Текст книги "История церкви, рассказанная просто и понятно"
![](/books_files/covers/thumbs_240/istoriya-cerkvi-rasskazannaya-prosto-i-ponyatno-207000.jpg)
Автор книги: Брюс Шелли
Жанр: Зарубежная эзотерическая и религиозная литература, Религия
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
11. Иммануил!
Христос в символах веры
На склонах горы Хермон Иисус однажды спросил учеников: «За кого люди почитают Меня?» Те сказали, что большинство связывает его с пророками Израиля. Тогда он спросил их снова: «А вы за кого почитаете Меня?» Петр ответил: «Ты – Христос, Сын Бога живого».
Люди давали тысячи ответов на вопрос Иисуса. Иные говорят: «Он необычный иудейский раввин, проповедующий царство любви». Другие отвечают: «Нет, он революционер, чья главная цель – сбросить тираническое иго Рима». Третьи все еще уверяют: «Он – обманутый мечтатель, стремившийся к тому, чтобы Бог вошел в историю и установил на земле справедливость».
Какими бы ни были взгляды людей, Церковь на протяжении столетий вместе с Петром исповедовала Иисуса Христа Мессией, Сыном Бога живого. Он – не просто предмет для христианского изучения; он – нечто большее, он – объект богослужения христиан. Теологи называют эту тайну воплощением Бога. Гимнографы восхваляют достоинства «Иммануила»: это имя означает «С нами Бог».
В эру имперской Церкви, когда императоры торопили пастырей сформулировать Символ, точно выражавший христианскую веру, Церковь начала говорить о Богочеловеке. В 451 году общий Собор в Халкидоне, бывшем недалеко от Константинополя, утвердил, что Иисус Христос был «совершенный по Божеству и совершенный по человечеству, истинный Бог и истинный Человек… познаваемый в двух природах неслиянно, неизменно, нераздельно, неразлучно… свойства каждой из двух природ соединяются в одном лице…»
Большинство христиан в Римско-Католической Церкви, Восточной Православной Церкви и протестантских церквях по сей день считает эту формулировку ортодоксальной христианской верой. К сожалению, так не считают некоторые христиане в Египте, Сирии и Индии. Причины их несогласия лежат в попытках V века ясно говорить о явлении Христа и обо всем, что с ним свершилось. Но как возникли формулировки классической доктрины о воплощении? Что оно означает?
И Слово стало плотью
Эту область богословия мы называем христологией, ведь в ней поставлен вопрос: «Кем был Иисус Христос?» Как были связаны божественная и человеческая жизни в этой уникальной личности, Спасителе христиан?
Само существование этого вопроса неимоверно важно для жизни Церкви. Насколько мне известно, в исламе нет мухаммедологии, а в буддизме нет буддологии. Спор в истории христианства – это памятник, и причина его появления – уникальность того Единого, кого христиане называют Сыном Божьим.
Имперская эра не создала вопрос о воплощении – в ней просто велись о нем споры. Тайна Богочеловека была главной в христианском богослужении еще до того, как заняла центральное место в христианском мышлении. «Глубинный инстинкт, – однажды сказал выпускникам Кембриджа Джон Уэйл, – всегда говорил Церкви о том, что в нашем ораторском искусстве самое безопасное в касательстве тайны Христа – это восхваление. Живая Церковь – это поющая Церковь, это Церковь, совершающая служение, а не школа, в которой все как один держатся правильных доктрин».
Уэйл имел в виду то, что в самых драгоценных гимнах Церкви Христос всегда представал как объект почитания. Бьющийся пульс христианской жизни мы найдем не в церковном вероучении, но в церковной музыке.
Впрочем, религиозному познанию еще предстоит немалая задача, поскольку Бог во плоти – это не просто христианское чувство, это реальность христиан. Апостолы говорили об «образе Бога невидимого», о «Слове, ставшем плотью», и об «Агнце, закланном от создания мира». Во II и III веках верующие отвергли учение эбионитов и гностицизм, ибо те были слишком сильным искажением этой истины.
В IV и V веках споры о смысле воплощения не были нацелены на объяснение Христа. Эти христиане знали, что к Иисусу Христу неприменимы любые объяснения, поскольку он не вмещается ни в одну категорию. Он уникален. Великое достоинство символов веры в том, что они оставили тайну в неприкосновенности.
Впрочем, неудивительно, что человеческий разум восстает против символов веры из Никеи и Халкидона. Подобную реакцию видел любой профессор, пытавшийся устроить христологические споры на лекции для семинаристов-первокурсников. Но, как некогда указал Чарльз Уильямс, это восстание «несозревшей впечатлительности». Оно естественно.
А церковные Соборы, как кажется, выходят за грань того, что можно почувствовать. И в итоге мы получаем незрелую и романтическую приверженность – да, нам близок «простой Иисус; духовный гений; иудейский рабочий-интернационалист широких взглядов; Иисус “полевых лилий” и “малых птиц, не падающих на землю без воли Божьей”». Но, как сказал Уильямс, подобное не служит вере. А христианская идея изначально строилась на вере в то, что в Иисусе Христе встретились небо и земля, человек и Бог.
Христиане прежних эпох глубоко чувствовали эту реальность. Они знали, что обязательство быть разумным – нравственное по сути. И им требовалась формулировка, способная соотнести человеческую жизнь с божественной жизнью Иисуса Христа.
В ранней Церкви две знаменитых богословских школы предложили совершенно разные акценты при толковании того, что значит «И Слово стало плотью» (Ин 1:14). Одна из них была в Александрии, другая – в Антиохии. Александрийцы делали акцент на том, как божественное Слово приняло человеческую плоть (человеческую природу в общем). Антиохийцы – на том, как божественное Слово соединилось с человеком по имени Иисус. Риск для александрийцев состоял в том, что они слишком сильно заостряли внимание на союзе божественного и человеческого, и при этом человеческая природа Иисуса затмевалась его божественностью. Антиохийцы рисковали тем, что могли недооценить союз божественного и человеческого в Иисусе и оставить его божественность в тени его человеческой природы.
В ранние эпохи главным глашатаем Александрии был Ориген, который, говоря об Иисусе Христе, создал термин Богочеловек. На основе идей Платона, знаменитого греческого философа, Ориген развил глубокий, страстный мистицизм, в центре которого было божественное Слово (Логос). Средоточием его идей была мысль о том, что во Христе состоялась идеальная встреча Бога и человечества и что христиане должны стремиться ей подражать.
Христиане развили эту мистическую идею. Один из отцов-каппадокийцев, Григорий Нисский, учил, что во Христе Логос – единая божественная личность, – соединил в себе божественную и человеческую природу. Обе природы существовали сами по себе, отличные друг от друга, и все же они не были разделены, и при этом их атрибуты могли взаимно заменять друг друга.
Антиохийская богословская школа, как правило, толковала Священное Писание более прямо и исторически. Главные духовные наставники, бывшие сторонниками такого взгляда, делали акцент на человеческой личности, представшей в Евангелиях. Они нашли спасительную добродетель в примере и достижениях Иисуса. Во Христе человеческая воля, которая в иных людях свободно оборачивалась ко греху, проявила себя послушной и победоносной.
И потому антиохийские богословы привлекали внимание к явной человеческой природе Христа. Как объясняет Дэвид Райт, союз тела и души никоим образом не влияет на завершенность и нормальность человеческой природы. После того как Слово стало плотью, две природы оставались различны. В учении антиохийцев они могли легко показаться двумя сущностями, Богом и человеком, Сыном Божьим и сыном Марии, скорее сцепленными или связанными, а не соединенными в личностях. Как сосуд, в котором обитало Слово, Иисус походил на пророков и апостолов, за исключением того, что обладал совершенной полнотой благодати и власти. Как выразился один богослов, Слово обитало в человеке Иисусе как в храме.
Спор о значении явления Христа и случившихся с ним событий бушевал на протяжении поколений отчасти потому, что на кону было политическое влияние. При Феодосии христианство обрело статус официальной религии империи, и во главе Церкви встали несколько мощных фигур. Епископы в главных имперских городах – а это были Рим, Константинополь, Александрия и Антиохия, – считались верховными и получили имя патриархов. И вот, в IV–V столетиях четверо владетельных патриархов пытались расширить авторитет и власть своих духовных учреждений.
Если говорить в общем, Александрия и Рим поддерживали друг друга, а Антиохия скорее склонялась к союзу с Константинополем. Со стороны Александрии это отражало ту ревность, которую испытывал гордый и древний город при расцвете новой столицы на Востоке. Да и Рим, пусть он и довольствовался расширением влияния на западные имперские доминионы, не особо радовался возрастающей надменности восточного «нового Рима». И кроме того, Антиохия и Александрия на Востоке порой резко конфликтовали. И пускай Антиохия не могла обрести превосходство, она предпочитала наблюдать за тем, как оно уходит к Церкви в новой столице, а не к ее стародавнему сопернику на нильских берегах.
Главные ереси об Иисусе
В такой атмосфере и тянулись христологические споры – где-то дольше столетия. Они были главной страстью восточных церквей. А в период с 350 по 450 год возникли ереси, и каждая из них заставляла церкви еще точнее прояснять ответ на вопрос: «Кто есть Иисус Христос?»
Первый возникший и отвергнутый взгляд был связан с пастырем из Лаодикии по имени Аполлинарий, более молодым другом Афанасия. Споря с учением антиохийцев, Аполлинарий подумал: а что, если подойти к вопросу, как сказали бы мы, психологически? Он чувствовал, что человеческая природа охватывала тело и душу. Впрочем, в воплощении божественное Слово (Логос), согласно Аполлинарию, заменило одушевленную и разумную душу в человеческом теле, создав «единство природы» между Словом и его телом. Человечество, считал Аполлинарий, было сферой, а не орудием спасения. А значит, можно говорить о «единой воплощенной природе божественного Слова». Здесь был александрийский акцент на божественности Христа, но божественную природу Христа представляло только тело.
Возражения появились быстро. Разве в Евангелиях Иисус не изображен как совершенный и истинный человек? И если Слово заменило разумную душу, свойственную человеческой природе с ее властью выбора и греха, возможно ли в полной мере искупить человека? Как без полного единства с человечеством Слово могло даровать спасение человечеству? Как сказал Григорий Назианзин: «Того, что не принято, нельзя и уврачевать».
В этой обстановке критики Второй Вселенский Собор, проведенный в Константинополе в 381 году, решительно запретил учение Аполлинария. Оно просто не было адекватным описанием воплощения.
Вторая ересь была связана с именем Нестория. Несторий был знаменитым проповедником в Антиохии, а в 428 году император сделал его епископом Константинопольским. Имперская столица дала Несторию трибуну. С нее он пытался защитить взгляды своего духовного наставника Феодора, епископа Мопсуестии, города неподалеку от Антиохии. Как и его наставник, Несторий отвергал распространенное именование Марии как «Богородицы, Матери Божьей».
Отвергнув эту фразу, Несторий представил все так, что стало казаться, будто он видит во Христе соединение двух Лиц. Он не отрицал божественности Христа, но, сделав акцент на реальности и цельности человеческой природы Спасителя, изобразил отношение двух природ в терминах нравственного соединения или слияния воль, а не единства сущностей. Нет, он никогда не разделял Христа на двоих сыновей – Сына Божьего и сына Марии. Но он отказывался приписать божественной природе человеческие деяния и страдания человека по имени Иисус. Однажды он сказал: «Я разделяю природы, но соединяю почитание». И он настаивал на том, что назвать Марию «Богородицей» – это все равно что объявить, будто божественная природа могла родиться от женщины или будто Богу могло быть три дня от роду.
Как оказалось, Нестория осудили в большей степени по политическим причинам, а не из-за расхождений с доктринами. В Константинополе велись «большие игры», и епископа вскоре возненавидели за нападки на иудеев и еретиков. Он крайне быстро навлек на себя враждебность Кирилла, патриарха Александрийского (412–444). Кирилл был признанным проповедником и богословом, но при этом беспощадным в спорах. Учение Нестория его особенно тревожило, и он пришел в ярость, когда Несторий прислушался к жалобам некоего александрийского клирика, на которого Кирилл наложил епитимью.
И в конце 428 года Кирилл открыто выступил против Нестория, выдвинул обвинения и оклеветал его в Риме. А еще прежде Несторий радушно приветствовал неких изгнанников из Рима, отчего очень печалился патриарх (папа) Целестин.
Когда император Феодосий II, прежний сторонник Нестория, созвал Вселенский Собор в Эфесе (431), Кирилл сместил Нестория еще до того, как из Сирии успели прибыть приверженцы последнего. Сирийцы прибыли под предводительством Иоанна, патриарха Антиохийского, осудили Кирилла и его последователей, но потом появились римские легаты – и одобрили уже действия Кирилла. Все это пропахло политикой. Уиллистон Уокер, американский историк Церкви, назвал этот Собор «одним из самых отвратительных Соборов в церковной истории».
Феодосий II уступил под давлением и выслал Нестория из столицы. Тот умер примерно в 450 году, в изгнании, в Египте. Впрочем, большая часть его последователей отказалась принять отлучение епископа. До сих пор остается неясным, до какой степени еретическими были его учения – и в сколь великой мере он пал жертвой непонимания и недоразумений.
Последователи Нестория скрылись в Персии и основали там несторианскую церковь, вскоре ставшую очень активной. Явный акцент на монашеской жизни, примечательное богословие и впечатляющая миссионерская деятельность свидетельствуют о ее силе. Ее миссионеры проникли в Малабар, Индию и Туркестан, а в период между 780 и 823 годами даже добрались до Тибета и Центрального Китая. В начале XIV века несторианская церковь в Центральной Азии насчитывала десять крупных церквей и многочисленное духовенство из местных. К сожалению, во время кровавого гонения, устроенного мусульманским завоевателем Тамерланом в 1380 году, эту миссию уничтожили.
Сегодня несторианская церковь на Ближнем Востоке и в Индии все еще насчитывает около 80 тысяч человек, а в Америке несториан 25 тысяч.
В своей автобиографии Несторий настаивал на том, что противился термину «Богородица» не потому, будто отвергал божественную природу Христа, но ради акцента на том, что Иисус родился как истинно человеческая сущность, обладавшая телом и душой. Его беспокойства имели под собой основание. И тем не менее, пусть даже и несправедливо, Церковь приписала Несторию неспособность увидеть божественную и человеческую природу как истинно единые.
Некоторые из недавних трактовок Христа расцениваются как несторианские. Они говорят: если Несторий верил в то, что только сила воли человека по имени Иисус держала его в нравственном и добровольном союзе с божественным Словом, тогда разница между христианами и самим Христом – только в степени. Иисус внимал Богу сильнее и был более покорен Ему, нежели мы. А Иисус не был божественным – а был лишь возвышенным образом того, как близко может человек подойти к Богу. Иисус – это человеческий пример для подражания, но не божественный Спаситель.
Печально, но некоторые евангелики колеблются и допускают ту же самую ошибку в доктрине. Они ищут Иисуса как ролевую модель для самопомощи и не обращают внимания на судьбоносное преображение, которое дает Иммануил – Бог, пребывающий с нами.
Пределы истины
Вскоре после Эфесского Собора (431) появилась третья ересь. Евтихий, духовный предводитель монастыря, расположенного неподалеку от Константинополя, выступил защитником идеи одной природы во Христе (монофизитство). Евтихий сочетал две природы так тесно, что казалось, будто человеческая полностью поглощена божественной. Подобно тому как «капля меда, упав в море, растворяется в нем», так и во Христе человеческая природа утрачена в божественной. Так Евтихий отвергал главную предпосылку тайны Христа и его миссию как Спасителя и Искупителя – и вся христианская доктрина искупления оказалась в опасности.
Флавиан, патриарх Константинопольский, призвал Евтихия на суд Синода и, когда Евтихий отказался покаяться, осудил его как еретика. Впрочем, Евтихий нашел поддержку у Диоскора, патриарха Александрийского, последователя идей Кирилла. По просьбе Диоскора император Феодосий II снова созвал имперский Собор в Эфесе (449), и тот, пусть и не признанный Церковью, прошел под предводительством Диоскора и восстановил Евтихия в правах. Папа Лев I (440–461) назвал его «Разбойничьим Собором» – и, поддержав патриарха Константинопольского, обратился к императору с просьбой о новом Соборе. Просьбу удовлетворил уже преемник Феодосия, император Маркиан (450–457), и в 451 году был созван Четвертый Вселенский Собор в Халкидоне.
В этом городе, недалеко от Константинополя, примерно четыре сотни епископов осудили Диоскора за «Разбойничий Собор». А потом собрание отцов, пусть и неохотно, дополнило формулировку Никейского Собора:
Все мы единогласно учим, что Господь наш Иисус Христос есть один и тот же Сын, один и тот же совершенный по Божеству и совершенный по человечеству, истинный Бог и истинный Человек… познаваемый в двух природах неслиянно, неизменно, нераздельно, неразлучно; различие Его природ никогда не исчезает от их соединения, но свойства каждой из двух природ соединяются в одном лице…
Так Церковь, выступив против Ария, утвердила, что Иисус был истинным Богом, а выступив против Аполлинария – то, что Иисус был истинным человеком. Вопреки Евтихию Церковь исповедала, что две природы Иисуса Христа, божественная и человеческая, не изменялись ни во что иное, а вопреки Несторию – то, что Иисус был единой и нераздельной личностью.
С того времени и в дальнейшем большинство христиан в католичестве, протестантизме и православии расценивало решения Халкидонского Собора как основу доктрины о спасении и об уникальном Богочеловеке, Иисусе Христе.
![](i_008.jpg)
Впрочем, многие христиане на Ближнем Востоке отвергли решения Собора. Они сочли, что вместо двух природ, божественной и человеческой, соединившихся и создавших единую личность Иисуса Христа, он обладал только одной природой, в которой божественная и человеческая жизнь были неразличимы. Это учение о монофизитстве («одна природа») внесло немалый вклад в разрыв монофизитских церквей с восточным православием. И когда в отдаленных областях Восточной Римской империи ослабла византийская мощь, монофизитская доктрина породила Коптскую Церковь – ныне самое крупное объединение христиан в Египте, – родственную ей Эфиопскую Церковь, а также так называемую Сиро-Яковитскую Церковь, большинство последователей которой в наши дни живут в Южной Индии.
Халкидонский Собор не решил проблему того, как божественная природа может соединиться с человеческой в единой личности. На уровне человеческого понимания эта проблема просто противится объяснению. Библия считает явление Христа абсолютно уникальным событием. Но достоинство формулировки Халкидонского Собора в том, что она установила границы. Именно на этом Соборе была возведена ограда и прозвучала мысль: «В этих пределах лежит тайна Богочеловека». Полторы тысячи лет спустя после того, как произошло явление Христа, нам, возможно, потребуется объяснить это доступнее. Но мы не осмелимся сказать меньше, чем Церковь сказала в те далекие дни.
Рекомендации к дальнейшему прочтению
Bevan, Edwyn. Christianity. New York: Henry Holt & Co., 1932.
*Ferguson, Everett. Church History, Volume I: From Christ to Pre-Reformation. Grand Rapids: Zondervan, 2005.
Hardy, Edward R., ed. Christology of the Later Fathers. Philadelphia: The Westminster Press, 1954.
Kelly, J. N. D. Early Christian Doctrines, 5th ed. New York: Harper, 1978. Continuum, 2000.
Prestige, G. L. Fathers and Heretics. London: S.P.C.K., 1963.
Wand, J. W. C. Four Great Heresies. London: A. R. Mowbray, 1955.
12. Изгнанники из жизни
Зарождение монашества
Однажды ночью, в начале IV столетия Антоний, почитаемый египетский монах, стоял в пустыне, погруженный в горячую молитву. И сатана, созвав диких зверей со всей округи, наслал их на Антония. И когда те обступили его со всех сторон…
И с угрозой во взглядах уже готовы были наброситься на него, он смело взглянул на них и сказал им: «Если дана вам власть надо мною от Господа, подходите, не мешкайте, ибо я готов встретить вас. Но если вы изготовились и пришли по велению сатаны, убирайтесь немедля обратно в места свои, ибо я раб Иисуса Победителя». И как только святой произнес эти слова, сатана был Именем Христовым тут же изгнан прочь, точно воробей, завидевший ястреба.
Так создаются идеалы. Эти слова взяты из «Жития святого Антония», созданного Афанасием, но столь же велик и образ тысяч проповедников праведности, живших в IV столетии.
Примером христианина больше не был храбрый епископ, брошенный к диким зверям на римскую арену. Теперь это был одинокий отшельник, бросающий вызов дьяволу в покинутой всеми египетской пустыне. Мораль сцены была ясна, точно у голливудского вестерна, снятого в Додж-Сити: был Христос и был сатана, и они сражались за душу человека.
Нам в наши дни не до конца ясно, как именно воспринимать монахов. Большинство склоняется к взглядам Эдварда Гиббона, поднимавшего на смех «несчастных изгнанников из жизни общества, побуждаемых темным и безжалостным гением религиозного предрассудка». Зачем кому-то желать отказа от секса? И если в наше время и есть аксиома, она звучит так: хорошая жизнь – это просторный дом с кучей наворотов, облегчающих труд.
Даже христиане – католики и протестанты – расходятся в доводах «за» и «против» монашества. Римокатолики уверяют, что Церковь достаточно велика и для аскетов, стремящихся к духовному совершенству, и для слабых и грешных, на которых почти нет и следа благодати – и вообще, Церковь должна быть для всех, независимо от нравственных достижений или духовных ошибок.
У протестантов иной подход. Реформация XVI века нанесла монашеству тяжкий удар. Мартин Лютер, бывший монах, объявил монастырям войну. Монашество, говорили Лютер и другие реформаторы, поощряет идею двух путей к Богу, высшего и низшего. Но Евангелию ведом только один путь ко спасению – вера в Господа Иисуса Христа. Впрочем, эта вера – не мертвая; она проявляется в деятельной любви к Богу и ближнему.
Естественно, столь разные взгляды на место монашества в Церкви привели к противоречащим толкованиям в истории движения. Каждый согласен с тем, что монахи были аскетами. Они отвергли комфорт общества и искали духовных наград в самодисциплине. Они считали, что отвержение тела освобождает душу и дает ей общаться с Богом. Главный вопрос: как именно отвержение соотносится с Евангелием? Это форма спасения себя? Это праведное деяние, искупление греха, основанное на самоотвержении? Или же это истинная форма покаяния, важная подготовка к тому, чтобы возрадоваться благой вести о спасении Божьем?
Монашеский идеал
Естественно, аскетические нотки звучат от пророков апостольской эры. Иоанн Креститель, странствовавший по Иудейской пустыне в грубой власянице и призывавший к покаянию, был аскетом. Сам Иисус призвал по крайней мере одного юношу избавиться от имущества, если тот хотел обрести жизнь вечную. И апостол Павел утверждал, что «плоть желает противного духу, а дух – противного плоти: они друг другу противятся» (Гал 5:17).
Вскоре после апостольских дней появилась идея низшей и высшей нравственности. Мы находим ее в документе под названием «Пастырь» Ерма. Он написан примерно в 140 году. Новый Завет, как гласит «Пастырь», учит принципам веры, надежды и любви, обязательным для всех – но дает совет и тем, кто жаждет сделать больше, чем требуется от обычного христианина.
Вскоре другие христиане тоже восхвалили самоотречение, особенно целибат – отвержение брака. Возникшая практика покаяния с самого начала призывала совершать деяния исключительной добродетели и через них устранять грех. Тертуллиан, Ориген, Киприан и другие предводители поддержали идею высшей святости. А обет воздержания давали многие верующие задолго до обращения Константина, пусть даже они сперва и не оставляли обычной жизни в городах.
Первой формой монашества была одинокая отшельническая жизнь. Слово «отшельник» происходит от греческого слова, обозначавшего пустыню, и напоминает о том, что монашеский уход из мира начался в Египте, где стоило чуть отойти на восток или на запад от узкой ленты плодородной нильской земли – и монах выходил в суровую пустошь.
Антоний, которого многие считают первым монахом, родился в 250 году в деревне Кома. Впечатленный словами Христа, обращенными к богатому юному правителю: «Пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною», – Антоний, всего лишь в двадцатилетнем возрасте, раздал свое богатство и стал одиноко жить в гробнице. Поздние легенды говорят о том, как он бился с искушениями, нападавшими на него в зримых формах: с бесами, со зверями и с женщинами. Несмотря на такой стресс, прожил он долго – до 105 лет.
Пример Антония оказался заразительным. У него появились сотни подражателей. Его друг Афанасий писал: «Знамение отшельнического подвижничества правит всеми концами земли». Этот внезапный всплеск самоотречения совпадает с равным по силе всплеском популярности христианства.
Что бы ни побудило Константина принять христианскую веру, та после этого стала не столь самоотверженной. Стойких верующих, которых убивал Диоклетиан, сменила разношерстная толпа наполовину обращенных язычников. Когда-то христиане отдавали жизнь за истину; теперь же они убивали друг друга, чтобы завладеть желанными наградами Церкви. «На председании воссели злодейства, а не добродетель; и престолы принадлежат не достойным, а власть имущим», – скорбел Григорий Назианзин.
Итак, чаще всего отшельник бежал не от «мира», а от «мира сего» в Церкви. Протест против развращенного института вел его к опасностям резко выраженного индивидуализма. Великой империи, каналу божественной благодати, ранние монахи противопоставили жизнь души лицом к лицу с Богом.
Искушения внешнего мира сменились искушениями мира внутреннего: гордыней, соперничеством и странностью. Многие монахи в Египте и Сирии доходили до предела в терпении бед. Иные не ели ничего, кроме травы; другие жили на деревьях; третьи отказывались мыться.
Слава некоторых отшельников привлекала огромные толпы людей из городов. Один, Симеон Столпник, был так взволнован тем, что к пещере, где он жил, сходились люди, что возвел столп и жил на нем тридцать лет. Ученики доставляли ему еду в корзине, и время от времени, как говорят, он проповедовал толпам, собравшимся внизу, и обратил тысячи людей в христианство.
Переход к общинной жизни
В Египте отшельничество неизменно пользовалось славой. И примерно в 320 году, когда бывший солдат по имени Пахомий основал первый христианский монастырь, монашеское движение сделало значительный шаг вперед. Вместо того чтобы разрешить монахам жить обособленно или в группах отшельников, Пахомий установил общинную жизнь и подчинил ее регулярному ритму, по которому монахи ели, трудились и спали. Нормированный рабочий график, ручной труд, одинаковая одежда и суровая дисциплина – вот каким был его план. Так на свет родилось общинножительное монашество, киновия – от греческих слов koinos bios, «общинная жизнь».
Реформа оказалась невероятным улучшением по сравнению с отшельнической жизнью, грозившей превратить монахов в ленивых чудаков. Стало легче и монахиням, для которых одинокая жизнь отшельницы была невозможной. Пахомий ясно понимал, что «ради спасения душ нужно свести их вместе».
С этих первых шагов, сделанных в Египте, движение аскетов распространилось в Сирию, в Малую Азию и в конце концов охватило всю Западную Европу. Малую Азию монашеский идеал покорил особенно благодаря влиянию Василия Великого, Григория Назианзина и Григория Нисского, защищавших никейское вероисповедание спустя поколение после Афанасия. Василий, умерший в 379 году, был особенно важен – он создал правила дисциплины, по которым и сегодня устроена монашеская жизнь в греческом православии.
Поразив имперское христианство с беспримерной силой, монашество в IV–V веках развилось в движение, влиявшее на все уровни христианского населения. Многим аскеза показалась приемлемой заменой духовного героизма, требуемого в дни гонений. Монахи оживили христианский восторг и набожность «последних времен», свойственные ранней, более суровой эпохе. Они преобразили дух мученичества в окончательную и полную приверженность Богу и в аскетическое подражание Христу.
Христу подражали ради одного: чтобы жить только для Бога и лишь силой Его благодати. Стремясь лишь к этой цели, монахи приняли тройной обет: бедность, целомудрие, послушание. Так истинные духовные воины пытались лишить себя имущества, счастья в браке и свободы выбора – того, что мы сегодня мы называем «основными правами». Монах считал их корнями эгоизма, мешавшими общаться с Богом.
Как только к монахам привыкли и они зажили по стабильным правилам, монастыри начали принимать задания огромной важности для Церкви и для мира. В V–VI веках практически каждый наставник в Церкви либо сам был монахом, либо был тесно связан с монашеством. Монашеская келья стала учебным кабинетом, а сами монахи – учеными.
Как сказал Роланд Бейнтон:
Основоположником монашеского учения был Иероним (340–420). Начав свой путь отшельником в Сирийской пустыне, он понял, что может совладать с сексуальными искушениями, только если займет ум интеллектуальной дисциплиной. Он начал изучать иврит, и это оказалось столь действенным, что он даже смог рискнуть и вернуться в мир. В Риме он стал наставником епископа Дамаса и круга благородных женщин.
Изучали они и то, как толковать Библию. Впрочем, в христианском Риме, который, по мнению Иеронима, напоминал Вавилон, к монахам относились враждебно. И потому Иероним ушел в монастырь в Вифлееме. Там пригодились его лингвистические познания, он перевел Ветхий и Новый Заветы с изначальных языков на литературную латынь, и появилась «Вульгата», обладавшая безоговорочным авторитетом в Римско-Католической Церкви до самого недавнего времени.
На Востоке монашество первым ввел Афанасий. В 335 году его изгнали в Трир (в наше время – город в Германии), и с ним вместе ушли двое монахов. «Житие святого Антония» широко разошлось в народе, и идеи монашества проникли и на Запад. Амвросий, епископ Медиоланский, и Августин в Северной Африке составили первое на Западе монашеское правило для церковных общин Тагаста и Гиппона. Чуть позже, в 415 году, монах по имени Иоанн Кассиан, посетивший Египет, основал неподалеку от Марселя монастырь святого Виктора и написал две ценные книги, посвященные созерцанию. Их тоже можно было воспринимать как правила. Впрочем, прежде всего стоит сказать о Бенедикте Нурсийском, давшем западному монашеству устав.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?