Текст книги "Броуновское движение"
![](/books_files/covers/thumbs_240/brounovskoe-dvizhenie-98947.jpg)
Автор книги: Алексей Смирнов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 34 (всего у книги 44 страниц)
В этом жизнеописании мама, папа и дочка – мои будущие теща, тесть и жена. Для простоты восприятия лучше остановиться на первом варианте.
Жили они в коммунальной квартире, симбиотически с животными, которых дочка постоянно приносила в комнату двадцать метров.
И там, на двадцати метрах, ютились кот. ворона и хомяк.
Ворону с подбитым, что ли, крылом дочка нашла где-то во дворе. Естественно, домой. Мама работала поварихой в общепите и считала, что досыта есть обязаны все. А папа непоправимо пьянствовал, поэтому все больше лежал перед фактами.
Пьяному папе дали денег на клетку для вороны. Он вернулся под утро с продуктовой корзиной из универсама. Клетка получилась на славу.
Кот возненавидел ворону. Или это был ворон? Пускай лучше ворон. Итак, ворону крошили мясо в краденую клетку, и он съедал не все, засыпал. Кот не понимал, как можно оставить пайку. Он ложился на брюхо и по-пластунски, часами, придвигался к ворону. Дочка неотрывно следила за миром животных. Ворон спал. Кот просовывал коготь сквозь прутья и уже почти подцеплял кусочек мяса, но капризный едок мгновенно просыпался и сквозь те же прутья бил его клювом в лоб.
Хомяка недолюбливали, и гибель его не вызвала национального траура. Мама подбирала за ним дерьмо двумя ватками, а тот вскарабкался ей на плечо, свалился и сломал себе спину. Ни слова не говоря, мама сложила его на манер гамбургера между теми ватками и снесла в мусоропровод. И даже у дочки сердце не дрогнуло.
Я тоже долго прожил в коммуналке:
И думаю, что других животных, прописанных за стенкой, тоже следовало так вот, двумя ватками с экскрементами вместе, туда же… Но эти другие животные были занесены в Красную Домовую Книгу, их трогать было нельзя.
А на нейтральной полосе цветыСгонял я за грибами. Как всегда, к военному аэродрому, слабо действующему, к Полосе. Где с удовольствием отметил, что поперли много колючей ограды на лом для переплавки в цельнометаллические оболочки, но по-любому – корысти ради. А столбы повалили просто так.
Сбор грибов – вот истинное пикаперство. Вся поляна – в маслятах: бери – не хочу. Не хочу, но беру. Казалось бы, срываю саму невинность, вторгаюсь инородным телом в ее нутро, а там – червоточина во всю грибную полость. Эти черви – они как сифилис. Первичный аффект – ничего страшного, подлечим, подрежем; вторичный – м-да, это хуже, тут надо крышу спасать, ну а третичная стадия – полный распад личности, Ульянов-Ленин с очередными задачами советской власти. Недаром про него говорили, что он – гриб.
И вот глядишь на масленка – совсем еще кроха, а уж такая испорченная! И я отшатываюсь, как Свидригайлов во сне: «Это что ж? пятилетняя??!!»
Впрочем, ничего удивительного, потому что рядом – авиагородок, ангары, казармы. Мужики изголодались, нашалили, а мы знай себе собираем то, что они опрыскали компонентами своего топлива и оплодотворили.
Нашел я там, близ взлетной полосы, подосиновик, идеально похожий на отсыревший член, как будто неизвестный разбившийся штурман пробивался на волю силами радиации и уставного долга – прямо из-под земли, основным своим эшелоном.
И пелось мне там постоянно: «А на нейтральной полосе цветы – необычайной красоты…»
Песенная тема получила неожиданное развитие. Я услышал личную песню электрички, которая разошлась, как паровоз из Ромашкова. Поначалу я был в полной уверенности, что врубили трансляцию и развлекают нас чем-то типа Любэ: «Дорога, дорога, ты знаешь так много о жизни такой непростой..»» Но это просто в самом поезде что-то завывало, как ветер в печной трубе, напевно, но абсолютно без смысла и лексики, так просто – что увижу, о том пою. Конечно, дороге все ясно о жизни, судя по визгу и стонам поезда.
«Дорога, дорога, осталось немного, мы скоро вернемся домой».
Тоже все правильно. Не надо слов. Я очень скоро вернулся, потому что уснул под этот вой.
АзбукаКраткая предыстория. Многие читали про школу, куда ходила моя дочка, про ее учительницу, плакаты, праздники, дни мужества и мамины праздники с чаями-подношениями. Сегодня приходим: ага, подготовка ко Дню Мира, оказывается, 1 сентября: медосмотр.
Короче говоря, мы явились за документами, потому что решили, что если после года обучения английскому ребенок не знает слов what и can, при этом неплохо шпаря по-французски, то надо этого ребенка поступить в гимназию при Русском музее. Что и сделали.
Теперь сама история.
Этап предварительный: Медкабинет. В медкарте отсутствует синяя важная книжечка о прививках. Это вызывает раздражение в мой адрес. Мне стыдно. Я в первый раз вижу это страшное досье. Потом выясняется, что синяя книжечка отсутствует сослепу: вот она. Уходите. Вы же!.. вы же!.. людей задерживаете!.. – пенсионным надтреснутым голосом.
Этап первый: Канцелярия.
Там пусто. Но щас придут. Одна приходит, на меня не смотрит. За ней – вторая, очень крупная, переваливается утицей, с литровой банкой вроде бы облепихи.
Местный дистрибьютер полезной еды.
– Я беру на Сенной, но своим, конечно, отдаю дешевле… Здесь все витамины! (удар по банке) От А до Я!
Меня будто нет.
– У меня пиисят рублей.
– И у меня пиисят. Пойду разменяю. Вам чего? (это мне).
Да вот, в Канцелярию…
– Так Канцелярия тут, рядом с директором!
– А написано тут…
Этап второй, иду в соседнюю Канцелярию. Слониха-дистрибьютер, от витаминов очень лихо, уже там, оглаживает банку:
– Витамины от А до Я!
Неподдельный интерес. Пиисят рублей. Мне же – в библиотеку, где надо взять справку о сдавании книг.
Третий Этап: Библиотека.
– Все, что для человека требуется – витамины от А до Я!
Витамин «А» застрял у нее во рту, несуществующий витамин «Я», которого там, видно, наибольший процент, осел в отложениях, в зоне на ту же букву.
В общем, повсюду сперва покупали витамины от А до Я, и только потом выдавали мне бумаги, оздоровившись самой покупкой.
…Да, еще мы встретили Первую Учительницу. «Мы прощаемся с вами, уходим», – сказали мы. Скудная эмоциональная реакция, близкая к нулевой. Хотя был задан вопрос. Не «почему» – «КУДА». Отвечаем. Да, да. Озабоченное удаление педагогической жопы с мероприятиями внутри и прической сверху в сторону тумбы, озаглавленной: «День Мира».
Придворный ХоррорПри нашем дворе состоялся хоррор.
Иду я мимо одного дома, что по соседству. Только что купил кислого молока и пошел ругаться. То есть – возвращаюсь в магазин.
Вдруг из подъезда вылетает совок, полный мусора; весь мусор рассыпается.
Выходит уборщица, молодая, не раз замеченная.
Приговаривает-покрикивает: блядь! блядь! блядь!
И видит, как едет автомобиль, прямо к совку. Уперла руки в боки и ждет, как тот будет совок давить. Но автомобиль этот совок объехал.
Тогда она метнула в него метлу, и та застряла в автомобиле, и он уехал с ней. Я видел, что метла еще новая, пробег (то есть пролет) наверняка небольшой.
Как же ей, пролетарше, теперь пролетать над гнездом кукушки?
Теперь понятно, почему молоко было кислое. И черный кот совсем взбесился у меня: наблевал мне под ноги как бы кусочком шерсти, подставил меня; жена сказала, что это я принес с улицы. А после он же, уже застигнутый и вынимаемый под мышки из таза, нассал-таки в него на весу, чего давно добивался.
И жена говорит, что эта олимпийская метательница иногда стоит у нас под лестницей и бормочет.
Дальше и дальшеЧем дальше уходит дед – а он ушел уже на 16 лет, тем больше у меня к нему вопросов. Простых, бытовых.
Мы с ним были закадычные друзья. Он был чертежником, инженером, и сохранилась целая папка карикатур с дикими рожами, которые он прорисовывал так тщательно, словно вычерчивал двигатель для стратегического бомбардировщика. Раскрашенные острыми, как шило, карандашами.
Эти рожи загоняли меня, бьющегося в конвульсиях, под стол.
Особенно дед любил рисовать Глаз. Это был его коронный номер, хотя сейчас я никак не пойму, что в нем было особенного. Обычный глаз, формата А4, разноцветный – совсем, как из учебника офтальмологии.
Но он меня ужасно смешил. А бабка ненавидела Глаз и грозилась порвать.
– Мы из дерева выстругаем! – давился от смеха дед.
– В ведро полетит! – кричала бабушка.
– А мы больше ведра сделаем! И мылом намажем – склизкий будет! – на этом этапе дед утыкался в рисунок и хрюкал.
Юмор у дела был достаточно незамысловатый и плоский, но мне этого хватало.
Еще он рассказывал мне короткие антисемитские истории с персонажами: престарелыми Филей и Цилей. Это были реальные люди; мы как-то встретили их в магазине и не сумели забыть – так забавно они изъяснялись между собой.
Здесь я, двенадцатилетний, вообще умирал от смеха. Дед сочинял эти истории на ходу, как я сочиняю сказки. Но был ли он антисемитом? Не знаю. Эта тема никогда не звучала у нас в семье.
Моего отца-полуеврея дед боготворил. Через три дня после отцовских похорон дед, пытаясь меня развлечь, рисовал очередную, давно мной заказанную, харю, и что-то испортил. По-моему, он сломал карандаш. И процедил:
– Ёбтовая мать.
Я никогда не слышал от него ни единого матерного слова. Дед умолк и смутился и дальше рисовал молча, а я начал догонять, что чего-то не догоняю.
Полковнику никто не пишетЯ продолжаю пристально всматриваться в окружающую действительность. И она отвечает мне благодарным взором.
Недавно, к примеру, мне прислали повестку от Министерства Обороны в почтовый ящик, где рекомендовалось включить REN-TV и смотреть сериал «Солдаты». Очень остроумный и удачный спам, доводящий оформлением, подписью и печатью полковника до грудной жабы.
И вот, вскоре после этого, я еду в троллейбусе. Оказывается, такие мобпредписания были высланы многим. И некий мужчина развязным, бывалым тоном, рассказывает об этом двум спутницам женского, на первый взгляд, пола. Набирает своим небрежным рассказом очки.
Одна из спутниц, весьма серьезно:
– Пойдешь?
Бывалый машет рукой: солдат, мол, спит, а служба идет, плевать ему на полковника:
– Да там уж прошло все.
Не пошел. Голыми руками не возьмешь. Полковнику никто не пишет.
ПасторальРассказали симпатичную агрикультурную историю про пьяницу-мужа и его жену. Пьяница-муж имел обыкновение отправляться на боковую к корове, в хлев. Там ему в контексте запоя – да и вообще по жизни – было комфортно.
Жена, опытный хронометрист, напутствовала его: «Через двадцать четыре часа – вон оттуда, с коровой!»
Пасти. И пастись.
Паси и сохрани.
Мракобесие и ЧревобесиеВ юную зеленогорскую бытность мой тесть уселся однажды подвыпить со стариками – ну, не будем такими грубыми. Пусть будет лучше: с пожилыми людьми поднажраться.
И вот им удалось привести себя в состояние разговора. Один из аксакалов обращается к моему тогда еще не тестю, хотя тесто уже, наверное, поднималось, с вопросом:
– Вот как вы считаете, Вячеслав, Шаляпин – хороший человек или плохой?…
А Вячеслав о Шаляпине понятие имел и даже слушал, и даже по юности участвовал в церковном хоре, покуда батя не сказал ему: хорош, иди-бля-работай.
– Ну, я не знаю, – отвечает, – мне не очень по записям, но человечество считает, что он вроде гений…
Пенсионер посинел лицом:
– А я считаю, что он подлец.
– Да? Чем же вы обоснуете?
Оказалось, что во время гражданской войны дед был чекистом, и «стояли мы где-то в степях» (?????????). И остановился в расположении их части эшелон беглых гражданских лиц. где ехал Шаляпин с семьей, и у него было пять или шесть вагонов.
Попросили Шаляпина спеть для красноармейской части. А тот потребовал за это мяса, три мешка картошки, двух баранов…
Бывший чекист всплеснул перед тестем руками: батюшки-светы! да откуда?…
И Шаляпин так и не стал петь.
А его пропустили. Вместе со всем эшелоном. Еще приказ не поступил не пропускать.
Иначе бы шлепнули, потому что сама его фамилия фонетически требовала шлепнуть.
Ногти историкаВ одну частную среднюю школу зашел представительный человек.
Он прошагал к директору и сказал, что подумывает сдать ему на обучение единственную дочь. Но неплохо бы осмотреться. Побеседовать с учителями. Посидеть на уроках. А то как же иначе? Деньги-то не маленькие!
Конечно! Конечно! В гамаке и на лыжах, Бельмондо!
Провели, показали, посадили за парту. Организовали маленькое интервью.
Клиент удовлетворенно кивал.
Потом он молвил:
– Ну, хорошо, Мы придем к вам, все у вас прилично… вот разве что кроме одного… вот эти ногти у вашего историка… Они, знаете ли, весьма неаккуратные такие, неопрятные… Но мы придем, не волнуйтесь.
Если бы там была камера слежения, то я лично не стал бы наблюдать, как посетитель в непотребном количестве гребет лопатники, брюлики, да мобилы, штук двадцать унес.
Я бы следил за историком.
И за коллегами по работе, которые вокруг. Там, подозреваю, создалась нейтральная полоса, и кто-то уже, богатый огородным опытом, рыхлил ее граблями.
Кино без границЖена говорит: купи мне фильм про любовь.
Я-то знаю эти штуки – еще давно, совсем юным, я гулял по Невскому проспекту с одной особой, и мы как раз проходили мимо кинотеатра «Октябрь», ныне – «Паризиана». И она мне: пошли в кино про любовь.
Я присматриваюсь к афише.
– Да это про индейцев, – говорю.
– А мы на последний ряд – и про любовь, – отвечает та.
Мы не пошли. Я был молод, но до сих пор считаю, что в том, давнишнем случае был далеко не глуп.
А так я вполне мог бы послушать жену, понять неправильно – или правильно, но купить Терминатора.
Да я этого не сделал. Пошел и купил про любовь. «Сарабанду», последний фильм Бергмана.
Но я не рассказал главного: почему я пошел на ночь глядя покупать про любовь.
Дело в том, что я взялся за старое и показал жене фильм Юфита «Серебряные головы». Там, ради высоких целей, скрещивали людей с древесиной. В достаточно удаленной и глухой местности стояла избушка, оборудованная по последнему слову царя Гороха – а у того была даже видеокамера. В избушке была будка, похожая на сортир. Клиента фиксировали внутри, нажимали рычаг. Боковые стены этой будки, оснащенные острыми деревянными кольями, начинали вминать в него древесную стружку, которую засыпали через специальный раструб на будкиной крыше. Клиент орал и пропитывался деревом, умнея и меняясь на глазах. Жена осталась недовольна, вот я и пошел.
Горько на днеМеня всегда интересовало: как-то им приходится там, живущим на дне Тихого океана?
Ведь живет же там кто-нибудь. Ох, и плющит же их!
Наверное, у них несладкая жизнь. Они совершенно раскатаны в осклизлые блины и, вероятно, как-то условно фосфоресцируют, выражая бесхребетное недовольство друг другом. Мозгов у них, разумеется, нет никаких, иначе бы они поперлись наверх, полюбопытствовать.
Есть только усики и щупики для унылого секса и каннибализма.
Ползают, поглощают плоское на первое и второе. Тоскливо им там, среди весьма вероятных чудовищ с колоссальным запасом административной прочности.
Ничего, стерпится-слюбится. У нас же все путем большей частью. Они бы не выдержали. У них, конечно, тоже есть Властная Вертикаль, но до чего же плоская!
Живые и МертвыеУ меня есть дурная привычка: засовывать горелые спички обратно, в их коробки. Сунешься – а там Живые и Мертвые.
Но спички – тоже сущности, требуют уважения. Тем более, они послужили благим и не очень благим делам, да еще поневоле.
Существуют же обычаи хоронить покойников в палисаднике, или в садике, под крышей дома своего, или на огороде.
Правда, их не обкладывают матом, когда число выживших уменьшается.
А может быть, и обкладывают. Сядут на лавочку, положат гвоздичку-другую и начинают…
«Я Памятник себе воздвиг»Сегодня на перроне одной из питерских станций метро некое существо – конечно, несчастное, убогое, юродивое и бесполое, возбуждающее усталую жалость – зычно и безостановочно исполняло Интернационал.
Какие же в нем все-таки есть верные слова и мысли!
«Никто не даст нам избавленья – ни бог, ни царь, и не герой» – это очень верно! Я, как бывший медик, хорошо знаю, что мимо шло очень много даже не богов, а Богов, царей и героев, хотя бы ролевых. Считавших себя таковыми. И никто не дал ей избавленья.
«Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой!» Тоже в точку! Голова слабовата, а все же соображает выставить ручку, червеообразно перебиравшую пальчиками. В надежде, что туда что-нибудь положат. Но – обидели юродивую. Не то что отняли, а просто не дали копеечку.
«Вставай, проклятьем заклейменный весь мир голодных и рабов!»
Он и встал, иногда – на колеса коляски, толкаемый сзади. Встал и двинулся. И проклинает его всяк, кому не лень и не совестно.
«Кипит наш разум возмущенный…» – это, вероятно, тоже соответствует истине: кто его знает, что там у нее с разумом, и не кипит ли он в самом деле. Кипение разума – диагностически опасный признак. «И в смертный бой идти готов!» Это же откровенная явка с повинной, но менты равнодушно проходят мимо. А зря. Кипучему разуму может явиться любая мысль при пустой, содрогающейся ладошке.
Тем более, что редкие паузы – когда забывались слова – больная заполняла невнятным и ворчливым бормотанием. Упреждающим, я бы сказал.
Молодец Эжен Потье, и его почитатели – тоже молодцы. Все по-ихнему вышло. Экзеги Монументум.
Шалтай-Болтай в кастрюле сиделТесть покушал вполне прилично и знатно после тяжелого дня, перешел к воспоминаниям о покойном бате.
Покойный батя жил, как известно, в Териоках-Зеленогорске, во втором или третьем этаже. И друг его сосед вдруг получил получку, с которой купил две бутылки шампанского, над которым и сам посмеялся, ибо выглядело оно чистой водкой, каковой и являлось.
Поднялся к Палычу – так звали батю.
Вот сели они, раз такое событие, разлили по стаканам и видят вдруг, что закусывать им вроде бы нечем.
– Ну, иди на кухню, – говорит Палыч. – Марья с утра чего-то варила, тащи сюда.
Гость пошел и правильно видит: кастрюля, еще теплая. Взял за уши и отнес на стол.
Выкушали стаканы, взялись за пищу. Хорошая пища!
– Вкусно твоя Марья готовит!
Только в кастрюле постоянно подворачивается то куриная кость, то говяжья, то рыбья, то хлеб, то головы килечные, да временами – некий невнятный овощ. Короче говоря, все, что бывает в помойном ведре у любого, кто проживает в сравнительном достатке.
Тут и хозяйка вернулась. А те уже черпаком по донышку бьют, после второго шампанского, и просят добавки.
– Ой, это ж я Ральфику! Ведь там же было в сковороде. Чем же я буду кормить Ральфика?
Палыч потом нахваливал Марью:
– Уж больно вкусно готовит, а то бы меня вырвало!
Марья убивалась, взирая на понурую немецкую овчарку:
– Чем же кормить Ральфика?
Остальное ее не заботило и вообще не тронуло совершенно.
ЗвонокТесть сидит и штудирует какой-то пухлый том с прайсами на стройматериалы.
Наконец, не выдерживает:
– Что это за цена – кал?
(Call – позвонить, англ.)
Абсолютно свободные ассоциацииПо всей видимости, Прусту полагалось глубоко чтить профессора Фрейда хотя бы за метод свободных ассоциаций, когда липовый чай с печеньем тянет за собой уже съеденное первое и второе, но он, неблагодарный, предпочел отмолчаться, хотя именно восприятие момента и образует утраченное время.
Но вот какая штука может прицепиться. Я был еще мальцом, и меня выслали в магазин, за чем-то (зачем-то)? И там, в те времена, образовалась большая очередь за курами – в Питере курицу называют курой, вы знаете, вы уж простите.
А в самом конце стояла приличная дама лет сорока-пятидесяти, в черном каракуле. (Ассоциативный ряд: написал это сперва от руки, и получились черные каракули).
Вот – фрагмент утраченного времени во всей его полноте. Дама беседовала с той, не вполне дамой, что была впереди, и вдруг выпучила глаза, провернулась на одной ноге и прикрыла накрашенный рот, едва не подпрыгнув; и вообще стала похожа на куру, которую хотела купить. При этом она словно проглатывала опетушенное яйцо из еще не купленной куры. Стояла поздняя осень.
Собственно говоря – все. Что это? К чему это? На какую мне лечь кушетку, чтобы разобраться и понять, зачем это запомнилось? Оно ничего за собой не тянет. Оно ни с чем не связано и похоже на ошметок старой программы, поверх которой поставили новую.
На хрена мне обретать сей эпизод?
Она, поди, померла давно, а я про нее пишу, вот для чего, все понятно.
Большая бочка меда в ложке дегтяМоя жена ведет диалог с какой-то мамашей:
– Моему сыну не досталось ни капли моей еврейской крови!
– Но его внешний вид, извините…
– Но это и все! А так он мечтает быть русским распиздяем!..
Пройдись по тихим школьным этажамНезадолго до осенних каникул: грозный звонок директорше некой школы. От мамы некой тож.
После того, как детей отпустили домой пораньше: развлекаться по случаю приличной погоды.
Голос разъяренной мамаши: «Вот вы тут развлекаетесь, а моего сына ваши все в жопу выебли, в реанимации лежит, я вам устрою!»
Трубку снимала завхоз, а не директорша. Директорша развлекалась в столовой: ела. Как-никак, погожий день..
Завхоз пришла и рассказала директорше в момент последнего глотка. В глотке, если верить чередованию блюд, был сухофрукт.
Учительница, сидевшая напротив, спокойно сказала:
– Ну, чего же вы хотите? У них кровь кипит, весна, их отпустили… Кстати: почему не сказали фамилию и номер больницы? И как бы выяснить, кого выебли? Кому поручить это следствие в женском коллективе?
Различили в углу старенького пенсионера, преподавателя каких-то наук.
Уже с хохотом:
– Давайте его привлечем! Вменим в обязанность!
– Давайте!..
– В приказ!
Прямо апрель, а не октябрь. Первое число. Старое детское кино «Розыгрыш».
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.