Текст книги "Броуновское движение"
![](/books_files/covers/thumbs_240/brounovskoe-dvizhenie-98947.jpg)
Автор книги: Алексей Смирнов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 28 (всего у книги 44 страниц)
Я становлюсь рассказчиком сугубо кошачьих историй. Но – не могу молчать, как выразился, по-моему, еще один автор, который тоже, помнится, про лошадь написал прилично.
Вторая перевозка на дачу прошла тревожно.
Прямо в электричке сволочной кот нассал в свою тюремную сумку.
Это была специальная сумка, дорогая, с особенным решетчатым оконцем, прутья которого не перекусишь кусачками.
Уже в метро кот смекнул, что ему предстоит возвращение в зону – нумер семь по Приозерской ветке, – где его в июне месяце опустили местные коты. Исполнив на свой манер «Владимирский Централ», он стал вырываться.
А в электричке из клетки брызнуло, и вагон мгновенно и окончательно ароматизировался.
Впрочем, некоторые пассажиры проявили удивительную терпимость к этому факту.
– Вы не могли бы закрыть окно? – обратилась ко мне дама, сидевшая спереди. – Неужели трудно?
– Извините, – жалобно улыбнулся я. – Но будет сильно пахнуть.
– Да? – поразилась дама и больше с просьбами не обращалась. Наверное, для среды ее обитания этот запах был совершенно нормальным.
Мы ехали молча.
Эдмон Дантес, запертый в клетку, стал рвать прутья, рыть подкоп и частично преуспел в этом.
Я поделился с женой:
– А представляешь, какое унижение! Он такой чистоплотный.
– Что-то ты очень на себя проецируешь, – сказала жена.
Дальше мы стали думать, что делать по прибытии на место. Если продолжить литературные аналогии и вспомнить, что кладбищем замка Иф является море, то, по моему мнению, разумно было несколько раз погрузить сумку в озеро вместе с котом.
Но мы ограничились тем, что просто вытряхнули его в куст смородины и запретили входить в дом.
…На зоне кот немного освоился, потому что Смотрящего куда-то увезли по этапу. И наш баклан стал ладиться к малолетке, не зная, что это уж вовсе впадлу, и получил от малолетки по роже. А потому нашел себе место возле параши (у сортира, на каком-то ящике) и притих.
Через неделю наш кот погиб под какими-то злыми колесами. Его звали Бонифаций.
Приснился кошмарПриходит ко мне человек, чтобы на компутере прокрутить бобину с БГ. Вспыхивает экран. И вдруг, вместо привычных буковок и маленького целеустремленного человечка в углу появляется сообщение о пожаре в компутере: The system is burning! The system is burning! А прямо по центру (прости меня, Господи, грешного!) – встревоженная Божья Матерь в переднике, объятая пламенем, и гуси от нее бегут, гуси, спасать Рим не то от чумы, не то от антиглобалистов. Из-под рабочего же моего стола действительно валит дым, все полыхает, изображение меркнет, процессора больше нет, и денег у меня на него нет тоже (смычка с реальностью).
Сонное ведомство, поняв, что переборщило, в утешение поспешно перенесло меня флиртовать с одной поэтессой, да еще попыталось развлечь курьезом насчет одной пожилой профессорши русского языка, которая спьяну поскользнулась, опрокинулась, и все у ней задралось, и так она и скользила по льду до самого дома, а я вел якобы подсчет, сколько улиц и переулков за этим наблюдают: один, два, три, четыре…
Но поздно.
Я проснулся. Ужас был так силен, что пришлось пойти покурить.
Успокоился немного.
За ночь компьютер горел еще один раз, но был уже стареньким телевизором, который все равно жалко.
Мальчик с плакатаВ перестроечные годы мне не раз попадался на глаза плакат: маленький (ну, не очень и маленький) мальчик обнимает нечто вроде папиных ног со словами: Папа, Не Пей!
Где именно мне встречался этот плакат, оговаривать ни к чему.
И я по наивности думал, что это несколько идеализированный мальчик, лубочный. Собирательный.
Но вот однажды, в те же годы, мне случилось по дремучей глупости угодить на сборы в Североморск. Нас там таких дураков-докторов оказалось штук восемь.
И было дело, дали нам с рентгенологом увольнительную в Мурманск. Точнее, не увольнительную, а просто позволили ехать, куда угодно, потому что мы никому не были интересны.
Мы и поехали. Фамилия рентгенолога была Жихаревич, если не ошибаюсь – называю для удобства, ибо никакого криминала в этом не вижу.
В Мурманске у этого Жихаревича жил старинный институтский приятель, заведующий отделением в поликлинике. И он, Жихаревич, меня немедленно к нему увлек. Приятель – ну, пусть он будет Сан Санычем, скажем – обрадовался несказанно. Быстренько свернул пространство, в смысле – фронт работ, посадил нас в казенный газик и повез искать спиртные напитки: время-то стояло злое. Купили мы чего-то бутылок пять, не то Стугураш это страшное называлось, не то Флуораш.
После этого Сан Саныч привез нас в семью.
Семья сразу куда-то делась, и мы остались на кухне. Я ровным счетом ничего плохого не сделал, посидел с ними и очень быстро уснул. Меня отнесли в какую-то далекую комнату и там положили на чистое белье. Утром я проснулся и осторожно, не до конца одетый, вышел попить воды. Жихаревича не было. Глазам моим предстала ужасная сцена.
Посреди кухни стоял бесконечно виноватый глава семьи, оказавшийся безупречным семьянином, который только и мог, что кивать с надрывными словами: «Да, да». Жена стояла с каменным лицом и смотрела на меня с ненавистью. Восьмилетний малыш, точная копия мальчика с плаката, оглядывался на меня со страхом, прижимался к папиным коленям и повторял: «Папа, не пей!» «Да, – со значением вторила ему мама, – папа, не пей!»
Пятясь и кланяясь, протестующе выставляя ладони и мотая головой, я бежал.
ГаврошКакая-то усталость в разных членах, и все же – дата.
Двенадцать лет назад в нашей стране случилось очередное ГКЧП.
Я думал – стыдно ли рассказывать о тех днях, или нет?
Решил, что нормально.
Давайте сначала восстановим обстановку. Человек, который все свои двадцать с небольшим лет подозревал, что нечто не так, но не имевший источников информации, вполне мог рехнуться от одного Шаламова, не считая других публикаций. Именно таким человеком я и был, мне тогда было двадцать семь лет. Поэтому не стоит удивляться тому, что я, услышав по радио разные приятные вещи, заболел острой паранойей. Машина защитного цвета, ехавшая где-то в отдалении, по своим делам, возбуждала во мне мысли о колоколе, который звонит по мне – ведь я же, как-никак, Солженицына и Булгакова перепечатывал на машинке!
Машина проезжала мимо, и я с облегчением вздыхал: еще не войска.
Ближе к вечеру обстановка накалилась.
Я, уже осатаневший от любви к советской власти, решил идти на баррикады.
Я всерьез думал, не взять ли с собой топор, но домашние отговорили меня.
В голове мешались события прошедшего дня: демонстрация, митинг, собчак, карикатурная корова-ГКЧП, ненавистные в будущем казаки (якобы), которые проскакали по Невскому верхом с развевающимися трехцветными флагами, им аплодировали, им хотели дать, их хотели напоить, но нечем было – факт, уже достаточный для революции.
Чем была прекрасна эта сомнительная революция? Я всех любил.
Я прибыл на Исаакиевскую площадь около двух часов ночи. Там уже ходил один нынешний ЖЖужер, я не буду его называть, потому что не знаю, понравится ли ему это. Он готовил коктейль Молотова из бутылки, жидкости и тряпки.
Перевернули компрессор. Я, как сущностный пролетарий, выковырял из Исаакиевской площади булыжник в качестве оружия на все времена.
Сверкали софиты, зачитывались манифесты.
ГКЧП, устрашившись отступило, и стало Щастье.
Я был юн. Юн, юн, юн, юн, юн.
ПозитивДумал я, думал, и решил исправиться.
В моих записях слишком много негатива, какое-то брюзжание, просто говно.
Нельзя так.
И вот я переменился в положительную сторону.
Не так давно я расписывал наш парк, в котором, по моему мнению, все совершенно безнадежно по путинским временам. Тишь, гладь, дорожки, указатели.
И я ошибся.
Там выстроили умопомрачительный детский городок. Пошли с дочкой – она с ума там сошла.
Я сидел на скамеечке, мирно курил и радовался.
Честное слово, классный городок. Мне очень понравился.
Но: есть капля дегтя. Есть она.
Слева от меня сели мамы. Я уважаю эту категорию людей – совсем недавно моя жена такой же мамой была. Они лопались жвачкой. Пусть.
Но справа!
В нашем парке, как и во всяком порядочном парке, есть бездомные собаки.
И вот я гляжу, в обществе мам слева появляется одна собака, помоечный бобик. Спит.
Потом вторая.
Потом третья.
Я не верю своим глазам – через десять минут все общество мам оказывается окруженным бездомными псами. Они не лают, не заглядывают заискивающе в глаза, они просто спят.
А потом одна мама достает и начинает есть зубную пасту.
ПравшаПри попытке починить унитазный бачок в комнатке куклы Барби я потерпел позорную неудачу. У меня не складываются отношения с бачками, даже с кукольными.
В свое время мы с дядей на пару охлаждали в них бутылки. Дело житейское: гости, застолье, чуточку выпили, надо еще, а женщины не дают. Идешь в сортир, выходишь счастливый.
Но эта идея, в силу своей простоты, очень быстро дошла до понимания стражей семейного порядка. Традиция прервалась.
Впоследствии нарекания в мой адрес звучали даже тогда, когда я не прикасался к бачку.
Так, однажды водопроводчик, когда у нас что-то сломалось, строго спросил: «Зачем вы двигали бачок?»
«О да, – съязвила жена. – Мы начинаем утро с того, что соревнуемся – кто первый добежит и пошевелит бачок».
Я промолчал. Может быть, я и двигал, по старой памяти.
Не так давно я, правда, починил его гвоздем. Я сунул его, куда надо.
Не Левша, конечно, правша, но все-таки.
Большие перемены2003 год. Дурная бесконечность, принявшая форму питерской погоды, не дает мне созерцать Марс.
Между тем, человечеству от этого – несомненный урон. Потому что я уже давно чувствую себя на пороге великого открытия.
Осталось сформулировать, и созерцание мне очень бы помогло.
Не поменяться ли нам с Марсом орбитами?
Я уверен, что небольшое изменение климата решило бы многие расовые и этнические вопросы. Никакой алькаиды.
А в красных песках поползла бы, наконец, наливаясь соками, рогатая живая тварь. Приготовляясь к самосознанию, благо прекрасные чаяния и желания того требуют.
ГрибалкаМы набрали две корзины грибов, разных-преразных. Колоссальное удовольствие.
Грибы напоминают нас: есть яркие ядовитые негодяи с белыми прыщиками, их видно за версту, обойдешь стороной. Есть скользкая, бомжеватая гнусь уркиного посола, к которым и прикоснуться тошно, их тоже обходишь. А есть и с виду порядочные – покуда не снимут шляпу, и ты их туда не лизнешь.
Собирали вдоль Полосы: взлетной, близ военного аэродрома. Раньше, когда начинался взлет, лучше было ложиться и прикрывать голову, ногами – к ядерному грибу. Теперь все тихо, взлетов нет. Помню, собирали мы там грибы с моим дядей, так он тыкал пальцем в каждый десятый метр этой полосы и гордо восклицал: здесь! здесь! здесь! Это были места, в которых он, считавший лес одной большой вольной рюмочной, отмечался. Афоризм у него, между прочим, был такой: «Напиток дрянь, но идейка недурна».
Грибов было очень много. Я говорю так потому, что в этот лес, помимо нас, в течение часа высадились три электрички, не считая машин, да по-моему, кто-то еще из-под земли, а мы все равно не остались в накладе, и никто не остался.
Брали все, даже те грибы, от которых слизняк откусил. Если откусит слизняк, я не возражаю. Вот если бы человек – это будет совсем другое дело.
Ну, были и досадные моменты. Мне показалось, что милые и трепетные дамы, к которым я всегда хорошо относился в их глобальной совокупности, повязали косынки и превратились в одну зычную Галю и Любу. Это хорошие имена, и я прошу одноименных френдов не обижаться. Но тут они стали не именами, а пароходными позывными в мозговом тумане.
Галя! – басило слева. Люба! – трубило справа.
Пришлось отрываться. Стало полегче, но иногда под боком взвизгивало: евдокия!
Мы ушли от них. Мы, наконец, остались одни. Они настигли нас в поезде, на обратном пути, и расселись вокруг.
Химия и жизньПричудливые ощущения, странные переживания часто подаются сугубо метафорически, для усиления акцента, для красного словца. Когда человек говорит, что в него словно бес вселился, то может быть, это и правда, но сам-то он, ясно, ничего подобного не ощутил, а главное – не осознал умом.
Я могу похвастаться тремя эпизодами, в которых фантастические ощущения были самые, что ни на есть, настоящие, пропущенные через рассудок и отложенные в копилочку-свинью.
Всем трем случаям предшествовало употребление химических веществ.
Однажды меня стали драть черти. Я их, правда, не видел, но их и не нужно было видеть. Ночь. Тишина. Одеяло и подушка. Попытка заснуть. Веки смыкаются, и вдруг в руки, ноги, бока, грудь, голову впиваются шершавые железные клешни. Я еще почему-то вспомнил про специальные машинки для промышленного сбора черники. Эти железные перчатки, числом в пятнадцать-двадцать штук, одновременно прижимали меня к ложу, не давали пошевелиться и порывались разодрать на части. Из последних сил я пробормотал не помню, что, нечто душеспасительное, и они отпустили меня.
В другой раз стряслась совсем иная штука. Мне сделалось страшно. Совершенно безадресно, без всякого повода, среди бела дня, в тамбуре электрички. Это была, так сказать, чистейшая вытяжка страха, философский камень страшил. Знаете, как бывает при эпилепсии – очаг возбуждения может быть в центре, заведующем рукой, ногой или губой, а то и всего тряханет целиком. В моем случае этот эпилептический очаг сформировался где-то в стволе мозга, на уровне рта, в неустановленном ведомстве страха. Нахлынул такой беспочвенный ужас, что я согнулся пополам, это было настоящее наводнение, длившееся секунды две – от силы, три, не больше, иначе бы я заорал дурным голосом. Прошло так же резко, как началось. Бесследно.
А в третий раз от меня осталось голое, очищенное Я. Самый интересный и самый трудный для описания случай. Сначала, надавив большими пальцами на глаза, с меня, смяв, сняли лицо, как маску – оно и оказалось маской. И осталось это самое Я, для которого у меня нет никаких слов. Оно было полностью лишено атрибутов. Оно с абсолютно холодным и безразличным интересом наблюдало за всем остальным, атрибутики не лишившимся. И за ситуацией. Ему было плевать на все, оно было вечным.
Вот какие бывают «метафоры».
Разумеется, упомянутые мной химические вещества во всех трех случаях принадлежали к совершенно различным группам.
В круге светаМеня нередко обвиняют в гомофобии, и правильно делают. Но я ведь только пидоров не люблю, зато уверен, что нет ничего лучше на свете, чем добрая мужская компания. Ну, может быть, что-нибудь и есть, но приходится покопаться в памяти, чтобы выяснить, что же это такое.
Одну такую компанию я никогда не забуду, мне повезло в ней пировать лет двадцать тому назад. Все происходило в одном благополучном доме, этаком дворянском гнезде, осколке прошлого, где проживает мой старинный приятель. Некоторые жужеры знают, о каком месте и о каком человеке идет речь. Старинная литература, фарфоровые тарелки на стенах, дореволюционный хрусталь, пыль веков. Я пришел последним, компания гуляла уже несколько дней, а то и недель. И в ней не было ни одной женщины, женщину не звали принципиально, а в компенсацию за нее постоянно пили, «благо никакая женщина этого не слышит», и пели песню «Дорогая моя женщина» – по той же причине. Это был момент истины, откровение, предназначенное исключительно для мужских ушей.
Другого такого веселья мне и не вспомнить.
Как не вспомнить и речей, звучавших во время застолья.
Знаю только, что все очень беспокоились за одного гостя, тихого и кроткого, безобидного человека, который имел обыкновение под занавес, угостившись по самое некуда, учинить какую-нибудь дикую штуку, какая не придет в голову отпетому хулигану. Однажды, например, на исходе праздника, он вдруг, широко улыбаясь из-под очков, потянул на себя скатерть, и все посыпалось. Его стали выталкивать, но он ухитрился прихватить с собой большое блюдо жареных кур. И этих кур он, очутившись в вагоне метро, вдруг начал раздавать пассажирам.
Но в этот раз все обошлось, он только бился о мебель с деревянной улыбкой, да свалил присобаченный к стенке болгарский совок для зерна.
Я оказался самым стойким, крепче даже хозяина, которого не перепьешь. Он рухнул последним, я лично оттащил его за ноги в прадедовский кабинет, по пути ударяя головой обо все, что торчало; он жмурился и хохотал. Уложив его, я бросил прощальный взгляд на гитариста: тот крепко и вдумчиво спал, но больше всего меня удивил и растрогал крохотный паучок, который уже успел сплести паутину; один конец ее крепился к стене, другой – к носу спящего.
Лег и я.
А поутру мои товарищи проснулись и захотели выпить воды. Не из чего! Ни рюмки, ни стакана, ни даже банки – ни единой посудины. Тогда они отправились ко мне, в мою скромную горницу. Там лежал я, окруженный сосудами. Оказалось, что я перед сном, страшась предутренней жажды, снес к себе все графины, все бокалы, кувшины, бидоны, стаканы, рюмки, кружки и чашки. И все были наполнены чистой, вожделенной водой.
Бэтмен не возвращаетсяКриминальная история от моего шурина, и снова звучит Норильск, потому что он родом оттуда. Довольно сильно смахивает на анекдот, но масса мелких бытовых подробностей придает ей определенную достоверность.
В Норильске, как рассказал мне шурин, в обычных хрущобах принято надстраивать подоконники. Я не очень разобрался в тонкостях зодческого решения, но там присобачивается некий ящик, выходящий на улицу, довольно вместительный, и в нем хранится всякая снедь.
Так вот однажды некий преступный человек соблазнился ящиком четвертого этажа. Искомое окно примыкало к окнам лестницы, но прыжок все равно потребовал виртуозности и отваги. Итак, он поднялся на четвертый или пятый этаж, отворил окно, выдвинулся в ночь, расправил умозрительные бэтменовские крыла и скакнул на ящик. И оседлал его, и увидел, что в ящике мерзнут куры в виде окорочков. Он сбросил окорочка вниз и увидел, что архитектурные особенности строения не дадут ему прыгнуть обратно.
Я, вообще-то, давно заметил, что у Бэтмена слабовато с аналитикой и он целиком полагается на технические ресурсы.
Итак, в морозную и враждебную ночь, Бэтмен просидел верхом на ящике часа два. Потом начал звать Робина: стучать в окно.
Робина не было, был владелец окорочков. Его удивило ночное присутствие за окном Бэтмена, на высоте четвертого этажа.
Здесь Бэтмен совершил последнюю ошибку. Требуя впустить себя в дом, он назвался беглым любовником семидесятилетней вдовы с верхнего этажа.
Лучше татаринаОднажды у писателя Клубкова заболела дочка не то восьми, не то десяти лет. У нее поднялась температура, заболело горло, и пропал голос.
Отроковица отличалась отменным биологическим чутьем и знала сама, чем лечиться. А к чете Клубковых как раз явился некий гость. И он, от души сочувствуя отроковице, склонился к ней и спросил, чего ей, бедняге, хочется. Та, не задумываясь, шепнула ему в ухо: «Кило мандаринов и кило винограду».
Гость пошел и принес. И больная умяла все это часа примерно за два. А гость тем временем выпил коньячку и уснул на диване.
Виноград и мандарины скоро усвоились, девушка встала и пошла. И температура стала нормальная! И голос прорезался!
Она мрачно посмотрела на спящего и сказала:
– Плохой гость. Напился и спит.
Орловская конюшня в четыре столбикаЯ впервые в жизни посетил родительское собрание.
Неловко признаться, но даже такие безобидные мероприятия меня пугают. Я все время боюсь, что кто-нибудь что-нибудь вменит мне в обязанность, а я этого не переношу. Или, как прежде случалось, когда жена туда ходила, произойдет такое: цена вопроса (мероприятия) – 200–300 рублей. Выкрикивается очередной лот. Жемчужные глаза; звонкий, пресекающийся голос: «мы для своих детей ничего не пожалеем!»
Так и вышло.
Учительница, проникновенно и вкрадчиво, как будто объясняет про Ученого Кота:
– Как вы считаете, не оценивать ли нам ведение дневника в конце недели?
С задней парты – зык:
– Конечно!
– А поведение?
Оттуда же:
– Мы – за!
Потом меня ознакомили с требованиями Единого Орфографического Режима:
– В тетради по русскому языку после каждой работы надо отступать на две строчки, в тетради по математике – на четыре клеточки. Между примером и задачей должен быть интервал в две клеточки. Между столбиками – четыре клеточки. От полей в тетради по математике отступаем на две клеточки. Если этого не будет, то это не очень грубая ошибка, но все равно будет засчитываться.
– Пишите: я не возражаю против участия моего ребенка в трудовых десантах…
Сбоку:
– Трудовых – чего? чего?…
– Десантах.
Пауза. Учительница, отдуваясь:
– Сколько много информации!
Планируется экскурсия с посещением Орловских конюшен:
– Их там катают на лошадях!
Сбоку:
– Но я надеюсь, не верхом?!..
– А как же еще?
– Ну, в карете…
Дальнейшее расплывается и меркнет, память отказывает, занавес.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.