Текст книги "Броуновское движение"
![](/books_files/covers/thumbs_240/brounovskoe-dvizhenie-98947.jpg)
Автор книги: Алексей Смирнов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 44 страниц)
Это было уже очень давно, на излете студенчества. Моего приятеля, упокой Господи его душу, решили судить за то, что он выстрелил из обреза в дверной звонок.
Этот обрез я помню очень хорошо, мы с Братцем (погоняло моего друга) не раз рассматривали его, строя планы о наилучшем использовании. Изящества в этом изделии было столько же, сколько в сломанной ножке стола, перепоясанной веревочкой. Вот и выяснилось, что зря мы смеялись, обрез работал.
Бессовестная женщина, для которой не было ничего святого, задолжала Братцу двадцать рублей. Он дал их ей в минуту благодушия и доверчивости, рассчитывая на такое же отношение к себе, но жестоко просчитался.
Когда все надежды вернуть двадцать рублей бесславно умерли, Братец взял обрез и поехал ее убеждать.
Убедить не удалось. Братцу расхохотались прямо в ошеломленное лицо и выставили за дверь.
Очутившись на лестнице, он какое-то время посидел, привалившись к стене («Пригорюнился, видите – вот и случайная свидетельница говорит! Из этого видно, что человек пребывал в полном отчаянии!» – так впоследствии рассуждал адвокат, педалируя жалобные чувства). Погоревав, Братец встал, вынул обрез и выстрелил в дверной звонок. На его беду, квартира была коммунальная, и звонков насчитывалось восемь. То, что он попал именно в нужный, говорило в пользу не отчаяния, но уголовного замысла – факт, на котором настаивал прокурор, требовавший, конечно же, расстрела с предварительным колесованием.
Братец уехал домой и неприятно удивился, когда ему сломали дверь. Его хотели арестовать. Ему задали вопрос: «Где оружие?», и он сразу отдал оружие, на чем обыск и завершился, а зря, потому что под братцевой кроватью расположился целый арсенал для кустарного изготовления героина, и даже готового было чуть-чуть.
Конечно, это позорное судилище вылилось в фарс. Прокурор потерпел сокрушительное поражение. Свидетели, которых пригласили обрисовать личность подсудимого, приписали ему божественные качества. Адвокат рассказал историю приобретения обреза, назвав тот «Эхом Войны, которое прозвучало в наше безвинное и мирное время – доколе же память тех лет будет столь безжалостно напоминать о себе?»; в общем Братец получил два года условно.
Весь процесс он просидел в клетке, заблаговременно вмазанный четырьмя кубами самодельного вещества, и не очень понимал, что происходит вокруг.
Выпускание из клетки он воспринял как не заслуженное даже, а естественное событие, которому нет альтернативы. На мои же поздравления он надменно процедил хрестоматийное «Эт-то те не мелочь по карманам тырить».
БТР-на-БМПУж казалось бы, сколько я перевел книжек про всякую память, а все никак не пойму, отчего всякая дичь вспоминается, не актуальная совершенно.
В бытность мою доктором послали меня на Командирские Курсы. Из меня постоянно пытались сделать военного врача, чтобы вышло как в фильме «На всю оставшуюся жизнь», чтобы бронепоезд какой, или санитарный броненосец, а я в перспективе там геройствую в халате, похожем на смирительную рубашку.
Ну, это у них получилось – в смысле, «на всю оставшуюся жизнь».
Привезли нас, помнится, на практическое занятие в Красное Село, где постоянно бездействовал наглядно-показательный батальонный медицинский пункт. В развернутом состоянии, для проведения ознакомительных экскурсий. Нас, докторов, приехало человек сорок. А там было сорок палаток, и наш полковник водил нас из одной в другую, все показывая. В палатках же томились резиновые манекены в качестве боевых санитарных потерь и такие же резиновые, но живые медицинские майоры, олицетворявшие начальников разных служб.
Были и живые медсестры надменного и якобы неприступного вида.
Одно мероприятие, случившееся в палатке, мне запомнилось отдельно. Там тоже был майор, а на операционном столе лежал резиновый боец. Плечо бойца было туго обтянуто резиновым же жгутом. Пока местное руководство объясняло нам, что к чему, медсестра, покачивая бедрами, периодически подходила к бойцу, мазала его ваткой и делала в руку укол. Жгута она при этом почему-то не снимала.
Мне удалось подслушать, как палаточный майор нагнулся к уху полковника и дико зыркнул в нашу сторону, с немым вопросом: кто это такие?
Мы были заросшие, расхлябанные, цивильные до рвотных спазмов. Мы оскорбляли представления майора о прекрасном.
Полковник улыбнулся в усы:
– Да так, собрал тут, гуляючи. Так шлялись бы по Невскому, блядей снимали, а тут – при деле.
Сны разумаВ нашем доме водится всякое.
Если припомнить все в совокупности, то выйдет гораздо убедительнее, чем мелкие отдельные факты.
А ведь ребенком я точно знал, что в доме кто-то есть! Правда, я тогда еще не мог вычленить этих персонажей из общего сонмища детских галлюцинаций, навеянных то снами, то гриппом. Хотя одного персонажа мне удалось отловить: это была изумрудная ящерица, похожая на Чебурашку с ушами (Чебурашку тогда еще не сочинили), с оскаленной красной пастью, механическими движениями и вся покрытая аляповатым бисером на клею. Она стояла в углу на двух лапах и покачивалась, это длилось мгновение, однако запомнилось.
Второй раз гость явился четыре года назад, сразу после кончины бабушки. Я вдруг увидел ее, но не глазами, а внутренним зрением, стоящей неподвижно у стеночки, с остекленелым взглядом, в домашней одежде – чулках, старой юбке и кофте, вот только лицо ее, абсолютно бессмысленное, было заключено в серебряный оклад. Она была похожа на одну картину кисти не то Нестерова, не то еще кого, я плохо разбираюсь в живописи; лет десять назад я видел ее в Русском музее, и называлась она, по-моему, «Святой». Или «Юродивый», или что-то вроде того. Там был изображен старец на природе, и все вокруг, да и сам он, было выписано вполне прилежно, объемно, за исключением опять же двумерного лица землистого цвета. Этот святой произвел на меня совершенно жуткое впечатление. Вот и бабушка оказалась такой же, будучи, скорее всего, вовсе не бабушкой.
Были у нас в дому и другие выверты: вода появлялась неизвестно откуда; кто-то вылакал шампанское из бокалов, хоть некому было, но я об этом, по-моему, уже рассказывал.
Квартиру, конечно, освятили. Но тут вышла заминка: я непременно хотел напоить попа и всех остальных водкой, а они отказывались и говорили, что не хотят, а я хотел, и пошел пить ее один, а они все остались. Так что, вероятно, соборность образовалась какая-нибудь недостаточная, с изъяном в виде моего пустующего силуэта, вот всякие стуки-скрипы и продолжаются.
БабулечкаЯ, вообще-то, был доктор не злой, я даже жалел некоторых больных, искренне хотел им помочь, и были у меня даже некие поползновения заняться врачебным творчеством, потуги на клиническую инициативу.
И вот однажды, работаючи в поликлинике, я сидел в кабинете и ковырял в носу. Вдруг пришла ко мне бабуленька. И я сразу к ней проникся самыми сердечными чувствами.
Это была замечательная бабуленька, прямо лубочная. Такие еще сохранились, наверное, в каких-нибудь северных деревнях, где-нибудь под Архангельском. И тебе добрая, и приветливая, и почтительная, и перепуганная в меру, и на все готовая. Дома у нее, чувствовалось, есть чистенькие занавесочки, полотенца с красными петухами, криночки, мисочки, котик. Явилась, конечно, за какой-то херней.
Я, как умел, ее обслужил. Все сам написал, все десять раз рассказал, и между нами словно солнышко сияло, и свет перетекал из глаз в глаза. Мне казалось, что дай ей волю, она бы меня увнучерила. Наконец, ушла.
И через минуту пришла опять. С чем бы это сравнить? В фильме «Властелин колец» есть эпизод, когда добрый Бильбо вдруг тянет лапку за кольцом и на мгновение превращается в свирепого карликового монстра. Вот с этим и сравним.
Дело было в том, что бабулечке этажом выше, еще до меня, выдали талончик на ЭКГ. И она его потеряла. Однако признать сей факт оказалось для нее неподъемным делом, и она вернулась, твердо уверенная, что я этот талончик украл.
Поджатые губы, ледяной подозрительный взгляд, цепкие ручки, сжавшие продуктовую сумку.
Я показал ей все бумаги, какие были на столе, дал заглянуть во все папки. Наконец, стал выдвигать ящики. Там, на беду, лежал талончик – мне ведь тоже они полагались, вдруг я кого-нибудь, да направлю, мучимый гуманизмом. Их всем докторам выдавали строго определенное количество.
– Вот! Вот он! Вот! – торжествующе завизжала бабулечка, тыча в талончик костлявым пальцем.
– Это не ваш, – лепетал я.
– Нет, мой! – сказала бабулечка и отняла у меня талончик, и хорошо, а то уже милицией запахло.
Про ЛенинаДавным-давно, когда мне было лет шесть, на Красногвардейской площади горел огромный лозунг: «Да здравствует ленинизм!»
Счастливая случайность помогла моей маме все расставить по местам и избежать неприятностей. Потому что как-то раз она, улыбаясь и не помню, по какому поводу, спросила у меня: «Ну, а что такое ленинизм, ты понимаешь? " «Да, – ответил я. – Это когда в Ленина стреляли». Не знаю, откуда я это взял, но ответил честно и без всякой неприязни к жертве. Мама взялась за сердце и быстренько все мне объяснила.
К Ленину я относился с неизменным добрым любопытством, которое по сей день сохранилось. Я живу неподалеку от станции метро «Кировский Завод». Там, на платформе, в самом ее конце, обитает страшненький бюст, в котором есть немножко от Чингисхана и немножко – от Денниса Хоппера. Он так и остался для меня с детства «Каменным Лениным». Всякий раз, когда мы оказывались на станции, я требовал, чтобы меня подвели, подняли, поднесли и дали потрогать. Не помню лизал ли, нюхал ли. Не знаю, что я там себе воображал, но фигура меня манила.
Впоследствии я трижды видел Ленина.
Эти встречи не идут, конечно, ни в какое сравнение с восхитительной ситуацией, о которой я когда-то прочитал в журнале. В той статье рассказывалось о праздничной демонстрации в Узбекистане, где живого, но переодетого Ленина везли в автомобиле мимо трибуны, и он неистово махал кепкой, а с небес его покровительственно приветствовал ответным махом руки Первый Секретарь Обкома, или Горкома, или еще чего, величавый и снисходительный.
Но все-таки.
Чучело в гробу я повидал в 1984, зимой. Чучело не запомнилось, я таких в анатомичке насмотрелся еще и получше, без туловища, запомнился гебист, который остановил меня у самого входа и велел поднять руки. Я был в очень подозрительном, пышном полушубке, и он меня немножечко обыскал.
Еще одного Ленина я видел на военных сборах в Балтийске. Там готовили театрализованное представление ко Дню Военно-Морского Флота, и Ленин им был нужен хрен знает, зачем, но присутствовал. Там репетировали шоу с последовательной сменой эпох, начиная с залпа Авроры. Выбегал Ленин и что-то кричал. В перерывах я видел, как он прятался за автобус, курил «Шипку» и хватал за жопу ба'ышню.
На третьего Ленина я напоролся возле своего дома. Снимали кино. Ленин сидел в машине и с кем-то обнимался. Невдалеке стояла группа местных рабочих, они были настоящими. То и дело от этой группы отделялся маленький мужичонка, опасливо трусил к автомобилю и заглядывал в окно. «Ёп твою мать, и правда Ленин! " – восклицал он и бежал обратно, кутаясь в воротник.
Конечно, это было понарошку. Рабочие стояли и ждали, когда к ним выйдет Ленин. Но Ленин не вышел.
Контактеры и гуманоидыБольшой заслугой практической медицины является то, что она позволяет судить об умах и нравах.
Врачи, конечно, сущие сволочи. Один, когда занимался скорой помощью, поставил диагноз: «лучевой эректит», и на другой день сам не мог объяснить, что хотел этим сказать.
Еще один написал вот что: «потеря девственности, состояние после полового акта» – все бы ничего, но он поставил в конце вопросительный знак.
Третий, мой старый приятель со «скорой», заполнял липовые талоны, в которых расписывал несуществующих, на улице якобы подобранных, пьяниц, которые убегали из приемного покоя «не дождавшись осмотра врача». Тоже мелочь, но эти талоны он выписывал на мое имя и отправлял в мою поликлинику.
Клиенты, впрочем, стараются не отставать. Они, конечно, часто не люди и считаются людьми для удобства, потому что иначе понабежали бы уфологи с экзорцистами, которые сами не лучше. Например, я сочувствую гинекологам. Постоянно они выскребают ломтики лимона, обвалянные в сахаре, которыми надеются «выманить младенчика» и уклониться от справедливого аборта. В мочевых пузырях тоже все время что-то оказывается, очень часто – градусники; ни одна женщина так и не смогла мне объяснить, зачем его туда суёт.
Болеют и мужички.
Одному монстру его подружки, деревенские девушки, навесили на «хозявство» здоровенный замок и выбросили ключ, потому что обидел их: во-первых, сильно, во-вторых – многих.
Другой попался сам: он поспорил с друзьями, что сумеет запихнуть яйца в бочку с керосином, у которой сверху отверстие было, маленькое. Сел верхом и стал пихать: протолкнул одно, за ним – второе; там-то, в керосине уже, они и разошлись в разные стороны.
Да мало ли, что бывает. Вот однажды пришла старушка лет семидесяти, не знаю, с чем. Может быть, просто так, ни с чем – как у них принято. И пожалуйста: сифилис, твердый шанкр. Естественно, возникли некоторые вопросы, на которые старушка рассказала, что делала ремонт и наняла морячка клеить обои. «Давай, бабка, " – вздохнул морячок. «Да что ты, мил человек», – испугалась старушка. «Ну, – пригрозил морячок, – если не дашь, так я обои буду криво клеить». И начал уже криво, так что пришлось старушке поторапливаться.
Опять же хавают, черт знает что. Привезли, было дело, молодого человека. Сидит он, беседует со специалистами, весь такой чистенький, аккуратный – не придерешься. И говорит складно. Поговорит, поговорит, и вдруг – рраз! выстреливает языком, будто хамелеон, сантиметров на десять, а может быть, и на все двадцать. Ничего не понятно. Крутили его, вертели, но добились лишь одного: ковырялся спичкой в зубах. Думали, что столбняк, но потом разобрались: молодой человек съел слишком много галоперидола. Ему хотелось острых ощущений, а под рукой ничего другого не оказалось.
Да и пусть их жрут!
Знакомая, работавшая на телефоне доверия, поделилась: звонит человек и сразу, по-деловому, начинает: сколько ложек «Персила» дать жене, одну или две?
Ему говорят: но зачем же, это совсем не лекарство!
А он как заорет: «Вы что, сговорились все?! Я не спрашиваю вас, лекарство или не лекарство, я спрашиваю, сколько ложек дать!»
ДопросПоликлиника.
Квартирная помощь.
Диспетчер-инвалид.
Орет в трубку:
– Адрес? Дом? Квартира? Этаж? Вход со двора или с улицы?
Ей послушно бубнят, отвечают.
– Код есть?
Замешательство. Виноватый ответ:
– Есть, но маленький!
СлучайЛюблю психиатров – искренне и, я думаю, взаимно.
Лежала у меня одна бабуля. У нее болела голова.
Вот присел я участливо рядышком и стал разбираться. Бабуля, улыбаясь улыбкой от уха до уха, пожаловалась на зятя, который понатыкал ей в голову тысячу серебряных проволочек.
– Ну, мы проволочки-то повытянем, – обещал я солидно.
Прикатил аппарат ЭХО, которым голову просвечивают, взял электроды, приставил бабуле к черепу, поводил.
– Легче?
– Легче, легче!
Ну, раз легче, да и вообще, позвал психиатра.
Тот написал четыре слова:
«Паранойяльный бред МАЛОГО РАЗМАХА».
РимНедавно, прогуливаясь по Невскому (ах, как это звучит! как по-писательски, с классическими отголосками-подголосками! ни хрена я не прогуливался, конечно; я несся, как конь) – итак, на Невском я натолкнулся на сугубую мерзость: общепит, со всякими современными примочками и наворотами, который нагло и беспардонно проименовали «Сайгоном».
Это не первый такой случай. У меня нет причины особенно защищать «Сайгон», так как в годы, когда он гремел и славился, я редко туда наведывался, почти никогда. Я столовался и стаканился в другом месте. Помню, я говорил, что половина моего студенческого существования прошла в пивной с неофициальным, зато народным названием «Кирпич». Вторая половина обучения состоялась в кафе со столь же неформальным названием «Рим». На днях я видел, что с ним стало. История с гробом, заменившим столы и яства, повторилась. Теперь там благоденствует поганый салон, в котором разная денежная шушера не то шшупает мебель, не то поглаживает шведские унитазы. Мне, честное слово, жаль этого места. «Рим» был совершенно безобидным, невинным по нынешним меркам оазисом. Там даже водку не продавали, только сухое, шампанское и коньяк, да пирожные с кофеем. О героине в те годы оставалось только мечтать; Система (слово, ныне забытое) хавала сиднокарб, циклодол и дефицитнейший кодтерпин, рецептов на которые я подделал штук двести; изредка покуривали какую-то дрянь, но не в самом «Риме», а в окрестных парадных. Вели себя наикультурнейшим образом и никогда, что для нас удивительно, не напивались там вдрызг.
«Рим» был прибежищем и отдушиной для питомцев Первого Меда, Химфарма и ЛЭТИ; мы изучали там теорию и практику фармакологии.
Среди завсегдатаев не было отморозков, хотя мы умели повеселиться – чего стоили хотя бы Римские Каникулы, когда основной состав выезжал на природу, в Орехово, окунаясь в умилительную разнузданность и предосудительное детское непотребство. Одним моим товарищем, который сейчас – почтенный отец семейства, мы, помнится, тушили костер: носили его взад и вперед, тогда как того, в свою очередь, безудержно рвало; другой, который стал потом очень приличным стоматологом, гнал по вене портвейн и загадывал, что будет, если ширнуться сметаной.
В «Риме» совершался подпольный книгообмен; куда ни взглянешь – обязательно наткнешься на древнекитайскую философию, или Судзуки, а то и Гегеля: в последнего тыкал пальцем один патлатый с хайратником, таращил глаза и шептал дрожащим голосом: «Это дьявольская, дьявольская книга!»
В «Рим» заходила милиция с собаками, но никого не забирала, даже самых отчаянных эфедронщиков, благо группа, сплотившись вокруг беспредельщика, не позволяла ему повалиться на пол – равно как не давала милиционерам выдернуть его из овощной грядки.
В общем, что теперь говорить.
Я не удивлюсь, если когда-нибудь из этого исторического помещения уберут унитазы с диванами, поставят черную доску с мелового периода надписью «гамбургер – 16 рублей», завезут пиво «Бочкарев» и то, что выйдет, назовут «Римом».
Потом будут показывать: что вы, дескать – вот же наш «Рим».
Вот же наш «Сайгон».
Вот же наше «ЧК».
Вот же наш «Пале-Ройяль».
Вот же наши «Жигули».
Вот же наш город Санкт-Петербург – видите, даже название не изменилось.
Адресная группаВсе-таки шила в мешке не утаишь.
То, чем кормят нас из телевизора, можно и дальше оправдывать интересами всяких-разных «простых» людей, потребности которых необходимо учитывать, и которые, дескать, имеют право на доступные и незатейливые развлечения.
Правда, в неудачном фильме «Цареубийца» есть одна замечательная сцена. Малькольм Макдауэлл, играющий психа, сидит в красном уголке с другими придурками и тупо смотрит в экран, где Юраня Антонов мочит своё: «Только в полетах живут самолеты – трам, пам-пам», и так далее.
Это очень показательно.
Когда мы изучали психиатрию, наш профессор Лебедев, вечная и добрая ему память, привел на лекцию молодого человека с синдромом Дауна. Очень милый и симпатичный оказался субъект – приветливый, добродушный, застенчивый. Дебил, разумеется, но не в ругательном, а в медицинском смысле.
Вот профессор и спрашивал его, для демонстрации: Мишенька то, Мишенька сё. Мишенька послушно отвечал.
Наконец, профессор спросил:
– Ну, Мишенька, а какое кино ты смотришь?
– Про Будулая, – ответил Мишенька.
– Нравится?
– Очень нравится.
– Ну, иди, Мишенька.
И, пока тот шел к выходу, профессор развел руками и горестно шепнул: «Вот – трагедия!»
Полчаса в ЭрмитажеЯ не люблю музеи.
Может быть, потому, что живу в Питере, который ими нашпигован, и я, как истинный питерец, довольствуюсь ощущением соседства.
Но может быть, дело в обычном уродстве восприятия. На какую бы выставку, случись такая беда, я ни пошел, обязательно все забуду. А если еще и экскурсовод объяснит – забуду мгновенно.
По малолетству меня не впечатлили даже замороженные гениталии Мамонтенка Димы, а после я уже разучился удивляться гениталиям, так и не научившись.
Гораздо ближе мне был ресторан «Универсаль», куда мы часто наведывались с одним моим покойным приятелем. Мы сразу шли в туалет, где выпивали заранее прихваченную водяру, чтобы дешевле обошлось, а после поднимались в зал, и начиналось веселье. Я плясал в кругу, взявшись за руки с двумя капитанами второго ранга, справа и слева, а друг порывался скусить колки с бас-гитары, гриф которой музыкант уводил из-под его вожделенного рыла в последний момент.
Однажды я приехал к моему приятелю; на дворе стоял постылый ноябрь. Приятель нахмурился и молвил с упреком:
«Что же мы с тобою все пьем, да пьем? Давай хоть в Эрмитаж сходим!»
Мы вышли, по пути завернули в магазин, купили портвейн. Потом заглянули в аптеку за маленькой мензуркой («Нам вот эту рюмочку», – сказал мой друг; «Рюмочку? " – неприязненно переспросила аптекарша; «Да, рюмочку, " – настаивал тот). Из аптеки мы проследовали в Кузнечный рынок, где стащили соленый огурец.
Позавтракав, мы пошли в Эрмитаж.
Там, с непривычки озираясь и двигаясь осторожно, мы взошли по лестнице, выстланной ковровой дорожкой, на второй, что ли, этаж и очутились в Галерее 1812 года.
В Галерее мы почтительно присели на банкетку и стали медленно поворачивать головы, созерцая благородные лица и пересчитывая ордена. Так прошло минуты четыре.
Мой товарищ вздохнул и встал.
«Ну, теперь в Универсаль, " – сказал он.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.