Читать книгу "Учебник рисования. Том 2"

– Думаю, – сказал Рихтер удивленно, – что меня попросили решать проблемы, потому что, кроме меня, их никто решить не может. Вот и все.

– Как же, интересно, вы представляете! А тех, кто у власти, – куда деть? Нет, вы об этом-то хоть подумали? Ну хоть одну минуту? Ведь у них, сатрапов, деточки есть, жены. В расчет не брали? Меня убить хотели, Соломон Моисеевич, – доверительно сказал Луговой, – вот в этой самой квартире. Именно убить. Ваши друзья и единомышленники – чтобы вам путь расчистить.

– Я вам не верю, – сказал Рихтер.

– Банальное политическое убийство, Соломон Моисеевич. Терроризм в чистом виде. А гуманистическую программу, голубчик, на крови не построишь. Революции – они с гуманизмом плохо сочетаются.

– Вы шутите надо мной, – сказал Рихтер, – шутить легко. Но проблему шуткой не решить. Меня просили разобраться с происходящим в стране. Положение серьезное. Да, кхе-кхм, серьезное и запущенное. Но у меня есть идеи. Я согласился помочь.

– Я шучу, потому что не питаю к вам зла – знаю, вы ни при чем. Я пою вас чаем и развлекаю беседой, но, поверьте, голубчик, вас едва не втянули в преступление. Вам в тюрьму прямая дорога.

– Я вам не верю, – повторил Соломон Моисеевич. – Если бы спросили меня, я бы определенно высказался против насилия. Я считаю, вы сами уйдете – добровольно.

– Правда так считаете?

– Несомненно, – сказал Рихтер совершенно искренне, – ведь все ваши посылки – они глубоко ложны.

– Возьму вот – и уйду! А как же история? Кто историю будет двигать?

– Не вы, – сказал Соломон Рихтер. Он смотрел на Лугового серьезно, растерянность ушла из его облика. Как это случалось с ним в ответственные минуты, он вспомнил, что он штурман. Небо истории простиралось перед ним, светлое и отчаянно пустое, и никто не знал пути, и ему надо было пролагать путь по рваной карте. – Историю вы никогда не двигали. Вы не имеете к ней отношения. Все, что вы описывали сейчас, – это гибельный путь. Движение истории есть исполнение Завета. Каждый день, каждый час история выполняет свой долг, история никогда не остановится, пока не исполнит его. Здесь невозможны софизмы. Нельзя предать Завет – ради того, чтобы его исполнить. А вы Завет предали.

– В чем же? – поинтересовался Луговой, наслаждаясь беседой.

– Так вы же поклоняетесь идолам и на идолов опираетесь. Вы сейчас говорили о мировом духе и о самопознании разума – но служите вы не им. Вы служите Ваалу и мировому зверю. И у мирового зверя тоже есть разум – но это звериный разум.

– Но другого нет, – сказал Луговой так же серьезно, – разум, он один. Он же – здравый смысл. Он же – мировой дух.

– Ошибаетесь, – сказал ему Рихтер, – мировой дух не знает выгоды. Мировой дух не знает корысти. Мировой дух карает сильных и обуздывает гордых. А если иногда и соединяет пути с гордым и властным – то чтобы унизить другого, еще худшего злодея. Но и тот сильный, что сыграет роль освободителя, – будет унижен и наказан. Никто не избегнет возмездия.

– Никогда! – крикнул ему в лицо Луговой и неожиданно засмеялся. Волнение последних часов сказалось в его нервном злом смехе. – Так никогда не будет! Но будет иначе: власть перейдет от сильного – к сильному, от разумного – к разумному, от верного – к верному. И только такие будут править.

– Вы спутали мировой дух с мировым зверем, – терпеливо объяснил ему Рихтер. – Но ошибка будет исправлена, вот увидите. Я уверяю вас, все устроится по справедливости. Это мировой зверь захватил нас сейчас – и объявил свое царство победой истории. Мировой зверь пожрал нас, и пришли полчища с лицами саранчи, но это только на время. Вы хотите, чтобы люди поверили, что логика истории на вашей стороне? Нет, на вашей стороне идолы и блудница вавилонская. Только смрад и мерзость запустения. И больше ничего за вами нет – пустота. И пустота вас поглотит. Вы смеетесь надо мной, – сказал Рихтер, – и как же вы можете знать, что есть правда, если вы сами – зверь? Но будет предел, выйдет срок – и кончится ваша власть!

– Я смеюсь, – сказал Луговой, вытирая рукой глаза, которые и впрямь слезились от смеха, – потому что представляю вас в роли президента страны. Воображаю, как бы вы, на своем библейском жаргоне, говорили с банкирами, с кредиторами, с акционерами. Есть реальность, голубчик. А вы ее не знаете – и не узнаете никогда. История – это серьезная вещь, ее нельзя доверять романтикам. И революционерам нельзя доверять, и евреям, и кухаркам. История – для солидных мужчин. История – это производство, это рынок, это суд.

V

В Москве был поздний вечер, а в Нью-Йорке, разумеется, сияло полуденное солнце; и данное распределение освещения точно соответствовало общему состоянию дел: экономических, культурных и политических. Нью-Йорк ошеломил Гришу Гузкина размером и размахом: гудели исполинские дубы Центрального парка, нескончаемая толпа валила по широчайшей Парк-авеню, безмерной высоты здания протыкали небо. Мелкие европейские проблемы остались по другую сторону океана – здесь решались иные задачи, масштабные, под рост стране. Кроился мир, и рука, державшая ножницы, совершала свои манипуляции непосредственно отсюда – из нового центра вселенной. Огромный экран, установленный в гостиной отеля, сверкал и поражал воображение – подобно алтарю в большом соборе. Но что особенного мог сообщить зрителю алтарь сегодня? Старые камни и старые картины более не потрясали воображение, не ими жил мир. Граждане приникли к телеэкранам за новостями: президент их свободной империи объезжал страны Востока, раздавал обещания и призывал к сотрудничеству. Новый мир будет построен, он будет справедливее и лучше прежнего.

Американский президент держал под руку испуганного монгольского президента и поощрительно улыбался в телевизионную камеру. Журналисты прогрессивных изданий строчили в блокнотах, операторы суетились, выбирая выгодный ракурс. Только что миру были показаны судьбоносные кадры: президенты двух стран подмахнули соглашение, по которому монгольские воины должны отправиться нести караульную службу в Ирак. Страна, разутюженная американской и английской бомбардировкой, медлила в принятии подлинно демократических законов; вот уже третий год шли уличные бои, отсталые жители Ирака, оболваненные пропагандой своих недальновидных вождей, не могли смириться с тем, что их оккупировали. Казалось бы, что стоило глупому народу переделать свою жизнь в соответствии с либеральными стандартами западного мира? Что ни день прогрессивные журналисты писали, что Ирак наконец-то выбрал свою судьбу и повернулся к демократии, и что ни день глупые иракцы стреляли из-за угла в освободителей. «Вы что, ненормальные?» – внушали дикарям благородные солдаты, свесившись из танка, а дикари все корчили рожи и норовили навредить прогрессу. С другой стороны, и население свободных демократических стран выражало недовольство: ну для чего, в самом деле, погибать английским и американским солдатам в этой глупой стране? Не очень-то приятно молодому джентльмену из Детройта, который самой природой рожден для управления автомобильным концерном, шлепать по пустыне. В воспитательных целях куда ни шло, но надо же и меру знать. Требовалось найти здоровое решение – отправить одних восточных солдат усмирять других восточных солдат во имя западной демократии. Отныне буддисты будут убивать мусульман во имя христианской цивилизации. И если подумать здраво: чем бы таким осмысленным могли заниматься монгольские чабаны, если бы не эта благостная историческая миссия? Разумность такой посылки не вызывала сомнений.

Президент Америки секунду поколебался, подержал перо на весу – минута значительная, должна запомниться зрителям: вот и еще одна страна мира берет на себя ответственность за демократию. Что ж, шествие исторического духа неумолимо, он идет вперед и никого не спрашивает о разрешении. Идет себе и идет, а те, кто не догадались пристроиться за ним, – пусть пеняют на себя. Президент поставил подпись, передал протокол своему косоглазому коллеге с блинообразным лицом. Оловянные глаза президента Монголии выражали некоторую растерянность: он не собирался так далеко идти и продолжать дело своего далекого предка Чингисхана; он и не чаял разрешить давний спор меж Тамерланом и Баязетом, войдя в конфликт со стороны, а вот – пришлось. Он хлопал узкими глазами, ставя закорючку в углу исторического документа.

Президент Америки поднялся с кресла, подошел к микрофону своей небрежной техасской походкой, сказал монгольскому народу несколько ободряющих фраз.

– Монголы, – так сказал президент свободной страны, обращаясь к народу страны менее свободной, но исполненной благих стремлений, – знаете ли вы, какую важную задачу сегодня решаете? Знаете ли вы, что способствуете преобразованию мира в подлинно демократических целях? Вы утверждаете либеральные ценности, вы отстаиваете свободу личности, мир гордится вами. – Президент сделал паузу и – в лучших своих традициях – обвел собрание задумчивым, проницательным, чуть грустным взглядом. Все-то знал этот маленький человек, обо всем-то он подумал. – Свобода слова, самовыражения, гражданские права – вот что обретет народ Ирака благодаря вам.

И монголы, обступившие невысокого человечка с хитрым лицом, человечка, который олицетворял прогресс и историю, хлопали в желтые ладоши.

Гриша Гузкин, расположившись в уютном лобби гостиницы «Черри-Недерланд», смотрел то на огромный экран телевизора, то в широкие окна на зелень Центрального парка, то на своих собеседников – жену Сару Малатеста и верного друга Оскара Штрассера.

– Ну вот, решение и найдено, – сказал Оскар Штрассер, одобрительно кивая на экран, – рано или поздно, но решение находится для всего. Когда существует лишь одна проблема, решить ее тяжело, но если есть две проблемы – гораздо легче: надо сделать так, чтобы одна решалась за счет другой, не так ли? Восток покорен, и социализм побежден – чудовища съели друг друга; путь свободе открыт.

Подтверждая слова Оскара, сквозь двойные стекла отеля до собеседников донесся ликующий рев людского моря – то субботние гулянья ньюйоркеров оглашали криками великий город Запада, то гудели их «крайслеры» и «роллс-ройсы», то грохотали их подземки, то фыркали их сардельки, хлопали их бутылочные пробки, стрекотали кассовые аппараты, то взрывались их петарды и лопались их воздушные шарики. Бесконечный праздник, ежедневный фейерверк – вот что такое этот город! Гузкин с усмешкой подумал о том, что когда-то писатель Хемингуэй назвал Париж праздником, который длится вечно. Какая наивность: разве хватит денег у парижан на долгий праздник? Знаем мы ихние праздники, подумал саркастический Гузкин: нальют полрюмки шабли, а другую рюмку уже не предложат. Какая чепуха, парижский праздник давно завершен, конфетти рассыпали и шампанское выпили. Парижский праздник, ха-ха, не смешите меня, подумал Гузкин. А здесь праздник только начинается. Вот она, бешеная энергия мирового духа – и, подобно Гегелю, взиравшему на Наполеона из окна своего прусского жилища, всматривался Гузкин в новую ипостась мирового духа, бурного и неукротимого. Ах, не довелось Гегелю поглядеть в окно отеля «Черри-Недерланд», не досмотрел он самых волнующих этапов истории. Из гостиной отеля было видно далеко – огромная прямая бескомпромиссная улица, рассекая гигантские дома, стремилась вперед, в будущее, в заполненную машинами и яркими плакатами даль.

Гриша привстал в кресле, чтобы лучше видеть пеструю толпу: вот идет по широкому проспекту свободный народ, катит свои волны людское море. Вот она – долгожданная Парк-авеню, melting pot и boiling cattle человечества. А параллельно ей – другой проспект, знаменитая Пятая авеню: самые дорогие магазины, самые блистательные наряды, самое золотое золото, самые бриллиантовые алмазы. Лучшие люди планеты спешат по этим проспектам, катятся в лимузинах по этим авеню, подставляют свои лица полдневному солнцу. Как не похожа эта радостная толпа на озабоченные толпы России или Европы – в ней нет угнетенных, в ней нет испуганных. Каждый в этой толпе знает себе цену и готов предъявить счет миру. И пусть мир оплатит этот счет! Оплатит, никуда не денется! Вот льется широкий поток людей по раскаленным от солнца мостовым – и там, среди этой пестрой массы людей, каждый – свободная личность, любой занят самовыражением, даже самый невзрачный, и тот – неповторимая индивидуальность. Любое лицо озарено светом мысли и заревом страсти – граждане обдумывают, какому политику поручить свое благосостояние, какому банку вверить свои сбережения, какому дизайнеру заказать декорацию гостиной, в какой ресторан пойти питаться. Граждане делают свой свободный выбор, строят свою жизнь по лучшим образцам. Счастливые, радостные, спокойные, идут люди по широким улицам великого города. Там, среди этих избранных, идут наиболее достойные, кумиры свободного мира, те, кто увенчал своими достижениями развитие человечества. Если ты хоть чего-то стоишь, ты будешь в этой толпе – равный среди равных, избранный среди избранных. Там, по этим авеню идет, верно, и футболист Бекхэм, обладатель самой экстравагантной прически и сногсшибательной красотки-жены; там шагает художник Сай Твомбли, автор свободолюбивых закорючек; там шествует великий философ Фукуяма, который провозгласил конец истории; там можно отыскать лучшего рок-певца, наипрогрессивнейшего визажиста, наилибирельнейшего политика, самого богатого банкира и самого модного артиста. Есть в этой толпе и русские – если, конечно, сумели они подняться над своей варварской природой, шагнуть в прогресс. Шагает в этой толпе и артист балета Барышников с озорной мальчишеской улыбкой свободомысла и миллионера; шагает и великий поэт Бродский, проклявший постылый брежневский режим, чтобы припасть к роднику картеровской свободы. Бесконечный парад личностей, триумфальное шествие носителей разума. Они собрались здесь, в этом гигантском ковчеге, принявшем в себя лучшее семя человечества.

– Вот, Гриша, вы и дома, – сказал Оскар Штрассер, прочитав мысли художника. – Ваша одиссея завершена, вы приплыли к своей Пенелопе.

Нью-Йорк плохо подходил на роль Итаки, но в целом образ был понятен, и, в конце концов, Манхэттен тоже остров. Одиссей приплыл на свой остров, к своей верной Пенелопе. И Сара Малатеста сжала короткопалой рукой покорную руку Гриши.

Гриша Гузкин и сам сознавал, что достиг вершины мира – громада отеля «Черри-Недерланд» вполне соответствовала масштабу свершения. Пройден долгий путь – вот и расстался он с последним европейским городом, Лондоном. Остались позади дохлая Россия и мертвая Европа. Остались в прошлом и поганые московские дворы, и серые берлинские улицы, и кривые парижские закоулки, и узкие лондонские проходы меж домами. Отныне дорога его будет широка и пряма, как Пятая авеню. Гриша знал, что пройдет совсем немного времени – и он станет таким же полноценным американцем, как он сумел стать германским буршем, парижским вольнодумцем, лондонским джентльменом. Осталось получить последнюю степень западного образования – высшую степень науки цивилизации. Он обучится непосредственности и открытости этих новых людей, которые ничего не боятся, он переймет пленительную манеру смотреть рассеянным взглядом вокруг, он обретет незыблемое спокойствие, и речь его станет неторопливой и властной. Его искусство – теперь он не сомневался в этом – привело его на вершину, и оно поможет ему утвердиться на вершине.

– Над чем работаете, Гриша? – поинтересовался Оскар. Внимательный друг, верный товарищ. Гриша улыбнулся своему доброму гению.

– Думал заняться инсталляцией, – поделился Гриша проектами, – но отказался от этой затеи. Все же это не мое: я привержен пластическим искусствам.

– Вы правы, Гриша. Оставайтесь верны себе, художник должен держаться своих принципов.

– Я не меняю убеждений, – сообщил Гузкин между прочим. – Полагаю заняться гобеленом, фаянсовыми скульптурами, ювелирными украшениями – но останусь верен станковому искусству.

– Вы последовательны, вот в чем ваша сила.

– Есть у меня замысел: выткать пионеров на ковре. Вообразите: гигантский ковер для нью-йоркской гостиной, а на нем пионерская линейка.

– Очаровательно и остроумно. И всякий день я буду вытирать ноги об этот символ тоталитаризма, – посмеялся Оскар Штрассер.

– Фаянсовые фигурки пионеров – пусть в них играют дети свободного мира.

– Прелестно. Их будут ставить на каминных полках.

– Я решил, что мое призвание – продолжать линию ренессансного творчества, не отвлекаться на моду. В конце концов, инсталляция – временное явление.

– I can’t agree more, – сказал Оскар, – инсталляция и постмодернизм уже более не нужны. Они сыграли свою роль и уходят в историю. Построен новый мир, ему нужно настоящее, серьезное искусство Возрождения. Скажу с уверенностью: возникает новая потребность в живописи – и ваша живопись, Гриша, – это то, чего ждет мир.

– Значит, вы считаете, я должен рисовать картины, – спросил Гриша, который как раз наметил закрасить ровной серенькой краской еще один холст и на ровном сером фоне накрасить фигуру пионера, – значит, я не должен отступать?

– О, ни в коем случае! Боритесь, подвижник, не отступайте!

– Что ж, – просто сказал Гриша Гузкин, – надеюсь, Нью-Йорк оценит мое упорство. А вы, Оскар? Теперь тоже – ньюйоркер?

– Вы же знаете, Гриша, я – гражданин мира. Но сегодня – да, сегодня я американец. Нью-Йорк? Не только: мой бизнес в Детройте и в Техасе, сталь и нефть; на Восточном побережье – кинокомпания. Дел хватает.

– Итак, нефтяной бизнес? – спросил Гузкин небрежно и поменял положение ног – раньше левая нога была положена поверх правой, теперь правая покоилась сверху. – Цены, я слышал, растут? – Гриша покачал ботинком (фирма Boss, добротная продукция: и самому смотреть приятно, и собеседникам интересно). – Итак, нефть? – То была недурная строка для мемуаров: «Встретил в Нью-Йорке старинного приятеля, поговорили о его последних приобретениях – кинофабрика, нефтяная компания. Динамика цен за баррель оставалась позитивной. Кофе на Парк-авеню, как всегда, был отменный, колумбийский».

– В сущности, я управляю российскими предприятиями добычи, но моя компания американская, зарегистрирована в Техасе.

– С Европой покончено? – весело спросил Гриша, жестикулируя ботинком.

– Помилуйте, зачем же так? А Сардиния? А Майорка? И на Рождество – непременно в Германию.

– Ваша компания, – спросил Гриша осторожно, – это бывшая компания барона фон Майзеля? – неловко было Грише спрашивать о таких интимных деталях, но он давно усвоил простое правило: деловые люди предпочитают называть вещи своими именами и не делают секретов из приобретений. Напротив: могут обидеться, если их приобретение рассматривается как секретное. Не станет же мировой дух делать тайну из того, что он шествует по миру.

– Не беспокойтесь за барона – у него остался его замок, фамильные деньги. Да, его экспансия на Восток не удалась. Акции российских предприятий он потерял, это факт: я вынужден был их обесценить. Что делать – таков закон. Предприятия стали убыточными, я их обанкротил, затем нашел новый вариант развития. Ах, Гриша, правила бизнеса – вещь неумолимая, но согласитесь, закон и порядок делают нашу жизнь осмысленной. Как без них? Ради них приходится поступаться многим.

Гриша покивал: он и сам обесценил акции Барбары фон Майзель, когда необходимость этого стала очевидной. Инвестиции в Барбару делались, смешно это отрицать. Скажем, венецианский кулон с негритенком, это было рискованное вложение. Однако развитие событий заставило объявить все предприятие целиком – банкротом. Бывает, что поделать. Жизнь есть жизнь – и Гриша поделился этой сентенцией с другом.

– Я объяснился с бароном, – заметил Оскар, согласившись с Гришиной мыслью, – надеюсь, он меня поймет.

– Должен понять! – поддержал друга Гриша. – Цивилизованный человек обязан вас понять, Оскар!

И в самом деле, правила акционеров – это азбука цивилизованного человека. Нет ничего логичнее цивилизации, и правила ее внятны всем, думал Гузкин. Как разумно все действительное, как очевидно все разумное. Вот выступает президент, он говорит понятные слова, и всякий человек, даже монгол, понимает их смысл. Монголу надо приобрести акции свободного мира, он их приобретает. Вот говорит банкир – и его слова тоже просты и понятны. Надо приобрести акции успешного предприятия, а прочие продать. Вот подошел к их столику официант, который все понимает с полуслова. Надо приобрести у официанта акции на питание, вот и все. И, кстати будь сказано, сколь отличается американский официант от вульгарного Алешки из Парижа, от хамоватого great guy Барни из Лондона. Достоинство, внимательность без подобострастия. А отчего так? Зададимся вопросом, как сказал бы профессор Кузин, откуда берется это незыблемое достоинство? Причина в том, что цивилизованный человек вооружен пониманием истины, он не находится в плену иллюзий и демагогии. Цивилизация – это огромный океан разума, и каждый цивилизованный человек – капля в этом океане. Вот откуда пришла идея акций: всякий обладает частью большой истины, а воплощается эта истина – в акциях на заводы, корабли, месторождения олова. Акции! Какое прекрасное слово! Shares! Разделить со всеми мир – вот в чем идея акции. Акция – это доля твоего участия в мировой истории, акция – это мера истории. Вот в чем проявляется чувство единения каждого со всеми, вот что делает человека неравнодушным. Вот когда ты и впрямь понимаешь, что каплей льешься с массами. Смешно, думал Гриша Гузкин, как извратили это разумное положение большевики. Коммунистическая партия тщилась взять на себя задачу цивилизации: объединить людей. В советских школах мы учили глупые стихи пролетарского поэта: «Сегодня приказчик, а завтра царства стираю в карте я – вот что такое партия»! Глупец! Выходит, надо перестать быть приказчиком, расстаться со своим призванием, чтобы стать владыкой мира? Все прямо наоборот: именно приказчик, приобретая акции разума и свободы, делается властелином – один среди прочих обладателей акций цивилизации. Сегодня приказчик, именно поэтому я сегодня и стираю царства – вот что такое акция!

– Барон поймет вас! – воскликнул Гриша. – За вами правда истории, Оскар!

И верный друг, наставник и ментор, Оскар Штрассер улыбнулся Грише.

– Я покажу вам наглядно, что такое история, – сказал Оскар, – поглядите на эту трость, – Оскар взял свою трость с головой пуделя (он пристрастился к этой легкой трости и не расставался с ней), поставил ее вертикально на стол, – вот перед вами история, вот ее символ. Хотите в ней участвовать? Тогда крепче держите эту палку!

Гриша протянул руку и схватил трость, крепко ее сжал.

– Правильно, не отпускайте, держите крепче, здесь все – ваша сила, ваша власть, ваша правда. Но глядите, я могу поместить свою руку выше вашей, – и Оскар взялся за палку выше того места, где была Гришина рука, – теперь история моя, понимаете? Не отчаивайтесь! У вас есть шанс – действуйте другой рукой, займите место выше моего кулака!

И, подчиняясь приказу, Гриша перехватил трость другой рукой, положив свою руку поверх руки Оскара.

– Отлично! Теперь вы хозяин истории! Но и я зевать не стану! Глядите! – и вот Оскар завладел участком трости, расположенным выше того, за который держался Гриша.

– Ну же, не спите! Двигайтесь выше, перебирайтесь вверх! Действуйте!

– Но у меня обе руки уже заняты, – пожаловался Гриша.

– Значит, надо расстаться с тем, за что вы держались раньше. Бросьте прежнее место – и беритесь за новое! Вперед! Надо легко расставаться с прошлым! Вот так и движется мировой дух – с Востока на Запад, с Запада – на Дальний Запад.

– Но ведь палка скоро кончится, – растерянно сказал Гриша, после того как они несколько раз поменяли положение рук.

– Не волнуйтесь, – сказал Оскар, – это длинная палка. И к тому же мудр тот, кто с самого начала берет трость в нужном месте – вот здесь, – и Оскар взял трость за самый верх, за набалдашник в виде головы пуделя.

Гриша завороженно глядел на загорелую руку друга, сжимающую собачью пасть.

– Разумному человеку, – сказал Оскар, убирая трость со стола, – уже давно стало понятно, что ваша страна перестала играть в эту игру и вышла из истории. Когда Россия отказалась от военно-морских баз на Кубе и во Вьетнаме, я понял, что мой кулак будет сверху. Русские, помнится, заявили, что содержание баз обходится им дорого – пятьсот миллионов в год, то есть примерно одна тридцатая, если не сороковая часть того, что вывозится из страны ежегодно. Ах, великая вещь – частная собственность! Спасая ее, люди жертвуют всем, в первую очередь историей! Мечтатели! Они полагают, что есть какая-то частная история, словно бы есть две палки, – идеалисты! Им даже невдомек, что, жертвуя историей, они жертвуют именно той собственностью, которую спасают. Мы сидели с бароном фон Майзелем у него в Баварии – и я хохотал, не мог удержаться. Мы оба смеялись до слез, но выводы сделали разные. Барон решил, что игра закончена: он попросту схватит историю в том месте, которое освободилось, – и будет держать крепко. Но вы только что убедились, что старое место теряет свое значение быстро – надо двигаться выше и выше.

И Оскар Штрассер поднял голову, посмотрел сквозь двойные стекла отеля в небо – на яркое американское солнце.

– Портебали, Майзели, Луговые, – сказал Оскар Штрассер, – они и сами не знали, в какую игру ввязались. Каждый видел лишь свою мелкую цель. Я только что показал вам, как надо выигрывать: надо продвигаться последовательно, надо дать партнеру иногда взять верх – ведь мой кулак все равно будет сверху. Я не отказывался от мелкой и грязной работы, я брал понемногу, ждал и копил. Я работал прилежно, не стеснялся ходить у баронов в подмастерьях. Еще когда был дантистом, я научился простому правилу: дождаться, пока зуб сгниет, и заменить его на искусственный. Так надежнее, так – навсегда. Надо лишь подождать, пока выпадут все зубы у старого мира, – вот и все. И они выпали, один за другим. Я не обманывал партнеров, нет. Я дал каждому из них проявить себя – но знал заранее, что они обречены. Уходят культуры, умирают цивилизации, и люди прошлого умирают вместе с ними. Молодость мира, вот была моя цель, новая молодость, вечнозеленое, нестареющее древо жизни! Оно будет служить всегда, как вечнобелый, ослепительный фарфоровый зуб! Неужели вы могли подумать, что я хотел лишь забрать компанию глупого барона?

Штрассер смотрел на солнце и обращался к нему, точно не было другого собеседника.

– Русская нефтяная компания, – сказал Штрассер, – вещь хорошая, но ее надолго не хватит. Глуп тот предприниматель, что планирует дела на год вперед. Сегодня мне был нужен партнер – Иван Луговой, и я взял его в партнеры, он хороший игрок. На поле России – он пригодился. Но мои планы грандиознее, я вижу дальше. Что мне экспансия России? Много ли даст миру Россия? Лес? Но я не стану покупать лес в России – мне выгоднее брать лес в Бразилии. Нефть? Но она закончится в России через тридцать лет, да и сорт нефти не лучший – я возьму нефть в Ираке и Кувейте. Рыба? Но мне удобнее Японское море и мировые океаны. Народ? Но народ вымирает и вообще никуда не годится. Культура? Но я создал такую культуру, которая не зависит от места и времени. Сегодня я – везде! Я владею шахтами в Африке, медными рудниками в Чили, я строю нефтяную империю на Востоке. Я строю планы надолго, я держу трость за самый верх! Время европейских утопий закончилось, и европейский колониализм не существует более. И это я его уничтожил. Я не Россию демонтировал – я выбивал фундамент из-под Европы! Я крошил старые камни, я рушил соборы! Я не русскую революцию наказал – я наказал все европейские амбиции разом! Надо строить новый мир, такой мир, который будет служить мне долго и преданно! У меня нет жалости: история легко расстается со своим прошлым. История судит безжалостно!

VI

– История, – сказал тем временем Луговой, – это суд.

– История – суд, – повторил за Луговым Рихтер, – я согласен. Но суд правых. Не думайте, что на суде истории вы будете прокурором. Нет! Вы будете на скамье подсудимых. И вы услышите приговор, и вас ввергнут в бездну, где плач и скрежет зубовный!

И Соломон Моисеевич Рихтер поднял руку жестом, исполненным величия, ветхозаветным, пророческим жестом. Казалось, Луговой должен обратиться в соляной столп, а квартира на Малой Бронной рассыпаться в прах, но этого не произошло. Луговой продолжал ухмыляться наглой самодовольной улыбкой, и стены его вальяжного жилья стояли крепко. Рихтер в некотором недоумении поглядел на свою руку и подождал – не случится ли чуда. Когда он протягивал руку у себя дома, на кухне, то ладонь его чудесным образом наполнялась то сыром, то бутербродом с колбасой. Так отчего же сейчас, когда пришла пора действовать, когда рука его должна обрушить проклятие на беса, отчего сейчас не происходит чуда?

Рихтер возвысил свой голос и сказал:

– Не будет у вас власти! То, что вы называете историей, есть единый миг – и он пройдет, сгинет без следа. И вы сгинете вместе с ним. И ваши злобные планы, и ваше тщеславие, и ваша гордыня – канут в забвение. Потому что нет другого права, кроме права Завета, нет другой истины, кроме духа добра и справедливости! И наказаны будут грешники, возомнившие, что подменят Завет своей ложью и корыстью! Проклятием великим прокляну вас!

И снова потряс Рихтер своей старой рукой в воздухе, но Луговой устоял – не испепелила его молния. Иван Михайлович смотрел на Рихтера и смеялся.

– Грядет четвертый проект истории, – сказал Рихтер. – Он близок! Вы испоганили искусство, мораль, науку, вы уничтожили три великих исторических проекта! Но грядет четвертый! Он сбудется. Не под силу вам его остановить. Иоанн Богослов возвестил о нем на острове Патмос, но говорю вам ныне: исполнится по слову его! Трепещи, мировой зверь, этот проект мировой истории тебе не по зубам! Все слезы невинных припомнятся тебе, все души загубленных восстанут из пепла, все праведники и невинно убиенные будут тогда вершить свой последний суд!

– А у вас неплохо получается! – сказал Луговой сквозь приступы лающего смеха. – Тренировались?

– Они спросили меня, поведу ли я народ за собой, – сказал ему Рихтер, – и я не колебался. Я знал, придет время – и я поведу людей! Теперь я уверен, пробил час!

– И вы действительно думали – нет, прошу вас, скажите! – Луговой продолжал смеяться. – Вы действительно думали, что сможете – смешно сказать – править? Нет, вы серьезно?

И Рихтер ответил:

– Но кто же, если не я? Да, разумеется, это мой долг. И власть принадлежит мне по праву.