Текст книги "Броуновское движение"
![](/books_files/covers/thumbs_240/brounovskoe-dvizhenie-98947.jpg)
Автор книги: Алексей Смирнов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 44 страниц)
Я ликую, танцую, пою, выделываю всякие штуки. Оказалось, что судебная повестка, которой я здорово испугался несколько дней тому назад, вовсе не страшная. Меня не ловит военкомат, меня не грабит налоговая инспекция и я никого не убил, забывши потом по врожденной безобидности. Меня хотят видеть свидетелем по делу из нашей больницы, в которой, едва я оттуда уволился, выяснилось, что тетенька-бухгалтер присвоила 150 тысяч рублей народных денег, тварь, а мне отказала в матпомощи на 300, но не тысяч. Надеюсь, что судят ее по последнему пункту. Но я уже ее простил и никуда, разумеется, не поеду.
Вообще, мой опыт общения с карательно-судебными органами весьма небогат.
Лет пятнадцать назад меня позвали в милицию, где полным ходом шло следствие. Какие-то черные негодяи залезли в районную прачечную и украли там белье, в том числе и мое, в цветочек. Поскольку Карлсона на них не нашлось, за дело взялись милиционеры.
В кабинете меня стала допрашивать юная девушка, сидевшая за пишущей машинкой и печатавшая до того плохо, что я даже предложил ей все напечатать сам. Суровый мужчина, стоявший у стенки и смотревший на все это, не выдержал и вмешался.
– Что вы можете показать по сути дела? – спросил он меня строго.
На это я ответил, что по сути этого дела я могу показать решительно все.
После этого они заторопились и стали меня выпроваживать, спросив напоследок официальными голосами:
– Считаете ли вы причиненный вам ущерб серьезным?
– Считаю, – подтвердил я их догадку и расписался в том.
На этом следствие, наверное, завершилось, и всех поймали.
Надеюсь, что их расстреляли.
Объект порицания (Вандал)В семейном архиве я нашел примечательный документ. Его каким-то образом заполучил мой покойный дед, которому случилось отдохнуть в Цхалтубо, по соседству с персонажем документа. Орфография и пунктуация не мои.
ПРИКАЗ
по санаторию № 1 ВЦСПС в Цхалтубо
№ 1 от 8 июля 1955 года
Больной II-го корпуса, палаты № 10 ШАБАНОВ Александр Матвеевич 7 июля 1955 года будучи в сильно опьяненном состоянии дежурным персоналом и администрацией санатория, во избежание нарушения внутреннего распорядка санатория, был доставлен в палату и уложен в постель.
Несмотря на своевременно принятые меры ШАБАНОВ А. М. поднялся с постели, взял огнетушитель и бросив его от чего получился большой шум с брызгами жидкости на ковер и другие оборудования санатория.
На замечание больных и персонала отвечая грубостями и руганью. Придя в палату после устроенного дебоша, рвотными массами испортил постельную принадлежность, чем вызвал возмущение больных корпуса.
Исходя из сего ПРИКАЗЫВАЮ:
БОЛЬНОГО ШАБАНОВА А. М. с 8 июля 1955 года – выписать из санатория, как грубого нарушителя санаторного режима и о его поступках сообщить по месту работы и в соответствующий ЦК профсоюза.
ГЛАВВРАЧ САНАТОРИЯ № 1 ВЦСПС В ЦХАЛТУБО (НЕМСАДЗЕ)
ВЕРНО: СЕКРЕТАРЬ (БАРАНОВА)
Скоро в школу!За пару дней до начала учебного года с моей женой произошел замечательный случай.
Она рассказывала о нем взахлеб.
В преддверии 1 сентября она повела дочку в магазин купить туфельки. Туфелек они не купили, зато пошли в Планетарий.
Там показывали компьютерный фильм из жизни доисторических рептилий, который можно было смотреть детям до 16 лет.
Сначала показали водоплавающую динозавриху, которая очень долго, со всеми подробностями, рожала наследника.
Потом показали, чем были спровоцированы эти роды, то есть половое сношение с динозавром-папой. При этом пояснили, что это соитие длилось 26 часов (интересно, откуда об этом узнали?). Вокруг бегал годовалый динозаврыш, у которого на бегу зарождался Эдипов комплекс, и запыхавшийся батя отпихивал его конечностью.
Любопытно, что все киногерои проявляли неподдельные, живые, хорошо узнаваемые эмоции по типу своих человеческих потомков.
Затем на экране появился прародитель свиньи, про которого было сказано, что он, завалив свою жертву, имел обыкновение сразу же на нее гадить, чтобы хищные конкуренты побрезговали съесть. Тут же показали, как он это делал. К несчастью, сказали с экрана, находились хищники, которые не брезговали такой добычей и съедали не только ее, но и то, чем нагадил прародитель свиньи.
После этого было показано, как посрамленный и раздраженный прародитель свиньи убегает.
Ребенок проспал весь сеанс.
Ирония судьбыОднажды я побывал в новостройках и, разумеется, вспомнил рязановское кино. На автопилоте. Это все очень верно было снято. Со мной, в мою медицинскую молодость, тоже случилось нечто подобное, и я едва не обрел свое Счастье.
Однажды, закончив прием в поликлинике, я, как обычно, из доктора, отдающегося в борделе, превратился в доктора по вызовам. Их было штук шесть; я был молод, крепок и неплохо справлялся.
Шофер дядя Леша, бормоча маловразумительную брань, привез меня по первому адресу. Я вышел: в халате (обычно я его не надевал, но тогда почему-то надел), с чемоданчиком. И вошел в дом, но дом-то был не тот, мы ошиблись корпусом. Мне надо было в первый, а дядя Леша привез меня во второй.
Я поднялся по лестнице, позвонил. И мне открыли две сугубо восточные красавицы лет 18-ти. В квартире царил полумрак, играла мягкая цветомузыка.
– Доктора вызывали? – осведомился я.
Первая девица, чуть помедлив, ответила:
– Вообще-то нет, но заходите…
Щи да кашаОднажды… уже надоело писать это слово, но куда денешься? Итак, однажды состоялось покушение на мою независимость и замкнутый образ жизни. Меня пригласили заняться мелкой журналистикой в одну богатую контору. По пути на собеседование я мучился странным, на первый взгляд, вопросом: каков там порядок приема пищи? Ведь если мне придется гонять туда изо дня в день, то и трапезничать придется в коллективе. А насчет трапез в коллективе у меня очень богатый опыт.
Правда, мои прежние коллективы были медицинскими. Совместное питание в медицинском учреждении – незабываемое дело. Театр начинается с вешалки, и еда в больнице тоже начинается с вешалки: с гардероба. В гардеробе сидит бабулечка и кушает. Все время, когда ни заглянешь. Увидишь такое однажды – и умилишься, и прослезишься: да, все понятно, и пенсия у нее, и ноги болят, и соседка сука. Но вот проходит день, за ним – неделя, а она все ест. То кашку, то супчик, вечно хлебает что-то из судочка, вечно подбирает что-то хлебушком. Мимо! Мимо!
Но мимо не лучше, потому что в родном отделении питанию придается колоссальное значение. Обед, как я помню, у наших сестер начинался в 12. 30 и заканчивался в 14. 00. Это, скажу я вам, не чаёк со случайным вафельным тортиком, оставленным на прощание надоевшим пациентом. Нет, они подходили к делу основательно. Уже в полдень из сестринской ползли запахи картошки, пельменей, сала, сырников. Вытерпеть это не было никакой возможности, я уходил и запирался где-нибудь, куда они не проникали. Через пару часов персонал начинал выползать – раскрасневшийся, хлопнувший спиртика, поздоровевший и радостный. Сколько раз они меня звали, столько раз я отнекивался, и почти всегда успешно.
Врачебный обед, напротив, убог и жалок. Вот тут и вправду возникает на сцене подарочный тортик. Кипятится чайник, достаются коробочки и сверточки с котлетками и селедкой. Все садятся вокруг маленького стола, очень тесно, и неудобно, и есть уже вовсе не хочется, однако – коллеги! надо есть.
Одна картинка намертво впечаталась мне в память. Я еще только начинал работать, только что окончил институт. Но уже знал, что такое обед в коллективе.
Дело было так: я вошел в ординаторскую и услышал, как льется вода. Я подошел к раковине, чтобы завернуть кран. В раковине стояла кастрюлька. В кастрюльке лежала сарделька. На нее лилась струя горячей воды. Она псевдоварилась.
Это был ежедневный ритуал местного логопеда (зрелой, но молодившейся дамы).
И вся моя врачебная будущность развернулась передо мной, как лопнувшая кожура с этой сардельки.
Пена днейКто их теперь вспомнит, эти бары? Не про себя, с мимолетным сожалением, а так, чтобы осталось где-нибудь, с благодарностью? Их было много, и каждый запомнился какой-то одной картинкой, тогда как все прочее время, проведенное за кружкой, сливается в сплошную струю разбавленного пива.
Я их тут перечислю несколько штук, чтобы память не истиралась.
Первый бар, в котором я побывал, назывался «Янтарный». Он находился на Петроградской стороне, и нас с приятелем отправили туда в качестве бдительных дружинников, приказавши взять пару кружечек и сидеть тихо, следить за порядком. И мы сидели, а вокруг бушевала сплошная гармония. Мы честно цедили прописанную пару кружек и поняли свою ошибку только когда наш старший, едва державшийся на ногах, подошел к нам и осведомился, не торчит ли у него рация.
Тогда мы поняли, что в баре нужно заниматься тем, чем положено заниматься в баре.
Еще одним баром на Петроградской был «Кирпич», он же – 14-я аудитория, благо в нашем институте их было 13. Что про него расскажешь? Это добрый роман. Из шести лет, что я проучился, год, наверное, приходится на долю «Кирпича». Еще год – на марксистскую философию. Итого на медицину – года четыре, а то и три, так как были и другие радости, помимо «Кирпича» с философией.
Еще на Петроградской имелся «Пушкарь». Единственное место, в котором подавали «бархатное» пиво – и пиво не подводило. Это было до крайности тихое, спокойное заведение. Тяжелые скамьи, тяжелые столы, тяжелые люди – вернее, зубры, бизоны, которые вдумчиво и почти бессловесно сосали заказ. Временами слышался стук: падало очередное тело. Оно падало мирно, без скандала, без реакции со стороны соседей, которые даже не оборачивались, и тут же исчезало, будучи увлеченным куда-то за кулисы, а место старого тела занимало новое тело.
Были «Жигули», куда я явился с американским значком и при галстуке, поскольку хотел потом сняться на выпускной альбом. «Пан-Америкэн» хочет рыбки? " – издевательски интересовался халдей. Пан-Америкэн очень хотел, и снимок не вышел.
Был «Прибой» – сугубо мужское место, в котором никогда не бывало женщин, за исключением одного раза, когда местные шалуны затащили туда финскую туристку, в дрезину пьяную. Они обкладывали ее матюгами в глаза, а она только хохотала, на что мужики хохотали еще громче и толкали друг дружку: «Видишь, ни хера не понимает!»
Был доброй памяти безымянный бар, который мы прозвали «Андрополем» и откуда меня в 1983 году вышвырнули за распитие под столом. Это сделал наглый бармен Вадик. Мне было отмщение: однажды в бар явился человек, который еле стоял на ногах, и которого сопровождал огромный пятнистый дог. «Кобылу-то убери! – опасливо кричал Вадик из-за стойки. – Убери кобылу-то! «Кобыла не уходила. Я ликовал, наблюдая, как Вадик, держась из последних сил, наливает лошаднику пиво.
А близ моего дома располагался «Нептун», изумительно гнусное место, в котором однажды меня пригласила на белый танец беззубая девушка. И мы танцевали, одни, благо танцевать в этом баре было не принято, под настороженный блеск глаз ее спутников – хищные точки в пивном полумраке.
Теперь стало скучно и прилично, теперь такого уже нет нигде.
Где стол был яств, там гроб стоит.
Как закосить от АрмииЭто делается по-разному.
Например, мне рассказывали, что можно наплевать в свою мочу и сдать ее на анализ. В ней найдут амилазу – фермент, который есть не только в слюне, но и вырабатывается поджелудочной железой. Диагноз – острый панкреатит, но можно переборщить, и господа военные врачи подумают, что вся поджелудочная железа сошла на мочу.
Еще предлагают вот что: растолочь грифель химического карандаша, разболтать порошок в воде и выпить. Потом прийти к врачу и пожаловаться на затрудненное дыхание. Рентген покажет множественные пятна, то есть очаги, в легких, и вас направят в противотуберкулезный диспансер. Пока будут разбираться, поезд уйдет.
Наконец, один человек клялся, будто съедание трех килограммов масла приводит к положительной реакции Вассермана.
В общем, способов много.
В Лиинахамари, например, где я мыкался на сборах, в большом почете была гепатитная моча, желательно – афганская, которую активно и за большие деньги употребляли внутрь.
Я знаю про двух мыслителей, которым вздумалось затеять сотрясение мозга. В мозгах же, пока еще не сотрясенных и малых объемом, у них сварилось вот что: один надевает шапку-ушанку, обматывает голову шарфами и полотенцами, а другой берет доску и бьет его по темени. «И вот, – испуганно рассказывал бивший, – ударил я его, а с ним что-то не то! Круги появились вокруг глаз, синие, и кровь из ушей пошла!»
Но вершины мастерства достиг один мой покойный приятель. Он блевал в целлофановый мешочек, ехал с ним в отдаленный район, выливал содержимое мешочка на панель, ложился рядом и начинал охать, жалуясь, что упал и ударился головой. Голову он тоже готовил заранее, накачав под кожу ее волосистой части десять-двадцать кубов новокаина: шишка.
Мой майский отгулЯ, однако, умный и опытный, не рассказал, как сам, невзирая на многие премудрости, туда угодил – в армию. Конечно, не совсем в армию, а только на сборы, но мне хватило и этого. Это история о беспримерной глупости, которую мне даже неловко разглашать.
В 1989 году мне позвонили из военкомата. Меня не было дома, и трубка ласково поговорила с моей бабушкой, небрежно выразив пожелание, чтобы я зашел к ней, к трубке, на следующий день. Даже повестку не прислали.
Я, понятно, когда пришел, послал к черту и военных, и бабушку, которая вступает во всякие-разные переговоры. И в тот же вечер напился по какому-то волшебному случаю. А утром мне было так плохо, что военкомат показался мне спасением, посланным свыше. Вместо того, чтобы ехать на работу в поликлинику, я загляну к этим, не к ночи поминаемым, а уже оттуда пойду пить пиво.
В военкомате мне обрадовались. Белобрысый, омерзительной мышиной наружности лейтенант даже напрягся, не веря, что в лапки его с цыпками прет такая неслыханная удача. Я быстро сообразил, в чем дело, и уже потянулся за документами, намереваясь схватить их и убежать. Видя это, лейтенант замахал руками и пообещал трехнедельное обучение в Кронштадте с отрывом от производства и ночевкой дома. Я не стал возражать и расписался. После чего осуществил свое пивное поползновение. А утром я приехал, куда мне велели, на сборный пункт. Было 16 мая. Распускались листочки. На мне была футболка, в руке я держал пакет, где лежали зонтик и книжка. Сборный пункт гудел. Там сидели какие-то монстры в портянках и ватниках, на чемоданах и баулах, их было много, в их гуще было не протолкнуться. Тут объявился и мой лейтенант:
– Где ваши вещи? – закричал он.
– Какие вещи? – поразился я. Ноги мои стали подкашиваться.
– Такие! В Североморск! На сорок пять суток! Вы уже служите! Поезд через три часа!
И через три часа я уже ехал за Полярный Круг. Там произошли некоторые любопытные события, которых я не запомнил по причине хронического алкогольного отравления.
Дело о Голом ЭкстрасенсеУ меня обычно случается так, что я готов поверить человеку немедленно, сразу, но после начинаю сомневаться. А если уж не поверю, то после меня не переубедишь. На самом деле это неправильно. Надо вот как: не верить никому, но не окончательно, без этой вот ненужной категоричности. И потому я пересказываю прискорбный случай, повествующий о моем вопиющем верхоглядстве и глупой безответственности.
Лет восемь назад я руководил крохотным частным отделением, в котором больных было раз, два и обчелся. Однажды, с утра пораньше, ко мне подлетела сестричка и поделилась свежими новостями. В новостях сообщалось о драматическом сдвиге в состоянии одной пациентки. Пациентка утверждала, будто ночью ее посетил голый экстрасенс.
От этой жалобы у меня сразу поднялось настроение, и я бодро зашагал в палату.
Больная моя была существом столь жалким и несчастным, у нее был инсульт, что я, конечно, не посмел издеваться и расспрашивать, не Кашпировский ли к ней приходил – если, конечно, ее аппетиты простираются столь далеко. Напротив, я ей искренне сочувствовал, но понимал, что после высказанного надежды на ее достаточное выздоровление сильно уменьшились. Пациентка продолжала настойчиво твердить: да, у меня был голый экстрасенс, я точно знаю.
Ну знаешь – и ладно, Господь с тобой.
Я ушел.
Я очень люблю, когда больные общаются с экстрасенсами. Когда шли знаменитые телесеансы, одного, помнится, хватил инфаркт. Ему с экрана: расслабься! «Ну, я и расслабился оправдывался клиент. Вынул из холодильника бутылку водки, выпил и заработал инфаркт.
Но что же выяснилось – выяснилось случайно, чудом? У этой больной была сиделка: юная, волоокая оторва с гривой волос цвета воронова крыла. Эта сука, пользуясь глупой моей беспечностью, приволокла на ночь глядя какого-то героя-любовника, а своей подопечной объяснила, что это экстрасенс, который будет ее лечить. Экстрасенс уколол бедолагу реланиумом, чтобы вырубить, и начал заниматься тем, за чем явился.
Вот как повернулось.
ВрачУчился с нами на курсе один фрукт.
Кровь с молоком – кудрявый, румяный, рослый. Одна беда, что в очках, но без изъяна никак невозможно.
Своими достижениями и высказываниями он просто радовал окружающих. Сразу становилось ясно, какие кадры займутся решением всего.
Например, будучи на втором курсе, он орал на всю трамвайную остановку, желая узнать от нас, что такое месячные.
Однажды, когда его попросили рассказать про первую помощь при кровотечении из наружной сонной артерии, он оказался настолько изобретательным, что не унизился до хрестоматийного «жгута на шею», нет! Он предложил усадить больного на стул и опустить его ноги в тазик с горячей водой и горчицей. Кровь, по мнению нашего товарища, должна была отхлынуть к ногам, а кровотечение, соответственно, прекратиться.
Потом ему задали вопрос о лекарствах, которыми нужно лечить атриовентрикулярную блокаду.
– Так, – важно сказал он и поправил очки, воображая себя героем фильма про Неуловимых. – Во-первых, новокаинамид…
– Достаточно, – быстро сказал преподаватель. – Первого уже достаточно. Больше уже ничего не понадобится.
Наш друг особенно отличился на практике в городе Калининграде. Он не уставал баловать нас разными штуками – в родильном доме, к примеру, облизывался, причмокивал и подмигивал, присутствуя при ручном отделении последа. «С жирком!» – так он объяснял свою патологическую радость.
Не удивительно, что с женщинами у него не ладилось. Мы в нашем общежитии веселились вовсю, а он оставался на обочине жизни.
И вот он заперся в комнате и наотрез отказался выходить. На все обращения сей муж отвечал раздраженной и краткой отповедью. Тогда, не выдержав, мы заглянули в замочную скважину и стали свидетелями ожесточенной мастурбации.
Через десять минут посвежевший доктор выскочил в коридор и объявил, что «только что поимел женщину».
– Ты кулак свой поимел, – сказали мы ему, давясь от хохота.
Но это его нисколько не урезонило.
Он пошел с нами пить чай, сел за стол, за которым уже сидели недосягаемые для него женщины, и начал рассказывать разные анекдоты, шутить и веселиться.
Анекдоты его были из числа фекально-сортирных, способных вогнать в краску выпускника детского сада. Мы хрюкали; я, помнится, свалился под стол. Но потом нам стало не до смеха: прошел уже час, а он все не умолкал, и продолжал рассказывать, вкрапляя в повествование фантастические планы: убить нас, поджарить, предварительно опалив на огне волосистые участки тел.
Всерьез обеспокоившись сохранностью космической гармонии, мы, после недолгого совещания, влили ему в чай ампулу дроперидола, и он проспал 24 часа.
Через два года он получил диплом, поклялся Гиппократом и сейчас, насколько я знаю, кого-то лечит.
Охотничья историяКогда я в сотый раз перевел фразу про «тренинг общения с людьми», мне вспомнился вот какой случай. Это было в середине 90-х, когда я, ошалевший от безденежья и общей бесперспективности, принял участие в постыдном, многократно заклейменном предприятии. Я пристроился в контору, которая занималась печально известным многоуровневым маркетингом – то есть самочинным распространением товаров по пирамидальной системе. Я из принципа не буду называть эту компанию, чтобы ненароком не сделать ей рекламу. Но я, гад ужасный, оказался не самым последним учеником. Язык у меня был подвешен что надо, и дела кое-как шли, хотя и плохо, и в итоге все закончилось крахом, но это другая история. В общем, я набрал команду таких же придурков, каким был сам, и начал передавать им эстафету, натаскивать, науськивать и всячески дрессировать. Главной проблемой был, естественно, поиск клиентов, и мы здорово насобачились в отлове людей прямо на улице. У нас была разработана методика под невинным названием «соцопрос». Мы подходили с папочкой, беседовали с минуту о том о сем, нимало не интересуясь мнениями бедняги респондента. Все, что нам было нужно – это номер его телефона. Через пару дней в квартире жертвы раздавался звонок, назначалась встреча, и так далее, по накатанной.
И вот я повел свою группу в ближайший парк, чтобы показать, как это делается. Заметив чистенького, бедно одетого старичка, я сказал им: «Это, разумеется, не клиент и не работник, у него ни гроша за душой. Но в качестве упражнения давайте мы с ним побеседуем. Беседовать буду я, а вы внимательно слушайте».
Я остановил старичка, который смерил меня добрым взглядом поверх очков. Он охотно и вежливо согласился ответить на мои вопросы. Я раскрыл папочку, отбарабанил список, взял у дедушки телефон и собрался откланяться.
«Вы закончили?» – серьезно осведомился старичок.
«Да, это все, " – и я улыбнулся своей самой ослепительной улыбкой, раздумывая, в какую помойку мне бросить его анкету.
«Тогда у меня к вам есть вопросы», – сказал старичок, завел руку за спину и вынул из-за брючного ремня замусоленную Библию в мягком переплете, с какими ходят Свидетели Иеговы. Когда он раскрыл ее, она оказалась испещренной подчеркиваниями и пометками.
«Какое, по-вашему, тайное имя Бога? " – спросил старичок. Или еще что-то, в том же духе.
И я отвечал.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.