Текст книги "Куропаткин. Судьба оболганного генерала"

Часть III
Шешуринский затворник

Глава 13
Обструкция. Забвение. Интеллектуальный прорыв

Впервые в жизни Куропаткин проиграл РЕПУТАЦИОННО.

Всегда и везде ПЕРВЫЙ, непременно причисляемый к лучшим из лучших непосредственными начальниками и командирами, неоднократно отмеченный орденами и чинами тремя российскими императорами – Александром II, Александром III и Николаем II, он даже не представлял себе, как вообще можно потерять доброе имя, потерпеть аппаратное поражение и испить чашу карьерного позора, бесчестья, быть ВЫБРОШЕННЫМ на бесславное, ругательное публичное обсуждение и презрительное осмеяние, услышать в свой адрес слова, содержащие обескураживающее хамство и пошлость.

Действительно, страна родная верного сына Отечества взяла и «пнула сапожищем».

Против Куропаткина методично и целенаправленно выстроили так называемое общественное мнение через спонсируемые заинтересованными в дискредитации армии и государства кругами печатные издания, а отдельные утратившие понятие о корпоративной солидарности и офицерской чести военные в солидных чинах с удовольствием приложили к этому руку.

Поддержали и заступились единицы.

Фактически Куропаткина предали все: царь, с кем предварительно согласована и утверждена оборонительная стратегия ведения военных действий в Маньчжурии, дипломаты, удачно принявшие нужные для транснационального англо-американского банковского капитала меры по спасению Японии, отдельные ПОДСУЕТИВШИЕСЯ подчиненные, стремительно исписавшие сотни газетных и журнальных статей, тома мемуаров о войне, профессиональные репортеры, буквально вчера восторгавшиеся его полководческим талантом, славным героическим прошлым, сопричастностью к пленительной, яркой скобелевской победной русской военной традиции.

Существенным оказался и материальный удар: роскошный министерский особняк военного министра в столице, громадный оклад военного министра и главнокомандующего, компенсационные и премиальные поощрительные выплаты – все осталось в призрачном прошлом.

А.Н. Куропаткин с сыном Алексеем – воспитанником Пажеского корпуса. 1910 г.

Непривычным было ощущение оглушающей тишины и пустоты вокруг: те, кто раньше добивались не то что его расположения, а хотя бы приветственного кивка, подбадривающего взгляда, заискивали, искали протекции, не знали, как угодить, задаривали и задабривали, вдруг, будто сговорившись, разлетелись, как мотыльки по окончании веселья в душном летнем городском саду с погасшими фонарями, оставив его совсем одного, без поддержки, внимания, соболезнования и участия.

Но Куропаткин никогда не принадлежал к числу тех, кто мог уколоться взглядом и эмоциями на чужие слова. Тем более если эти слова кипели ядовитой злобой. Стойко держал удар, не запил горькую, не заболел и не умер.

Все, что с ним происходило после Русско-японской войны, можно назвать работой на собственное «я» с целью обелить запятнанную никак не по его вине репутацию.

Ну и, конечно, Алексей Николаевич бился за своего сына Алексея, воспитанника Пажеского корпуса, совсем еще юношу, 14 лет от роду; бился за его биографию, за его будущее, чтобы не надсмехались над ним и не тыкали пальцем, как в сына Стесселя.

Мифологему о том, что «сын за отца не отвечает», в России провозгласили много позднее. Жизнь намного сложнее глубокомысленных деклараций вождей. Отвратительное низвержение Куропаткина с полководческого пьедестала напрочь исключило потенциальную военную карьеру сына, вынужденного избрать для себя деятельное поприще, никоим образом не связанное с армейской службой.

Первый раз за долгую беспорочную жизнь и продолжительную безупречную службу Куропаткина приперли к стенке так, что он оказался вынужденным ОПРАВДЫВАТЬСЯ.

Причем оправдываться абсолютно перед всеми: самодержцем, великими князьями, правительством, двором, генералитетом, офицерским корпусом, подчиненными на воине, ветеранами, юнкерами и кадетами, армией в целом, российским обществом, семьей, знакомыми и близкими.

Перейти в категорию травленого волка тоже дорогого стоит.

Стыдливому молчанию, мольбе о пощаде и публичному покаянию, сопряженному с казавшейся уместной унизительной просьбой о вынесении царского и общественного оправдательного вердикта Алексей Николаевич предпочел глубокий, тщательно выверенный, основанный на безупречной фактуре, статистике и разборе боевых операций аналитический отчет о своей деятельности в качестве военного министра в предвоенный период, командующего Маньчжурской армией и главнокомандующего на Дальнем Востоке во время войны.

Работу над отчетом о Русско-японской войне генерал завершит в Шешурино 1 7 ноября 1906 года.

Отчет составил четыре объемных тома: в первом дан разбор оборонительной операции под Ляояном, во втором описана битва на реке Шахэ, а третий посвящен неудачному сражению под Мукденом.

Костяк первого тома по указанию Куропаткина был подготовлен еще в 1904 году по горячим следам в Полевом штабе главнокомандующего старшим адъютантом генерал-квартирмейстера Маньчжурской армии полковником генерального штаба Сергеем Петровичем Илинским и перед изданием существенного дополнен новыми материалами.

Второй том также по поручению Куропаткина составлен в Маньчжурии штаб-офицером управления Полевого штаба наместника на Дальнем Востоке полковником генерального штаба Леонидом Митрофановичем Болховитиновым. Разумеется, в окончательном редактировании первых двух томов, уточнении описательной и выводной частей, выравнивании итоговых формулировок Куропаткин принял самое деятельное участие.

Третий том исполнен Куропаткиным лично при помощи и. д. генерала для особых поручений при командующем 1-й Маньчжурской армией – полковника генерального штаба Николая Николаевича Сиверса и штаб-офицера для особых поручений при командующем 1-й Маньчжурской армией – подполковника Михаила Ивановича Гаврилицы, занимавшихся сбором статистических материалов, проверкой цифровых данных, составлением карт, схем и печатанием.

Четвертый том «Итоги войны» Куропаткин выполнил с помощью сотрудника Главного штаба Военного министерства – подполковника генерального штаба А.М. Крымова.

Делопроизводитель мобилизационного отделения Главного штаба, подполковник генерального штаба Александр Михайлович Крымов – выпускник Псковского кадетского корпуса и родного для Куропаткина Павловского военного училища. После окончания Николаевской Академии генерального штаба, отбыв двухлетнее цензовое командование ротой, Крымов принимал участие в войне с Японией в составе 4-го Сибирского армейского корпуса. Так что помощь в обработке и редактировании материалов со стороны столь компетентного и ответственного офицера оказалась для Алексея Николаевича как нельзя кстати.

Позднее Крымов рассказывал, что его поразило огромное количество дневников Куропаткина, в которых он повседневно с величайшей подробностью детально и скрупулезно описывал обстоятельства своей жизни и службы. Обращали на себя внимание пометки, сделанные на полях дневников рядом лиц, упомянутых автором дневниковых созерцаний: «Верно, подпись…». Оказалось, что Куропаткин, записав бывший с кем-то важный разговор, при следующей встрече просил это лицо подтвердить правильность записи на ее соответствие действительным событиям.

Между Куропаткиным и Крымовым сложились доверительные отношения. Конечно, несмотря на 23-летнюю разницу в возрасте, положении и заслугах, у них много общего: кадеты, выпускники Павловского училища, Академии Генштаба, причем оба ее окончили по первому разряду, участники недавней войны в Маньчжурии – уже только это невольно способствовало широкому обмену мнениями по волнующей общей проблематике, отвлеченным воспоминаниям о службе и учебе, в конечном итоге – установлению доверия и возможности неформального общения.

Совместная научная работа, пусть даже и на вспомогательном для Крымова уровне, – это не военная служба с неизменной предусмотренной и жестко регламентированной уставной субординацией, отношениями между генералом от инфантерии и подполковником. В науке, пусть даже военной, приказать невозможно, можно только попросить, причем предельно вежливо, убедить в чем-то, сделать своим сторонником, УЧАСТНИКОМ ПРОЦЕССА, исследовательской работы, показав ее важность, ценность и значимость. Крымов всегда отличался сложным, где-то даже дерзким характером, что для многих кадет является отличительной чертой. Но с Куропаткиным сработался и выполнил то, что от него требовалось, без взаимных нареканий.

Впоследствии Крымов станет умелым героическим и бесстрашным кавалерийским командиром, георгиевским кавалером и… не по чину и должности – ярым и непримиримым противником императора Николая, но никак не самодержавия, активным участником военно-масонской ложи во главе с членом Государственной думы А.И. Гучковым, движущей силой предательского заговора генералов, завершившегося принудительным отречением последнего русского царя от престола и крахом трехвековой Романовской империи.

Целью подготовки отчета о войне Куропаткин считает необходимость

«безотлагательно воспользоваться пережитым опытом, дабы, уяснив себе наши ошибки и изучив явленные нашими войсками слабые стороны, найти способы к правильному росту нашей армии в будущем в духовном и материальном отношениях».

Главное – в отчете о войне Куропаткин старается всячески избегать нелицеприятного и режущего слух, безжалостного, как обвинительный приговор, слова «ПОРАЖЕНИЕ».

Никакого посыпания головы пеплом.

Он четко и недвусмысленно дает формулировку своего видения итогов войны: «Сухопутная армия, выставленная Россией на Дальнем Востоке в 1904–1905 годах в срок, который был ей предоставлен для борьбы с Японией, не могла победить японцев».

Повторяя Клаузевица, автор напоминает ставший непреложной фундаментальной истиной закон, при котором

«войны для успешного их окончания должен вести “вооруженный народ”, а не армия. Поэтому все стороны жизни государства затрагиваются войной несравненно глубже, чем ранее».

Куропаткин выходит за рамки узконаправленного, сугубо военного академического анализа причин неудачных действий вооруженных сил в Маньчжурии, отмечая, что «у нас противоправительственная партия работала во вред правительству не только после войны, но и во время самой войны, затрудняя деятельность армии. Для этой партии поражение нашей армии было желательно, ибо давало надежду на подрыв престижа государства и смуту».

Куропаткин пишет о причинах, побудивших его взяться за подготовку отчета:

«Как в русской, так и в иностранной печати появилось много заметок, в которых командовавший Маньчжурской армией и впоследствии главнокомандующий обвинялся в недостатке настойчивости, упорства за время веденных им боев с японцами. Не имея фактических данных, критики рисовали работу таким образом, что победа уже склонялась не раз на нашу сторону, когда по неизвестным причинам отдавались распоряжения об отступлениях. Появились также заметки о “колебающемся” характере вождя наших войск на Дальнем Востоке, упоминалось о каких-то то отдаваемых, то отменяемых приказаниях. Все это с одних слов повторялось другими и наконец вылилось в очень определенную легенду о том, что Куропаткин помешал командующим армиями и корпусов разбить японцев. Три первые тома моего отчета дают ответ на главные из этих обвинений».

Обобщая изложенные в многочисленных критических публикациях в печати претензии к высшему руководству Вооруженных сил России, Куропаткин разделяет их на три группы:

1) армия не была достаточно подготовлена к войне с Японией;

2) представители военного ведомства не приняли мер к предотвращению войны;

3) руководители армии во время войны плохо распорядились имеющимися в их распоряжении силами и средствами.

I. Рассматривая обвинительный тезис оппонентов о недостаточной подготовке армии к войне, бывший военный министр подробно перечисляет исторические задачи, решенные российским военным ведомством на протяжении XVIII и XIX веков, главные из которых заключались в расширении границ империи на западном и южном направлениях с целью выхода державы к Балтийскому и Черному морям. На востоке в конце XIX века занята Маньчжурия, а порт Дальний и военно-морская база Порт-Артур обеспечили выход России к Тихому океану. Задача армии в Русско-японскую войну состояла в отражении нападения японцев с целью удержания занятого Россией положения на Дальнем Востоке.

Разбивая позицию оппонентов о том, что военное ведомство не приняло мер к предотвращению войны, Куропаткин приводит следующие факты:

«Уже с конца 1902 г. появились тревожные признаки возможного разрыва с Японией. Эти признаки были приняты во внимание Военным ведомством, и…. мероприятия, которые в пределах отпущенных нам денежных средств могли быть выполнены лишь в 1906 и 1907 гг., с отпуском дополнительных средств были выполнены в течение одного года.

В 1903 г., при сохранении полной надежды на поддержание мира, мы усилили наши войска на Дальнем Востоке еще на 38 батальонов. Кроме того, в том же году приступили к сформированию в Европейской России 32 батальонов, дабы, придав каждому из Восточно-Сибирских двухбатальонных стрелковых полков по третьему батальону, обратить все девять Восточно-Сибирских стрелковых бригад в девять Восточно-Сибирских стрелковых дивизий 12-батальонного состава. Обеспечение этих дивизий артиллерией и саперами велось по особому плану. Таким образом, 19 батальонов, которыми мы располагали в год Японо-китайской войны в Приамурском крае, мы обратили в 1903 г. в 108 стрелковых батальонов и 20 резервных. За ними в резерве в Сибирском округе стояло 40 резервных батальонов. Итого, наши сибирские владения в 1903 г. уже должны были получить армию в 168 батальонов пехоты, обеспеченную и другими родами оружия.

Независимо от быстрого увеличения войск на Дальнем Востоке в период 1896–1903 гг., в то же время образовывались там склады разного рода запасов и спешно укреплялись Владивосток и Порт-Артур. В короткое время во Владивосток и Порт-Артур было доставлено… свыше одной тысячи орудий.

Таким образом… Военное ведомство… создало… в Приамурском крае армию, развернутую… в четыре Сибирских корпуса и две дивизии в некорпусной организации. Армия эта и приняла на себя первые удары японских войск».

Куропаткин отдает должное военно-топографической разведке: «К началу военных действий прекрасные двухверстные карты всего пространства от Ляояна к югу были закончены, отпечатаны и розданы в войсках. К северу от Ляояна карты были совершенно недостаточные. Благодаря огромной и самоотверженной работе значительной части офицеров генерального штаба в период 1900–1903 гг. составлено было обширное военно-статистическое описание Маньчжурии. Труд этот принес весьма большие услуги нашей армии».

Кровоточащей, незаживающей раной для государства и русского общества оставалась героическая оборона и позорная сдача Порт-Артура.

В отчете о войне Куропаткин подробно остановится на мерах по укреплению военно-морской крепости:

«Сколько же неосновательных упреков сделано на Военное ведомство за недостаточную силу укреплений Порт-Артура. Между тем и по созданию этой крепости Военному ведомству пришлось преодолеть огромные трудности и располагать весьма недостаточным временем. Необходимо при оценке сил Порт-Артура принять во внимание, что мы Заняли Порт-Артур только в начале 1897 г. и что в 1898 и 1899 гг. мы могли возвести только весьма слабые, временные береговые укрепления.

…для производства обширных крепостных работ мы располагали только тремя годами – 1901–1903. В этот короткий срок сделано очень много, если принять во внимание, что значительную часть работ приходилось вести в скалистом грунте.

С артиллерийским вооружением дело не могло идти быстрее. По определению табели вооружения, надо было заказать орудия, а заказы береговых орудий выполнялись крайне медленно… В ожидании исполнения заказа новых орудий мы обирали существующие крепости, чтобы создать в Порт-Артуре сильную артиллерию в несколько сот орудий, и создали ее.

При всех этих трудностях в четыре года (1899,1901–1903) мы создали крепость настолько сильную, что береговое ее вооружение держало весь японский флот на почтительном расстоянии, а сухопутная оборона выдержала сильное боевое испытание при самых невыгодных условиях…

Порт-Артур пал только почти через ^г°3 после открытия военных действий, и то преждевременно».

Одной из причин отсутствия столь желаемого быстродостижимого результата на войне Куропаткин считает транспортно-логистическую проблему – удаленность Дальневосточного театра военных действий от сосредоточенных в европейской части России резервов и недопустимо низкая пропускная способность Транссибирской железнодорожной магистрали не позволили в короткое время создать на угрожающем направлении превосходящую противника группировку сухопутных войск.

Куропаткин отмечает:

«Мы именно и были в таком опасном положении. Начав войну с 3–4 парами воинских поездов в сутки, мы не могли ни укомплектовать, ни подкреплять своевременно в должной степени наши передовые войска. Если бы мы располагали первоначально хотя бы 8 парами воинских поездов и могли бы их быстро довести до 12 пар, то под Аяояном и Мукденом мы имели бы двойные силы против тех, которыми располагали в действительности. Исход боев был бы, очевидно, другой…».

Еще одна причина незавершенной до закономерного логического конца войны – катастрофическая, турбулентная внутриполитическая обстановка в охваченной мятежами, восстаниями, террористическим актами стране, сложившаяся во многом благодаря проявившейся НЕМОЩИ министерства внутренних дел, привыкшего в тени конспиративных квартир принимать агентурные сообщения, повсеместно использовать провокационные методы работы, поощрять преступления внедренных в оппозиционные партии спецагентов, подглядывать и наушничать, интриговать, но никак не ДЕЙСТВОВАТЬ против революционеров решительно и бескомпромиссно.

Куропаткин с горечью пишет:

«К сентябрю 1905 года мы, наконец, собрали миллионную армию, вполне готовую начать вторую кампанию, и на этот раз с силами и средствами, обеспечивающими нам успех: прибыли пулеметы, гаубицы, снаряды, патроны, полевые железные дороги, беспроволочные телеграфы, запасы технических сил и средств и пр. Командный состав был освежен…

Чудо совершилось, но уже было поздно. Внутренние дела России, в коих Военное ведомство не могло быть ответственно, послужили причиной прекращения войны в то время, когда, в сущности, решительные военные действия только должны были начаться».

Жестко и нелицеприятно ПРОШЕЛСЯ Куропаткин и по заклятому «другу» своему, попортившему столько генеральской крови, слишком много бравшему на себя экс-министру финансов Витте:

«Ограничивайся министр финансов лишь ролью собирателя средств для удовлетворения всех государственных нужд, не могло бы и возникнуть предположение, что собираемые им средства расходовались несообразно важности государственных нужд, ибо определение важности этих нужд исходило бы не от него лично. Но в действительности наши финансовые дела сложились так, что министр финансов оказался не только собирателем денежных средств, но и их главным расходчиком…

По Министерству путей сообщения он проектировал, строил и управлял огромной линией Восточно-Китайской железной дороги, по военному – организовал и командовал двумя корпусами войск, одним – пограничной стражи, другим – охранной стражи Восточно-Китайской железной дороги…

По Морскому ведомству он организовал и ведал торговым флотом на Великом океане и речными судами, носившими вооружение.

По ведомству народного просвещения он организовал высшие технические заведения.

По ведомствам внутренних дел и земледелия он имел высшее управление так называемой полосой отчуждения Восточно-Китайской железной дороги, строил города, поселки, решал вопросы землеустройства и землепользования.

По ведомству иностранных дел вел переговоры с высшими представителями китайской администрации, заключал договоры, имел своих коммерческих и одновременно дипломатических агентов в разных пунктах Китая, Кореи…

При такой деятельности, по русской пословице “своя рубашка ближе к телу”, ассигнования на предприятия, коими ведал министр финансов, производились шире, чем по соответствующим отделам других министерств… в ущерб удовлетворения насущных нужд всех ведомств…, настоятельные нужды по обороне государства оставались неудовлетворенными…».

Завершая блок отчета, посвященный подготовке к войне с Японией, Куропаткин резюмирует: «Для меня несомненно, что будущий историк, приняв во внимание колоссальные расстояния от центра России, с уважением остановится на достигнутых Военным ведомством результатах по усилению нашего военного положения на Дальнем Востоке в период 1895–1903 годов. При существовавших денежных отпусках эта работа была произведена в значительной степени в ущерб нашей боевой готовности на других границах нашей родины».

II. В отчете Куропаткина отдельная глава посвящена теме «что было исполнено военным министром, чтобы избежать разрыва с Японией».

Характеризуя оперативную обстановку на Дальнем Востоке, сложившуюся в начале XX века, Куропаткин отметит: «К нам недоверчиво, почти враждебно относился Китай, явно враждебно – Япония, недоверчиво – все прочие державы».

Наличие КВЖД, проведенной по китайской территории, вопреки мнению представителя военного ведомства в Приамурье генерала Духовского, требовало, по словам Куропаткина, «чтобы в той или другой форме мы получили право контроля и распорядка в Северной Маньчжурии. Без достижения сего проведенная железная дорога, оставаясь недостаточно безопасной, могла послужить нам во вред, ибо увеличивала все невыгоды нашей пограничной черты, делающей между Забайкальем и Уссурийским краем большой выгиб к северу».

Как пишет Куропаткин, Военное министерство, Главный штаб и он лично считали достаточным ограничиться оккупацией Северной Маньчжурии, не продвигая войска далее на юг и в особенности – на восток, в направлении китайско-корейской границы. Мнение военных, детально знавших соотношение сил русской и японской армий, военно-морских флотов держав на Тихоокеанском морском театре военных действий и потому опасавшихся возможных осложнений с Японией из-за Кореи, не хотевших ни большой, ни «малой победоносной» войны со Страной восходящего солнца, неоднократно докладывалось императору.

В качестве доказательства своей позиции Куропаткин в отчете частично воспроизводит содержание своей записки по Маньчжурскому вопросу, направленной царю в октябре 1903 года:

«Не соприкасаясь с границей Кореи, не занимая нашими гарнизонами местности между железной дорогой и корейской границей, мы действительно убедим японцев, что не имеем намерения, вслед за Маньчжурией, завладеть и Кореей. Тогда и японцы, вероятно, ограничатся развитием в Корее своей деятельности без оккупации страны войсками. Тогда Япония не приступит к значительному увеличению своих сил и не втянет и нас в тяжелую необходимость все усиливать свои войска на Дальнем Востоке и даже без войны нести тяжелое бремя вооруженного мира».

Однако высшее руководство страны в лице самодержца и его ближайшего окружения в лице Безобразова и Витте, при определении политики в Маньчжурии и Корее мнение армейского генералитета нередко игнорировали.

Куропаткин пишет:

«Командующий войсками Приамурского военного округа и приамурский генерал-губернатор не привлекались даже к обсуждению, не только к решению самых важных вопросов на Дальнем Востоке.

…министр финансов ведал в 1903 году на Дальнем Востоке железными дорогами, корпусом войск, флотилией коммерческой, несколькими вооруженными судами, портом Дальний, Русско-Китайским банком.

Одновременно Безобразов с компанией развивал свои предприятия в Маньчжурии и Корее, раздувая всеми способами предприятие в Северной Корее на р. Ялу…, продолжение авантюры Безобразова и Комп, в Корее грозило разрывом».

Куропаткин делает выводы:

«Все, касающееся Японии, ее вооруженных сил и ее Задач на Дальнем Востоке, все, что мне пришлось видеть и изучать, приводило меня к Заключению о необходимости прийти к мирному соглашению с нею и сделать даже большие и, на первый взгляд, обидные уступки национальному нашему самолюбию, лишь бы избежать войны с нею».

Подводя итог своим довоенным миротворческим усилиям, снимая с себя обвинения в нежелании сохранить добрые отношения с Японией и отсутствии должных мер по предотвращению войны, Куропаткин, называя себя «убежденным противником активной деятельности в Азии», формулирует заключение:

1. «Сознавая всю нашу неготовность на западной границе и принимая в расчет неотложную необходимость расходования наших средств на внутреннее устроение России, я считал разрыв с Японией бедствием для России и работал в мере сил своих, чтобы предотвратить этот разрыв. Став за долгую службу в Азии сторонником соглашения в Азии с Англией, я был уверен в полной возможности вполне мирного разграничения сфер влияния на Дальнем Востоке между Россией и Японией.

2. Я считаю ошибочным для России шагом проведение Сибирской магистрали через Маньчжурию. Решение это было принято без моего участия (я был во время этого решения начальником Закаспийской области) и противно мнению представителя Военного ведомства на Дальнем Востоке – генерала Духовского.

3. Занятие Порт-Артура произошло до вступления моего в управление министерством и без моего участия. Этот шаг России я считаю не только ошибочным, но и роковым. Приобретя преждевременно крайне неудобный выход к Великому океану, мы нарушили этим шагом добросогласие с Китаем и, главное, поставили Японию в число своих врагов.

4. Я все время был противником лесного предприятия на Ялу, предвидя, что эта авантюра угрожает нам разрывом с Японией, и принимал все меры, дабы этому предприятию было придано только исключительно коммерческое значение или таковое вовсе прекращено.

5. По отношению к маньчжурскому вопросу я резко разграничивал значение для нас Северной Маньчжурии и Южной Маньчжурии. Я считал необходимым возможно быстрее очистить от наших войск Южную Маньчжурию и Северную Маньчжурию (в том числе города Гирин и Цицикар). Но после восстания 1900 года я признавал необходимым удержать на самой железной дороге в Харбине как резерв войскам пограничной стражи лишь небольшой отряд в 2–4 батальона, 1 батарею и 1 сотню казаков.

6. Когда наше положение на Дальнем Востоке усложнилось и явилась опасность разрыва с Японией, я предложил, чтобы устранить войну с Японией, решительную меру – признать несвоевременным наш выход к Тихому океану, возвратить Китаю Квантун с Порт-Артуром и продать им южную ветвь Восточно-Китайской железной дороги.

Возвратившийся из Японии генерал-адъютант Данилов передал мне, что на прощальном обеде японский военный министр генерал Тераучи завил, что он и генерал Куропаткин сделали все, что только было в их силах, чтобы избежать войны».

Здесь уместно упомянуть об источнике информации о благодарном отзыве японского императорского министра.

Генерал-лейтенант Владимир Николаевич Данилов под командованием Куропаткина воевал в Маньчжурии в должности командира бригады и начальника 6-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, пользовался большой любовью и уважением в войсках, заслужив такое отношение выдающейся храбростью в боях, заботой об офицерах и нижних чинах. С осени 1905 по весну 1906 года он руководил эвакуацией русских пленных из Японии, где плотно контактировал с высшими чинами японского военного ведомства.

До конца дней оставался одним из немногих генералов свиты, не побоявшимся сохранить добрые отношения с пребывающим в опале Куропаткиным.

III. Главное для полководца – непрерывное познание противника.

Полных и достоверных сведений о японской армии как до начала активных боевых действий, так и в основной период войны в Маньчжурии генералу Куропаткину и его Полевому штабу добыть так и не удалось по причинам субъективным – подвела стратегическая разведка и предвзятая, основанная на недооценке противника, аналитика Главного штаба. Тем не менее седьмая глава отчета «Причины успехов японцев в войне с нами» ценность представляет исключительную как образцовый пример детального послевоенного разбора сильных и слабых сторон вооруженных сил противоборствующего государства.

Куропаткин отмечает достаточный, соответствующий передовым европейским вооруженным силам количественный и качественный уровень японской сухопутной армии, организованной по современному германскому образцу при непосредственном участии инструкторов из числа офицеров немецкого Генерального штаба.

Куропаткин объясняет наращивание мощи японской армии так:

«После войны с Китаем в 1894–1895 гг. Япония, главным образом за счет контрибуций с Китая, в течение семи лет почти удвоила свои вооруженные силы. Кажется, уплата Китаем Японии денег произведена при нашем посредстве».

Всё в фирменном стиле российского внешнеполитического ведомства-дружески придавили на соседний Китай и тем самым прямо способствовали опережающему наполнению японского военного бюджета, получив менее чем через десять лет в непримиримые противники оснащенную по последнему слову техники армию и флот.

Как одну из основных причин затянувшейся войны Куропаткин выделяет просчеты разведывательного подразделения Главного штаба в оценке мобилизационных возможностей противника: «…по расчетам нашего Главного штаба, основанным на работах наших военных агентов в Японии, общий запас людей в постоянной и территориальной армиях и для запасных войск, которым могла располагать Япония, составлял лишь четыреста с небольшим тысяч человек».

В то же время последние послевоенные расчеты, основанные на японских источниках, показывают «общую численность войск разных категорий, выставленных японцами против нас, свыше одного миллиона пятисот тысяч человек. Такое число бойцов выше чем в три раза превосходило предположение Главного штаба».

Поверхностная оценка разведчиков-аналитиков Главного штаба касалась и других составляющих военной машины империи микадо: оперативно-тактического почерка применения японской пехоты и кавалерии, их вооружения, боевой готовности и морального духа, «в особенности ошибочными оказались… выводы относительно неудовлетворенности японской артиллерии и подготовки к боевому командованию высших начальников…; японцы имели значительное преимущество… в горной артиллерии, в пулеметах, в обилии взрывчатых веществ, средств защиты и поражения (проволока, мины, ручные гранаты).

Организация японских войск, снаряжение их и обозы были более приспособлены к местному театру военных действий, чем у нас. Японцы располагали значительно большим, чем у нас, числом саперных частей. Выучка японских войск способствовала развитию в них инициативы и самостоятельности».