Текст книги "Броуновское движение"
![](/books_files/covers/thumbs_240/brounovskoe-dvizhenie-98947.jpg)
Автор книги: Алексей Смирнов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 44 страниц)
Мемуар, не последний по следу, оставленному в моей душе.
Завтра (я пишу эти строки 31 декабря 2002 года) исполнится ровно 5 лет с того момента, как мне предъявили обвинение в краже кур.
Мне вменили в вину похищение не то 80, не то 140 ножек и грудей.
5 лет назад, 30 декабря, я дежурил по больнице.
В мою обязанность входило снятие так называемой пробы. Я приходил на пищеблок, обедал, расписывался и тем санкционировал массовое питание в широких масштабах.
В ту черную ночь у нас, по недоброй традиции, устроили заблаговременное новогоднее пьянство.
Так что с утра мне было отчаянно плохо.
Я мечтал уйти.
Но вместо того, чтобы я ушел, ко мне самому пришел начмед.
Избегая встречаться со мной глазами, он пробормотал нечто про кур, за которых я давеча расписался.
Оказалось, что их украли.
Раздатчица с третьего этажа, желая насолить Мировому Злу вообще, но никому в частности, решила взвесить бледную, недожаренную, малокровную пищу.
И недостача обнаружилась.
Я среагировал неадекватно. Подозрение показалось мне настолько чудовищным, что я, позабыв обо всем, побежал к пищеблоку.
Там я раскрыл рот, и…
Надо признать, что сотрудницы пищеблока, когда я приходил к ним снимать Пробу, падали ниц, несмотря на шарообразные животы, и вылизывали дорожку для моего торжественного шествования. Они наизусть знали, что я ем, а чего не ем; они выучили мои привычки до неприличия, а иногда даже угадывали мои невысказанные желания, так что я задумывался: сколько же часов они проводят в размышлениях над моими пищевыми пристрастиями? Когда я брался за ложку, они притворяли дверь, чтобы Божество насыщалось в подобающем ему одиночестве.
Однако стоило мне раскрыть рот, как благоговение перед Абсолютом слетело с них самым волшебным образом.
Упреждая мои ротовые звуки, в ответ распахнулась целая дюжина малиновых, пышущих кухонным жаром пастей.
Рев и визг потрясли кухню.
На меня стали наступать, уперев руки в боки.
Дрожа и снимая все претензии, я попятился, выскочил в коридор и побежал.
Я приготовился написать и защитить Кандидатскую Докторскую Докладную, но про меня забыли через два дня. И про само преступление тоже забыли.
Вечно Живой УголокИногда мне попадаются удивительно политизированные животные.
Когда мне было лет восемь, у нас жил хомяк.
Это была сущая сволочь, на редкость неинтересная. Ему изготовили клетку из мусорной корзины с железными прутьями, опрокинутой вверх дном, и внутренний домик. Накидали ваты. Мерзкое существо жрало, гадило, спало и копило припасы. Его ароматические качества желали лучшего и меньшего. Хомяк забирался в домик, затыкал задницей округлую входную дыру и видел защёчные сны. Но дело не в этом.
Ровно в 21. 00, изо дня в день, с первыми позывными программы «Время», хомяк активно выпрыгивал из избушки, садился к прутьям и принимался их грызть. Скрежет был слышен на лестнице. Заглушая Брежнева точно так же, как тот глушил Би-Би-Си, хомяк не щадил ни новостей про урожай зерновых, ни свежих сводок о фигурном катании.
Потом уже, летом, когда я был в пионерском лагере, мне сообщили, что хомяк убежал.
Тогда я был мал, верил сказанному, каждый мог меня обмануть.
И вот почему я вспомнил про сознательного хомяка: когда мы встречали новый, 2003 год, и Президент с отмороженной, как и положено чекисту, голой головой стал ею закругляться и сменился боем Курантов, наша семья лениво чокнулась фужерами. И кот мой, юный и дерзостный, для которого этот Новый Год был первым в жизни и до того сидевший спокойно, вдруг сорвался с места, побежал в кухню и начал яростно лакать молоко.
Домик в КоломнеМой знакомый Миша Едомский, художник и скульптор, живет в Коломне, в так называемом цокольном этаже дома, которого нет.
Его снесли в 1980 году. Так что Миша не платит за электричество и за что-то еще. Но тут его, с января месяца, берут за горло и обязывают кое-что платить, потому что микрорайонные микровласти просто пошли по домам, переписали всех, кто попался, и занесли в какой-то компьютер, свалившийся к ним с микронеба. В том числе нескольких бомжей, проживавших над Мишей в пустой квартире. Но этих занесли в компьютер напрасно, занесение не помогло.
Миша пытался объяснить, что его дома не существует, но присутствие компьютера свело Мишины старания на нет.
Миша – прекрасный скульптор, он работает с деревом и очень часто вырезает огромных сюжетных котов. Самой впечатляющей стала, на мой взгляд, скульптура «Смерть Кота», очень натуралистичная.
Недавно его посетил американский коллега: тоже скульптор, непонятно откуда вынырнувший. Американец все ходил по подвалу, все высматривал, разглядывал, колупал. А потом этот зарвавшийся заокеанский ястреб вдруг что-то заклекотал – такое, что у Миши, когда ему перевели, не нашлось ответа. Куклуксклановец спрашивал: «Как же вы работаете с твердым материалом? Ведь у вас нет ни негров, ни латиносов!»
Генеалогический МемуарВо время оно мой прадедушка, Захар Мельников, водил царский поезд. И гонял от него царевича Алексея, который норовил прогуляться по колесам палкой.
Зато мой дядя, то бишь внук Захара Мельникова, полувеком позже трахал внучку Юровского, который того самого царевича Алексея расстрелял.
И был очень доволен.
Настолько, что лет пять назад даже меня к ней звал.
Но я не пошел. Во-первых, она уже старая. А во-вторых, я монархист в душе.
Я бы, может быть, и согласился, если бы мой прадед Захар водил поезд, на котором приехал из Финляндии Ленин. Но при условии, что дядя отымел бы внучку Фанни Каплан. Или внука.
Путевой МемуарХолода побуждают меня рассказать про теплое место: больничный автобус.
Этого автобуса было полтора. Его несуразной дополнительной половинкой была Живопырка, о которой речь ниже. Он занимался служебной развозкой: возил нас в пригородную больницу утром и реже – домой, вечером.
Автобус был очень из себя замечательный: большой, теплый, львовский. Он регулярно ломался в пути и мог не приехать. В половине восьмого утра на ступеньках, ведущих в Финляндский вокзал, собиралась толпа. Все, будучи опытными ездоками на автобусе, всматривались в далекую набережную и считали минуты. Все достоверно знали момент, когда лучше махнуть озябшей лапкой и трусить на поезд. Патологоанатом – маленький человек, похожий на Акакия Акакиевича, со сложным двигательным и вокальным тиком – печально лаял и, втягивая голову в шею, подпрыгивал.
Но вот автобус появлялся. «Бегом, бегом, бегом! " – шутливо-весело бормотали самые полные, переваливаясь и ковыляя. Существовала четкая градация очередности посадки в автобус, выверенная десятилетиями; первыми садились одни и те же лица, близкие к телу водителя – к телу, конечно, эфирному, потому что в мясных, объясняющих приоритет контактах замечены не были. Они спешили, несмотря на то, что никто и не посмел бы сесть на их от века забронированные места. Особенно выделялась толстая и пожилая женщина-травматолог с палкой, по скорости и ловкости передвижения напоминавшая капитана Сильвера. Палка была ей не нужна. С ее кривой ногой она умела обогнать любого спортсмена.
Бывало, что автобус ломался где-нибудь в Лахте. «Пепелац» – так мы его любовно называли. Особенно эффектно получилось однажды, когда за руль сел новый шофер, со свежим бланшем и дикими повадками. Он забыл залить воду, и в Лахте «Пепелац» задымил. «Микросхемы полетели», – объяснил водитель, подцепил ведро и вошел в утренний залив. Мы, понимая, что дело дрянь, пошли пешком, растянувшись на полкилометра. Мимо нас, по рельсам, пронеслась задорная дрезина. На ее боку было написано: «Пепелац».
В те редкие дни, когда автобус работал, ехать в нем было очень тепло. Администрация больницы выдала всем специальные удостоверения, дававшие право на проезд в нем. Автобус же был не резиновый. В него набивалось все больше разного люда. Многие, в том числе те, кто по закону первой брачной ночи имел право сидеть в автобусе, в нем стояли. А это было запрещено милицией. Поэтому на подъезде к посту ГАИ водитель командовал: «Присели! «И все, маячившие в проходе и видимые в окно, приседали, как на детском утреннике. «Можно! " – командовал водитель, миновав Сциллу-Харибду. Врачи с медсестрами, послушные его Слову, грибообразно вырастали в проходе и шутили. Шутки повторялись изо дня в день.
Так что наш начмед однажды утром не поленился приехать и устроить облаву. Зная каждого из нас в лицо, он шел между креслами и вежливо требовал показать удостоверение.
Потом, через два дня, все это забылось, удостоверения потерялись, проверять их перестали, а автобус дряхлел на глазах.
Поэтому его все чаще заменяла Живопырка, жмуровоз, который в обычное время развозил по больничному двору бывших больных, то есть трупы. У него в псевдоавтобусной (ибо оно не было автобусом, это устройство, таких не бывает), так вот, в псевдотранспортной его жопке существовало квадратное отверстие для загрузки гроба. Кроме того, он изобиловал продувными щелями, а рессорами, напротив, не изобиловал. И, наконец, в него вмещалось 18 человек. Водитель, получивший своего железного коня от Харона по прямому наследованию и не желавший рисковать с применением маскировочного приседания, больше не брал и отказывался ехать, ссылаясь на недавний арест автобуса ГАИ, занесением его в гаишный компьютер в качестве ископаемой диковины, неусыпную слежку, засаду, наручники и тюрьму. Поэтому мы выстраивались в очередь. Самое прекрасное начиналось, когда приходил какой-нибудь заслуженный человек – реаниматолог, например, спешивший спасти многочисленных больных. Но он оказывался девятнадцатым. И, когда при посадке он, естественно, оказывался первым, начиналась война. Внутренность Живопырки уподобливалась псарне с двумя-тремя волкодавами Среднего Сестринского Звена среди многих болонок и шавок. Чаще всего заслуженного реаниматолога или доброго терапевта, которые уже успевали стать похожими на Фредди Крюгера, успешно высаживали, прогоняли на поезд, злобно улюлюкали вслед, по-змеиному шипели.
Потом Живопырка ехала.
В 20 и 30-градусный мороз она привозила в больницу Охлажденные Коллектуши, если воспользоваться термином Станислава Лема.
Был случай, что меня отпаивали спиртом.
Хотели растереть, но я поостерегся. Рабочий день еще только начинался, не до страстного воспламенения было.
DoomТупая стрелялка Doom – развлечение для салаг. В сочельник 2003 года мне случилось сыграть в реальный Doom, не идущий ни в какое сравнение с призрачным.
Итак: в шесть часов вечера Город, Готовый к Зиме, поздравил меня с Рождеством, отключив электричество у меня и еще кое у кого.
Самая первая задача состояла в отыскании правильного телефона, куда жаловаться. Вторая – в дозвоне по этому телефону.
Я сидел на кухне, при свече, и бормотал «суки, суки». Жена, при второй свече, звонила по 009. Свечой был сувенир «Панда», который я очень любил и жалел.
Наконец, нам выдали платный пароль, но Access был закрыт. Послушав гудки, жена заполучила еще одну справку и узнала адрес таинственной аварийной. Аварийная, по мнению ласковой барышни, находилась в здании Райсовета, в двух остановках от меня. И я оделся. Я оделся, как человек из кинофильма «Экипаж», которого попросили заделать дыру в самолете. И двигался я так же, и даже за молотком потянулся машинально, но не нашел его в темноте.
Улицы были мертвы, темны и полнились яростным льдом. Здание Райсовета высилось передо мной зловещим готическим замком. Обычно вызывавшее во мне насмешки своим Собесом, обручившимся с Военкоматом, теперь оно будило совсем другие чувства. Похрупывая снежком, я бодро побежал по периметру, рассматривая запертые двери. За углом я увидел милиционера. «Я не знаю, где аварийная, – улыбнулся милиционер. – Но она точно не здесь, а с наружной стороны». «Значит, снова бежать, " – приуныл я. «Зачем же бежать? – удивился милиционер. – Вон там сквозной проход! " «Спасибо! " – воскликнул я и бросился к проходу, который при близком рассмотрении оказался запертым на ледяной замок. Доступ на второй уровень был закрыт. Славя милиционера, я затрусил обратно. Пробравшись-таки во двор, я вошел в отсек Вневедомственной Охраны, благо там была единственная открытая дверь. На втором этаже я спросил об Аварийной у людей с автоматами. Автоматчики, не глядя на меня, принялись совещаться между собой и пришли к выводу, что такого здесь быть не может. Я процедил что-то среднее по учтивости и вернулся к главному входу. Там я нашел звонок, на шум которого выбежала бабонька. Забегая вперед, я скажу, что в Doom'е мне встретились и другие бабоньки, но это, по-моему, всегда бывала одна и та же, молниеносно проникавшая сквозь стены и побеждавшая расстояния. Бабонька объяснила мне, что аварийная располагается в здании Вневедомственной Охраны.
Поблагодаривши бабоньку, я вернулся к автоматчикам и холодно прошел мимо них, в четвертый этаж. Там я остановился перед железной дверью без надписи, в темноте и мертвом безмолвии. Помня про автоматы, я деликатно постучал. Внезапно за моей спиной зашумел лифт. Створки разъехались, и к двери вышли морозные волшебные люди в спецовках, вооруженные шлангами и умными машинами. «Здравствуйте! Здравствуйте! Да, это здесь! Да, нам сейчас откроют! " – загудел один из них – главный, седой, очень добрый, искренне участливый: Бригадир. И нам открыла, разумеется, бабонька.
Меня приняли с таким теплом и радушием, что я заподозрил недоброе, и не ошибся.
Волнуясь, я описал им катастрофу.
«Он не только у меня погас, – сказал я, имея в виду свет и оправдываясь. – У других он тоже погас».
«В шахматном порядке», – небрежно кивнул Бригадир и махнул рукой.
Спросив мой адрес, бабонька сказала, что такого дома нет и не бывает. «Нет, есть», – ответил я. Бабонька придвинула к себе гроссбух и увидела, что я прав. «Это вообще не наш дом, – сказала она с облегчением. – Это дом „Кировца“».
«Сейчас! – загудел Бригадир. – Квартиросъемщик! Обождите! Сейчас я позвоню Юрию Васильевичу! «Он позвонил Юрию Васильевичу, который все ему объяснил. Бригадир дал мне телефон правильной аварийной и ее адрес. Он действовал очень разумно и благородно, и все делал правильно. Его беда, как и беда психиатра из гениального романа Канетти, заключалась в ложности исходной предпосылки.
Пока Бригадир звонил Юрию Васильевичу, его подручные вынашивали планы полного отключения воды в каком-то обреченном доме.
На бумажке, которую мне, наконец, подарили, было написано: «аварийное воды и света».
«Аварийное» скрывалось в доме 15, в Урюпином переулке.
Не случись мне когда-то побывать в нем, я бы решил, что Урюпина переулка не бывает.
Но я точно знал, что он бывает. Более того: я получил доступ на третий уровень и вооружился бумажкой.
«Туда не дозвониться», – процедила бабонька.
Но я уже шел в Урюпин переулок лично.
Собственно говоря, для Doom'а ничего другого и не нужно. Главная задача: пройти лабиринт и найти Сокровище, зарытое в Урюпином переулке, в доме 15.
Войдя в Урюпин переулок, я спрашивал у случайных и редких гоблинов и вампиров, как мне пройти в Урюпин переулок. Ночные челюсти отваливались. В безжизненных глазах угадывался приговор: такого места здесь нет, и в природе оно невозможно принципиально.
«Мы здесь первый день! " – хохотнули неизвестные ведьмочки и канули в ночь.
Наконец, я увидел, что уже Урюпин переулок. В нем было 7 домов. Дом 15 не существовал.
Так, однако, не считал словоохотливый Тролль в шапке-ушанке и с собачкой на поводке. «Аварийное! – распахнул он свои глаза, желтые от цирроза и фонарей. – Пойдете налево направо, там будет двухэтажный дом за решеткой. Это тоже Урюпин переулок, он загибается».
Уточнив принадлежность загиба к Урюпину переулку, я побежал к двухэтажному зданию. Там и вправду была надпись «Кировец»; я позвонил, на меня залаяла собака. Объявилась бабонька.
Бабонька доверительно рассказала мне, что у них нет Аварийного, а есть ремонт дорог. И это дом 8 по Майкову переулку, тогда как Урюпин переулок – вон он, совсем маленький.
Продувшись в Doom, я поехал домой.
В кармане лежал единственный добытый Артефакт: телефон.
Дома горели свечи.
Меня ждало маленькое Рождественское чудо: какой-то продвинутый юзер из соседей обскакал меня, дозвонившись в несуществующий дом по Урюпину переулку.
«Ваш дом нам надоел, – ответили там. – Ждите. В течение суток».
Мастер ИллюзийНа сей раз свет погас не совсем. Он мигал.
Он вымигивал азбуку Морзе.
Говорят, что если посадить за пишущую машинку обезьяну, то за десять тысяч лет она напечатает всю классику мировой литературы.
Ну, за всю классику не ручаюсь, будем скромнее, но «Россию Молодую» и, скажем, «Мы – Славяне! «наша лампочка намигать успела.
Поэтому нынешним утром я возглавил Лестничный Бунт, или Восстание Спартака. Объединившись с людьми, которые наконец-то начали перестройку с себя, я пошел в РЭУ, оно же ЖЭК, оно же ЖАКТ, оно же центр масонского заговора.
Там, пританцовывая и дрожа, я, чувствуя за спиной поддержку десяти шуб и шапок, начал сулить начальнице РЭУ всевозможные ужасы. Та только всхрапывала и негодующе крутила головой. Вскоре меня сменил мой сосед, очень хороший человек, строитель и лицо, приближенное к Губернатору.
Он отобрал у меня инициативу и стал поминать Губернатора к месту и не к месту.
Основным объектом его атаки сделался наш электрик, Мастер Иллюзий, про которого я сперва решил, что он пьян, но позже понял, что он просто такой.
Об этого электрика, который сделал всю лестницу заложницей двух перегревшихся электросоплей, разбивались любые волны, независимо от масштаба.
Он объявил, что сделает нам временно.
Лицо, близкое к Губернатору, раздобыло хороший кабель, но Мастер Иллюзий сказал, что все равно сделает по-своему, временно.
Лицо пообещало привести людей с наручниками и приковать Мастера Иллюзий к батарее, чтобы он там, у батареи, подумал, но это не произвело никакого впечатления на Мастера Иллюзий.
Напрасно лицо, близкое к Губернатору, бесновалось перед ним.
«Отъебись ты», – сказал Мастер Иллюзий.
И сделал по-своему.
Про животныхНекоторые люди держат животных без всякой на то нужды, не находя в них особой утехи. Животные, однако, являются как бы естественными продолжениями своих хозяев. Хозяева, таким образом, не замыкаются в своей случайной человеческой оболочке, но закономерно растягиваются, простираясь в животное, растительное и минеральное царства.
Я знаю одну такую особу.
Эта особа очень гордится своим дворянским происхождением. И белое знамя она держит весьма высоко, будучи нетерпима к малейшим проявлениям скотства.
Однажды, например, она, выходя из парадной своего дома, увидела, что на снегу лежит огромный окровавленный тампон, равный целому пакету ваты. Так вот она не поленилась, вернулась на свой далекий этаж, написала на бумажке «Это ваша культура», снова спустилась, подложила бумажку под тампон и придавила кирпичом.
У этой особы в доме жили животные, которыми она не слишком интересовалась.
Кот Фимка водился в кипе газет, доходившей до потолка. В газетах был ему и дом, и отхожее место. Поскольку он гадил в глубинах этого вороха, очевидных результатов его жизнедеятельности не было, и только запах стоял, но он не мешал никому.
В аквариуме жили мужские лягушки. Это были земноводные гомосексуалисты исполинских размеров. Они вечно сидели друг на дружке, звали их Кинчев и Гребенщиков.
И, наконец, был престарелый и придурковатый пес Ману: нечто вроде спаниеля с очень короткими лапами. Он плохо видел, и вообще был не подарочек. Однажды он сожрал носовой платок у одной эфирной барышни. Хозяйка дождалась, пока платочек выйдет с обратного конца Ману. Она выудила платочек, выгладила его и молча, но ликуя внутренне, вернула владелице.
Ребята с нашего двораВ 80-е годы Запад охватило движение в поддержку так называемой деинституционализации. В переводе на русский язык это означает расформирование психиатрических отделений и выдворение душевнобольных обратно в «общину», как среди них (не знаю, среди кого – психов или подвижников) принято выражаться.
В результате по улицам стала разгуливать прорва умалишенных, вызывая естественное неудовольствие тех, кто пока не вполне лишился ума.
Мы тут, как обычно, впереди планеты всей. У нас не нужно ничего расформировывать, благо эта публика и не сидит по больницам, а спокойно расхаживает, где ей вздумается.
В одном нашем дворе таких фруктов штуки три.
Один каждое утро кормит кошек. Он ничего такого не говорит, просто носит им кашу, рыбку, еще что-то. Ему лет сорок пять. Не знаю, с чего я на него взъелся, но мне бы не хотелось оказаться с ним в едином замкнутом пространстве. Белесый, серьезный, в толстых очках и плаще на рыбьем меху, он сущее чикатило. Всякий раз, когда я веду утром свое сокровище в школу, я ускоряю шаг, потому что боюсь скоротечного потрошения на корм для братьев меньших.
Второй притормозил меня однажды, когда я куда-то шел. Я был с тяжелого похмелья, меня мог напугать даже воробей. Я шарахнулся от него, но он заступил мне дорогу. Показывая на каменные колонны ближайшего дома, он обратился ко мне со словами: «Нет, постойте! Ведь правда же, это вкусно?»
А третий был, насколько я понимаю, вовсе не человек.
Он, лысый черепом, выносил помойное ведро, хотя с тем же успехом мог из него питаться. Он просто улыбнулся мне, и это не было улыбкой человека, думайте что хотите. Я читал, что среди нас бродят существа, которые только с виду являются людьми, тогда как на деле они неизвестно что. «Который час?» – спросил он громко, и голос был совершенно мертвый, машинный.
Наверное, меня можно назвать четвертым окрестным психом, потому что я бросился наутек.
Но эти себя обнаруживают – словом, улыбкой, жестом. А сколько молчит?
И только случайное, вынужденное открывание рта позволяет установить истину.
Как в том троллейбусе, где меня спросили:
– Вы выходите, девушка?
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.