, не любить? Как же его, мразь такую, не славить? Цели-то у него – ух, какие благородные! Прямо как у вас, Борис Кириллович, у вас – и у ваших свободомыслящих конфидентов.

И скажите мне, милейший Борис Кириллович, а что же сейчас молчит Солженицын? Ему бы самое время сейчас возмутиться. Сейчас, когда КГБ правит страной уже открыто и не стесняясь, почему он не протестует? Именно теперь, когда ненавистный Комитет окончательно взял власть в стране, он и замолчал. Разве при Сталине ГБ Россией правила? Звали Ягоду, когда надо было, а потом в расход пускали. Звали Ежова, а потом коленом его под зад. Приглашали Серова или Шелепина – а потом гнали взашей и Серова, и Шелепина. Партия правила, идеология. Все мы под этой идеологией ходили! Давили нас Маркс и Энгельс, основоположники проклятые! Но нет больше идеологии, сковырнули – с вашей интеллигентной помощью, Борис Кириллович. Нет идеологии – сгинула! А вот госбезопасность – осталась. Осталась – и правит безраздельно! Мы – везде! Мы – сила! Нас не победить! И мы не стесняемся больше, мы погоны не прячем, за третьих секретарей посольства себя не выдаем. Раньше сидел в правительстве один гэбэшник, и на него все пальцем показывали – вот, смотрите, какое чудовище завелось! А теперь восемь офицеров госбезопасности сидят в правительстве – каждая заметная должность занята чекистом, в каждом кресле по офицеру! Комитет открыто правит страной. Демократия! Президент – из КГБ, премьер-министр – из КГБ, министр обороны – из КГБ, министр внутренних дел – из КГБ и министр госбезопасности – тоже из КГБ. Администрация президента – все наши. Продолжать или хватит? И не жалуйтесь! Мы разве вам навязывались? Разве не вы сами нас выбрали? Разве не ваши ставленники – Дупель с Балабосом – нам на избирательную кампанию денег дали? А теперь мы пришли, и мы взяли власть. Теперь мы решаем, кого сделать министром, кого послом, кого директором. Это мы решаем теперь, как стране жить: какое предприятие продавать, а какое банкротить, какую отрасль развивать, а какую забыть. Вы зачем в перестройку кинулись? Вам бессмыслица социализма надоела? Верно, надоела. Деловых людей захотели позвать? Вот мы и пришли. Россией правит Комитет государственной безопасности, и это замечательный итог всей перестройки. Горбачев перестройку затевал, да не знал, болван, чем она кончится. Но кому-то знать надо. И мы знали! Мы смотрели вперед! Надоели обрюзгшие, неопрятные советские бюрократы, гнать их пора – да как такие свиньи смеют управлять страной? Так смотрите теперь на подтянутых, аккуратных офицеров. Как они по кремлевским коридорам шаг чеканят – залюбуешься! Госбезопасность правит экономикой, госбезопасность устраивает политику, госбезопасность ведает культурой – и все довольны. Кто против? Мир – не возражает. Интеллигенция – приветствует. Деловые люди – одобряют. Открытым обществом открыто правит КГБ – так и должно быть. Этого как раз Карл Поппер и хотел, не правда ли? Не философы, не идеологи, не утописты – эти демагоги в правители не годятся: вмиг тоталитаризм разведут. Демократию построят только реальные политики – офицеры госбезопасности. Это самое правильное решение, потому что на Комитет госбезопасности положиться можно: кому еще доверять управление этой рыхлой страной? КГБ – ответственный институт! Тушинскому, что ли, дело доверить? Вам, интеллигентам? Вам и три рубля доверить нельзя.

– Но во всем мире… – сказал Кузин и замолчал. Что во всем мире? Берлускони? Ширак?

– Вас, вижу, слово «госбезопасность» напугало. Какое слово нехорошее! Помилуйте, вы же разумный человек! Как же без государственной безопасности? А во всем мире что, иначе устроено? Президент Буш, он не из ГБ разве? А откуда же тогда? Он, по-вашему, кто? Абстрактный гуманист? Библиофил? Да нет же, он гэбэшник. И папа его гэбэшник, и прочие власть имущие. Это норма, Борис Кириллович, и по-другому в мире устроено не будет. Особенно в России, где население лениво и воровато. За аборигенами смотреть надо, они себе во вред норовят украсть. Тащут что ни попадя и знать не знают, что с ворованным делать. Как же здесь без ГБ? Никак. И мы пришли, и мы будем править. Мы везде. Оглянитесь – за вашей спиной тоже!

Кузин обернулся, а Луговой засмеялся тявкающим смехом.

– Шучу, Борис Кириллович! Вы и поверили! Если я скажу, что жена ваша в нашем ведомстве работает, тоже поверите? – и Луговой хохотал. Гулко отдавался его смех под сводами комнаты.

– Ирина? – Губа не послушалась, онемела губа. Звук вильнул, как на сломанной пластинке. – Ирина?

– Почем я знаю? – пожал плечами Луговой. – Ведомство большое. Иди знай всех сотрудников. Ирин одних – тысяч пятнадцать. Да и какая вам разница, Борис Кириллович? Сегодня не работает, значит, завтра будет работать. Разве дело в этом?

– Ирина? – Сломанная пластинка описала круг, и голос взвизгнул на звуке «и».

– Да бросьте вы. Прекратите истерику. Работает – не работает. Не знаю я. Ну позвонят ей, может, раз в месяц, спросят о том о сем. Пустяки, не стоит обращать внимания. Успокойтесь. Положите топор. Уроните, еще ногу пораните.

Топор действительно дрожал в руках Кузина. И сам Кузин тоже вздрагивал. Он положил топор на стол, закрыл лицо руками.

– Прекратите дрожать. – сказал Луговой. – Смотреть на вас противно.

– Все вокруг? – спросил из-под ладоней Кузин. – Неужели все? Каждый? И Аркадий Владленович Ситный? – зачем-то спросил он про министра культуры. Для чего ему было знать про Ситного, он и сам не понимал.

– Аркаша Ситный? – Луговой выпятил сухие губы, стараясь изобразить полный рот Ситного. – Ну кому же Аркаша нужен? Какой с него прок? Выше подполковника губошлепу не дослужиться. У него и в заместителях-то выше майора никого нет; но какого заместителя имел в виду Луговой – Леонида ли Голенищева или известного хозяйственника Шуру Порошилова, – профессор Кузин так и не узнал.

– Не о том думаете, профессор, – продолжал Луговой, – вовсе не о том. Не о сотрудниках госбезопасности думать надо, не шарахаться от старых знакомых – а вдруг они тоже сотрудники? – пустое это занятие. Подумайте о мире в целом, о своей стране, о долге интеллигента. Ведь есть же такое понятие – долг интеллигента. Что же я, в самом деле, вас учу – вы и сами должны понимать. Научитесь, наконец, видеть проблему в целом.

Вы зачитывались Чарльзом Пайпсом-Чимни – ах как ловко трактует о России, как метко, как проницательно. Как бескомпромиссно рассуждает, мудрец такой. Читали вы Пайпса-Чимни – и другим, таким же, как вы, интеллигентам передавали, книжечку под подушку на ночь клали. А утром за чаем – жене, да с волнением: правду узнали о своей стране, теперь по совести жить будете, выставите счет толстожопой России. А вы знали – это так, между прочим, – что Пайпс-Чимни был советником по обороне американского президента? Ракеты, боеголовки, бюджет на оборонные расходы. Морская пехота, миноносцы, подлодки. Рутина, согласен. Скука некультурная. Не вашего интеллигентного ума дело, понимаю. Но вы бы хоть поинтересовались для полноты картины, отчего милейший джентльмен Пайпс-Чимни нашу немытую Россию критикует, а Америку – никогда. Вы факты не сопоставляли никак? Нет?

Что у нас там дальше по программе? Развал страны, если не ошибаюсь? А развал мира отчего не рассматриваете? Вы на каких именно бедствиях остановиться хотите?

Топорик, тот, что вы в гостиной со стенки прихватили, Борис Кириллович, он из Руанды привезен. Давно я его привез, из экскурсии. Еще до резни привез, до того как свободомыслящие просветители там бойню организовали. Там, в Руанде, именно такими топориками людей и порубили. Вы бы полюбопытствовали – из научного интереса хотя бы, – что там, в этой богом забытой дыре, приключилось? Все-таки много людей поубивали, Борис Кириллович, много народу в расход пустили. С другой стороны, они же – негры. Черномазые, так сказать. Мы, русские просветители, им сострадать не обучены. Хотели было нас пролетарские вожди обучить интернациональной солидарности, да наука не прижилась. Мы вот Европу – глубоко понимаем, а негритосов как-то не очень. Но в Руанде как раз европейцы и постарались. Знаете, как вышло? Жило-было одно племя, а потом вдруг разделилось на два. Это европеец, благородная душа, им, негритосам сраным, паспорта выписал – и разделил народ пополам. Он, голубь, Леви Стросса начитался, ему отличиться хотелось, перед друзьями в ресторанчике похвалиться социальным строительством. Что ж он – цивилизованный человек или нет? Вот он и отличился – правда, напутал малость. Двух племен там, как оказалось, не было и в помине; то, что он принял за обозначение племенных различий, в ихнем дикарском языке обозначало наличие коровы в хозяйстве. Ну, перепутал ученый. Ну, увлекся социальным строительством! Что теперь говорить! Паспорта выписаны, прогресс вспять не повернуть! Миллион человек убили, Борис Кириллович. Это много, Борис Кириллович, это довольно много. И убивали (даром, что приобщились к новым паспортам) совершенно нецивилизованными методами – все больше топорами кромсали. Да вы не бойтесь, Борис Кириллович, не этим именно топориком – этот я давно привез, лет двадцать назад. Не этим топориком, но точно таким же.

Вы слыхали когда-нибудь про Восточный Тимор, Борис Кириллович? Сколько там народу искромсали – и ведь не пискнул никто, промолчала прогрессивная общественность.

(Борис Кузин не особенно интересовался географией. В сочинениях ему приходилось прибегать к примерам из жизни цивилизованных народов, дабы предъявить читателю наглядный образчик хорошей и справедливой жизни. Цивилизованные народы селились в Европе, географию Европы Кузин представлял. Восточный Тимор, однако, не входил в число европейских стран, и Кузин не знал об этом месте ничего совершенно.)

– А индонезийская резня вас волновала? Та, давняя, европейцами учиненная? Нет, не сильно? Вы, полагаю, нетвердо представляете себе, где именно находится этот внеисторический кусок земли. А как насчет Конго, как насчет премий, которые начисляли бельгийским колонистам за отрезанные руки и головы? Давно дело было – но еще помнится. Метерлинк, правда, про это не писал, все больше о синих птицах.

Луговой допил кальвадос, высосал все до капли из рюмки, покатал крепкий напиток за щекой.

– Вы хотели мне попенять за судьбу Михаила Зиновьевича Дупеля? Гибнет человек, не так ли? А почему, спрошу я, его судьба должна отличаться от судьбы многих бесправных – чем он лучше? Если сочувствуете – так всем, а не сочувствуете – так никому. Да, признаю, я его из норы выманил. Вышел он, как кролик на морковку, – я его и сцапал. Да, я его нефтяную империю присвоил, а самого предпринимателя Дупеля в тюрьму посадил. Нарочно посадил, по плану, по расчету. И сгною его, дурня, в тюрьме, не сомневайтесь. Паршивая камера, Борис Кириллович, на отель «Ритц» не похожа. До смерти сгною, не нравится он мне, пусть сдохнет. Он шел на риск? Шел. Ну вот и нарвался. Теперь пусть подыхает. Он не лучше, чем крестьяне в Тиморе, не праведней индонезийских батраков, не краше черномазых конголезцев – пусть дохнет, как все дохнут. Что ж вы молчите, что ж не выражаете протестов?

Что там дальше идет? Свободная пресса? Крушение идеалов? Открытое общество? Вы подальше бегите из России, мой вам совет, в джунгли забейтесь, поглуше чащобу выберите – вот там и будет открытое общество, а другого не придумали. Вы бы в свое время подсказали Мишке Дупелю туда дорогу – глядишь, уцелел бы.

Не успел сбежать Дупель, поймали. Руки скрутили, шнурки из ботинок вынули, галстук сняли – и в тюрьму. Все. Точка. Раньше надо было бежать – давно, когда только надыбал первые миллионы – вот тогда и надо было драпать. Опоздал – а теперь все, хана Дупелю.

Отчего же не бежал Михаил Дупель? Отчего не хапнул миллиарды и не скрылся на частном самолете в неизведанных пространствах, там, куда не достигнет карающая длань российского чекиста, нашего рыбоволка – затаился бы в бразильской сельве, в аргентинской пампе, в австралийских лесах? Глядишь, и пронесло бы. Почему не построил себе бунгало с подогреваемым бассейном где-нибудь в джунглях? Отчего не устроиться на солнцепеке с бокалом прохладного коктейля, для чего в мерзлой Москве маяться по пыльным кремлевским коридорам? Ведь опасно же, реально опасно. Вот чего не могли взять в толк некоторые наивные люди. Все (и я в том числе, Борис Кириллович) поглядывали на него в недоумении: когда же смоется? Он же умный человек, говорили все подряд, и не то что умный даже, а прямо-таки гений, финансовый лев, экономический орел. Расчет же должен быть у орла и у льва? Ведь уворовал уже предостаточно – так беги теперь, рви когти, маши крыльями, драпай, пока не замели. Но он не бежал. Отчего так? Не бежал же он по простой причине, потому что ему, именно ему – олигарху, богатею и воротиле – российская интеллигенция навязала роль пророка, и он эту роль принял. Интеллигенция давно поняла, что пророки, чье социальное положение не столь прочно, всякие там прекраснодушные ораторы – ей ни к чему, прока с них нет. Потрепаться – мы и сами горазды, так говорила интеллигенция, вы нам такого пророка подайте, чтобы он пятью хлебами не только один раз накормил, но организовал бесперебойное снабжение. Вот это будет пророк так пророк. Дайте нам пророка со средствами. И интеллигенция пошла кланяться в ножки к начальству – убеждать его, прогрессивное начальство нового типа, что миссия пророка притягательна и вакантна. Видите ли, вашество, скулила интеллигенция, осточертели нам Солженицын с Зиновьевым, Толстые там всякие или Герцены нас уже не спасут. Куда они завели матушку Русь, сами видите. Ужас, мерзость запустения. Здесь, в этой стране, потребен человек вашего масштаба, вашество, представительный. Солженицын, он на что был горазд? Рукописи в палисадниках прикапывать да бородой на трибуне трясти. Нам, свободным гражданам, от этого никакого проку не наблюдалось. А вот зарплату нам, интеллигентам, поднять, внедрить свободную прессу, организовать частные телеканалы, положение общественное журналистам обеспечить, организовать фонды и открытые общества, куда мы могли бы хаживать, расправив плечи и дымя сигарами, вселить в нас, либералов, уверенность в завтрашнем дне – это ему слабо. Покричать про совесть всякий может, а вот ты фонд «Открытое общество» учреди, да положи каждому интеллигенту по две тысячи баксов в месяц – вот это будет проверочка твоим теориям. Что, пророк, кишка тонка? То-то они, пророки! Споспешествуйте, вашество! Отстегните векселя на культуру! Без вас – куда? Не уезжайте в Австралию, отец родной, мы здесь у нас Австралию построим, у нас через пять лет кенгуру по Охотному Ряду заскачут. Дупель не бежал оттого, что Тушинский убедил его в том, что ему, Дупелю, суждена великая миссия – из России построить страну западной цивилизации. А что, невозможно разве? – говорили ему интеллигенты. Ничто не невозможно! Это вы так сами и говорили, Борис Кириллович, вам он и поверил. Не бежал он оттого, что гениальному и блестящему Дупелю схема «украсть – смыться» показалась простоватой по сравнению с сияющей перспективой переустройства всего мира. Не тырить банкноты из Центробанка, а кроить цивилизации, не реки сибирские поворачивать, а историю развернуть. А вот как повернете историю, вашество, говорили ему, так деньги к вам в карман втрое против нонешнего посыпятся. Он искал точку опоры – перевернуть землю, он, умеющий все, способный обращать в золото грязь под ногами, искал идеологию. Искал то простое, что дает человеку возможность идти вперед осмысленно, тырить деньги не просто по причине ловкости рук, но целенаправленно и с перспективой. Интеллигенция и подсказала ему эту перспективу. Дала эту точку опоры, заголосила преданно: о приди, желанный жених земли русской, либеральный капиталист, ты нынче не просто ворюга, но мессия! Дупель захотел быть творцом, а не карманником, оттого и пригласил в советники Владислава Тушинского, оттого и влюбился в манящую идею, что появилась в трусливых интеллигентских душонках: дескать, переменим Россию в пятьсот дней, построим из нее Запад. Ничто не окончательно в этом мире, говорили интеллигенты, ничто не невозможно! Подумаешь, российская судьба! Нет такой! Исторический детерминизм – да что он перед лицом прогресса! Не растет ничего на нашем пустыре? И что с того? Это все так получилось оттого, что нам татары подгадили, иго насадили на двести лет, ироды. Так мы это иго выкорчуем и таких гибридов цивилизации насадим – они все небо кронами и побегами закроют. Черешневый бор посадим, персиковую тайгу! Мы отстали от прочих народов, но ничего: мы сейчас так вперед поскачем галопом, ахнете! Вот только нам мессии порядочного не хватает, так мы вот его, Дупеля, отрядим в мессии, а сами к нему в советники подадимся, надо интеллектуально парня подковать. Он нам и оклад положит приличный, и прессу свободную сделает. А тут еще Леонид Голенищев с программой Культурного центра современного искусства, а тут еще Яша Шайзенштейн с проектом биеналле «Прогрессивное творчество новой России». Пракситель побеждает Ксеркса, а не царь Леонид. Советский Союз развалил не Солженицын, не Рейган, не Клинтон, а Энди Ворхолл. Даже не Энди Ворхол, а дурень интеллигент, на буфете у которого стоит репродукция бессмысленного Ворхола. Нет, Солженицын тоже напакостил, кто бы спорил. Постарался, озорной человек! Только он, пока пакостил, думал, что помогает либеральным мыслителям, в Бердяевы метил, в Соловьевы – а помогал он клоуну Ворхолу в рыжем парике, лысому клоуну Бойсу. И бородку-то свою он так же носит, как Энди Ворхол парик, – чтобы в телевизоре узнавали, чтобы на ток-шоу приметнее быть. Так-то, Борис Кириллович.

Финансовая пирамида, финансовая пирамида! Эк вы все раскричались, прогрессисты, не остановишь! – но для того чтобы была финансовая пирамида, надо сперва построить культурную пирамиду. А вы именно ее и строили. Это вы постарались.

Кому бы я на вашем месте дал по башке, так это Тушинскому и всей вашей либеральной компании. Но и мараться не нужно: они друг дружке сами горло перегрызут. Уже лежат у меня доносы в столе: Труффальдино стучит на Голенищева, Потрошилов – на Ситного, Шайзенштейн – на Труффальдино. И как пишут! Убедительно, ярко! Им привычно, они другому не обучены, а стучать умеют хорошо. Сперва Западу друг на друга стучали – мол, недостаточно сосед прогрессивен, пустите меня вперед него. А теперь и мне, старому аппаратчику, пишут: дескать, посадите соседа под замок, демократия у нас тогда и расцветет. А вот вы, милый Борис Кириллович, мне топорик в нос тычете. Я-то тут при чем? Вы себя этим топориком казнить должны – но никак не меня. Себя, себя по голове бейте – больше некого! Вы, мой милый, сами Дупеля в каземат запрятали – вот и отвечайте теперь.