Читать книгу "Закованные в броню"

– Никогда не знаешь, когда на твою голову свалятся неожиданные родственники, о существовании которых ты даже не подозревал, – философски заметил пан Повала, разводя руками. – Но, похоже, девчонка оказалась настоящим подарком для старого казнокрада. С ее помощью он крепко обосновался при дворе магистра. Француз говорит, что она – королева рыцарских турниров в Мальборге, и сам магистр частенько приглашает их с дядюшкой отобедать в Большой зале Верхнего замка.

Торопливо распрощавшись с паном Повалой и рыцарем де Лоршем, воевода Ставский поспешил домой. Он попытался было занять себя, посвятив остаток дня разбору своих финансовых бумаг, пользуясь помощью молодого писца из канцелярии короля, Збышека из Олесницы, отец которого был его хорошим другом и неизменным советчиком в отношении всех проблем, связанных с его деньгами и землями. Но разговор с королем так и не шел у него из головы.

Найти Эву и представить ее ко двору! Можно подумать, он не ищет ее, сбиваясь с ног, в течение ближайших четырех лет! Каким ослом он выставит себя через полгода, которые дал ему король для того, чтобы представить дочь при польском дворе! И почему он, старый дурак, не заявил о пропаже Эвы сразу же после того, как узнал об ее исчезновении от сестры Ягенки?! Всему виной эта проклятая записка, которую с широко раскрытыми от удивления глазами принесла ему племянница Марина, заявив, что она нашла ее в комнате Эвы, на ее столе. Ох уж эти пролазливые девчонки! Если бы Марина не видела записки Эвы, и не успела бы уже показать ее Ягенке, своему отцу, и чуть ли не каждой собаке в поместье сестры, он бы просто порвал и выбросил этот несчастный клочок бумаги, и принялся бы за поиски дочери, не постеснявшись обратиться за помощью к самому королю. Но что бы сказал ему Ягайло, покажи он ему эту записку? Что он не сумел как следует воспитать свою дочь? Что его малышка Эва – рыцарская подстилка, и что он даже не будет утруждать себя думать о поисках какой-то там взбалмошной девчонки, сбежавшей с рыцарем, в которого она скоропалительно влюбилась.

Воевода вздохнул и отложил счета. Молодой Збышко ушел полчаса назад.

Стоял довольно прохладный для начала лета вечер, и неслышные как тени, вышколенные слуги краковского дома воеводы, развели в камине огонь и подали Ставскому подогретого вина. Сидя в кресле, с удобно заложенными друг на друга ногами, обутыми в теплые просторные домашние тапочки; откинув голову на высокую спинку кресла и время от времени потягивая крепкое подогретое вино, воевода смотрел на горящие в камине поленья, охваченные золотистыми язычками пламени, и перед глазами его снова и снова вставало прекрасное лицо девушки из замка, Эвелины Валленрод, племянницы комтура, у которого никогда не было племянницы. Было в нем что-то до боли знакомое и давно забытое, что заставляло сердце старого воеводы сжиматься одновременно от счастья и чувства неизмеримой потери, нечто, о чем он долгое время не позволял себе вспоминать. Ставский так задумался, что уже не замечал, как бокал выскользнул из его рук и покатился по ковру.

В его мозгу смутно забрезжило воспоминание, становясь все отчетливее и отчетливе, словно густой утренний туман, тающий под лучами восходящего солнца, внезапно рассеялся, отрывая перед ним давно забытое, прекрасное лицо покойной жены, какой он увидел ее в первый раз в Новгороде, в доме отца боярина Тверда. Эвелина Валленрод выглядела почти точной копией его покойной жены, от которой ему остался лишь портрет, запертый после ее смерти в потайной комнате дома Ставского в Познани. Потому что всякий раз, когда он смотрел на него, он не мог есть, не мог спать, подавленный болью утраты женщины, которую он любил больше чем себя, больше чем жизнь, на которую она обрекла его, умерев и оставив ему на попечение их маленькую дочь Эву.

Воевода внезапно замер, словно окаменел в кресле, уставясь невидящим взглядом в пространство, словно боясь потерять ту смутную мысль, которая зрела в его мозгу. Он так долго и сосредоточенно думал над ней, что когда одна простая ясная догадка, которая неизбежно должна была рано или поздно всплыть в его мозгу, появилась, наконец, и оформилась в его сознании, ему на минуту показалось, что он сходит с ума. Между тем, только эта простая мысль объясняла все несоответствия и все нелепости истории с исчезновением его дочери, а также тот факт, что сейчас, почти четыре года спустя, он так и не смог ее найти. Но возможно ли это?! Воевода вскочил на ноги и взволнованно заходил по обширной зале гостиной. Если он не совсем рехнулся, и эта девушка, Эвелина Валленрод, не может быть племянницей Валленрода, то тогда кто она? Светлые волосы, светлые глаза, почти точный портрет его покойной жены, по возрасту ровесница его Эвы. Может ли это быть Эва?! Ведь полное имя Эвы Ставской было тоже Эвелина! И комтур Валленрод прекрасно об этом знал! Более того, он был единственным в те далекие годы, кто называл маленькую Эву Эвелиной. Воевода снова плюхнулся в кресло, недоуменно посмотрел на раздавленный его каблуками бокал на ковре и потребовал еще вина.

«Спокойно, Ставский, только не теряй головы! – уговаривал он сам себя, глядя на то, как слуга убирал осколки разбитого бокала с ковра. – Думай, в первую очередь, думай своей старой, глупой головой. Призови на помощь весь свой опыт и знание подлой породы приграничных комтуров-крестоносцев, да и всего рода людского, в особенности».

Ночь застала его в кресле, с так и не допитым бокалом вина в руках. Широко открытыми глазами он незряче смотрел в окружающую его темноту, не видя ничего, кроме призрачных картин и воспоминаний прошлого, проходивших перед его мысленным взором одно за другим, перебивая и наслаиваясь друг на друга.

Рано утром он послал из своего краковского дома двух гонцов. Один из них, немецкого происхождения, отправился с весьма неблаговидной шпионской миссией в Гневно. Второй, старый литвин Гунар, воспитатель маленькой Эвы Ставской, которого, к несчастью, не было возле нее во время побега, поехал в поместье сестры воеводы, Ягенки, под Ольштыном, и должен был по дороге заглянуть в Познань.

Сам воевода после этого сменил одежду, побрызгал водой себе в лицо, обновил свой костюм и вновь отправился ко двору короля Владислава-Ягелло в надежде встретить там князя Острожского. К его глубочайшему разочарованию пан каштелян Януш Тенчинский тут же сообщил ему, что молодой князь буквально вчера вчером отправился обратно в Мальборг, и, по приказанию короля, останется там, по-видимому, до конца года, если ничего не случится и между Орденом и Польшей внезапно не вспыхнет война. Воеводе не оставалось ничего иного, как ждать вестей от своих гонцов и, в случае необходимости, слать своего человека к Острожскому в Мальборг.

Глава 3
Застигнуты врасплох

Мальборк,

Земли Ордена, осень 1405 г.

Очередная отлучка из замка князя Острожского на сей раз затянулась, он пробыл в Кракове почти два месяца.

Карл фон Ротенбург, леди Рейвон и даже, к ее удивлению, Эвелина, чувствовали себя так, словно из их жизни внезапно ушло нечто весьма значимое. Карл откровенно скучал и во всеуслышание говорил об этом, леди Рейвон с интересом присматривалась к выражению легкой досады на немного оживленном за последнее время лице Эвелины, и с нетерпением ожидала возвращения князя. Она и Конрад фон Юнгинген по-прежнему были намерены покровительствовать тайному роману молодого польского вельможи и Эвелины Валленрод, будучи при этом весьма мало осведомлены о том, что происходит между ними на самом деле.

Острожский вернулся в замок серым ненастным днем начала осени 1405 г. По его просьбе его сразу же провели к магистру, и Конрад фон Юнгинген незамедлительно принял его. Запершись в личных покоях магистра, они проговорили наедине почти половину дня.

Эвелина увидела князя только за ужином в Общей трапезной Среднего замка. Он сидел за столом на своем обычном месте, рядом с Карлом фон Ротенбургом и они, по обыкновению, с увлечением что-то обсуждали, заставляя прислушиваться к их разговору всех остальных. Леди Рейвон немедленно склонилась к плечу Эвелины, которая спустилась к ужину в числе опоздавших, чем удостоилась раздраженного взгляда магистра.

– Твой красивый поляк вернулся, – шутливо, по обыкновению, сказала она. – И уже расспрашивал меня о тебе. Мы с Карлом даже пошли тебя искать, но по дороге заблудились.

Эвелина едва удержалась от смешка, вспомнив, что когда подобный инцидент случился с бароном фон Ротенбургом в прошлый раз, весь замок буквально сотрясали пароксизмы хохота от того, в каком пикантном месте он заблудился. В этот момент она почувствовала чей-то взгляд, подняла голову и встретилась с откровенно обжигающим, страстным взором польского князя. Она вздрогнула и опустила глаза. Решительно, она просто проклята! Что бы она ни делала, все выходит против нее! Ей хотелось всего лишь использовать физическое влечение к ней этого красивого молодого человека для того, чтобы уговорить его взять ее с собой, когда он вернется в Польшу. Она надеялась лишь на взаимное сотрудничество, на дружбу, скрепленную постелью, и все! Она вовсе не хотела, чтобы он влюбился в нее так сильно! Как она может ему доверять, если отныне он готов сделать все от него зависящее, чтобы получить ее для самого себя. Черт бы побрал этих мужчин! Она так рисковала из-за него, не может быть, чтобы все ее планы сорвались из-за подобного просчета! В любом случае, она должна попытаться что-то сделать.

Весь ужин Эвелина просидела, как на иголках. Покидая трапезную, она еще раз встретилась взглядом с темными, искристыми глазами польского князя. Он быстрым кивком указал ей на левое крыло Среднего замка, таким образом, подтверждая, что будет ждать ее в их условном месте. Фрау Марта, прислуживающая в этот вечер за столом в общей трапезной, была единственным человеком, кроме Эвелины, которая заметила их мгновенный обмен взглядами, и то, только потому, что ожидала подобного. Нахмурившись, она посмотрела на безмятежное, и все еще красивое, несмотря на годы, лицо комтура Валленрода, благодушное и расслабленное, и решила, что время пришло.

Сразу же после ужина, Эвелина поспешила в условленное место их свиданий, надеясь на то, что ситуацию еще возможно будет как-нибудь уладить. Тщательно запутывая приставленных к ней телохранителей Валленрода, она выбрала несколько замысловатый путь по многочисленным коридорам замка. Когда она, чуть не заблудившись, запыхавшаяся и обеспокоенная, очутилась, наконец, в тупиковом крыле коридора Среднего замка, нежилого и неосвещенного, а оттого почти полностью погруженного в полутьму наступающего вечера, он показался ей зловеще безмолвным и пустынным. Она чуть не вскрикнула от испуга, когда из тени возле стены быстро отделилась знакомая высокая фигура польского князя. Он молча схватил ее в объятья и втолкнул в незапертую дверь пустующих покоев для гостей.

– Я так скучал по тебе! – прерывистым шепотом шептал он между поцелуями, которыми он осыпал ее лицо, шею и полуобнаженную в низком лифе темно-вишневого платья грудь.

Его пальцы ловко вытаскивали шпильки из ее поднятых и уложенных в прическу волос, пока они, наконец, не упали светлым, волнистым водопадом ему на лицо, грудь, руки, лихорадочно расшнуровывающие ее корсет, и не закрыли их обоих по плечи теплой душистой шелковистой волной. Его губы не могли оторваться от ее рта; и Эвелина вновь почувствовала в его поцелуях нечто особенное, еще никогда не испытанное ею; нечто, подлинный смысл которого она не могла понять, да, впрочем, и не пыталась. Когда его нетерпеливые губы коснулись ее освобожденной от лифа платья груди, она застонала, и ее тело вдруг, независимо от ее воли, изогнулось в порыве желания. Тогда он поднял ее на руки и отнес на кровать.

Эвелина покорно закрыла глаза, расслабилась, с привычным уже удовольствием слушая прерывистый шепот его пылких признаний, который постепенно сменился лишь звуками его возбужденного дыхания и легкими стонами, которыми она время от времени симулировала свое отношение к происходящему. Впрочем, в этот раз ей даже не пришлось особенно притворяться. Не сознаваясь себе в этом, она все-таки по нему скучала. К тому же, скрепя сердце, она должна была согласиться с тем, что для любой женщины, умеющей чувствовать, он был прекрасным любовником, нежным, чутким, внимательным и весьма умелым. В его объятьях Эвелина даже умудрялась скрывать свое непреодолимое отвращение к физиологии любви, хотя простое прикосновение руки других мужчин вызывало у нее дрожь едва сдерживаемого страха и омерзения. Он был ей чем-то приятен, приятен сам запах и тепло его тела, прикосновение его рук.

Однако на этот раз все случилось по-другому. Они уже были в постели, и князь, не в силах больше сдерживать своего нетерпения, начал пленительное погружение в глубины ее желанного тела. Выражение его красивого лица, отражавшего пламень сжигавшего его подлинного чувства, неожиданно вызвало в ее душе едва уловимое сожаление о собственной бесчувственности и неумении получить удовольствие в объятьях мужчины. Она не успела понять, чего больше было в этом сожалении – желания почувствовать радости физической любви как таковой или именно любви красивого польского князя, как дверь в опочивальню вдруг с грохотом распахнулась, и кто-то весьма бесцеремонно вошел внутрь с факелом в руках. Князь, со сдавленным проклятьем, отшатнулся от Эвелины и начал лихорадочно приводить себя в порядок, одновременно стараясь рассмотреть, кто именно вошел в опочивальню для гостей. Словно стремясь помочь ему в этом, передний из вошедших людей выше поднял факел, так, что внимательно взглянув на него, Острожский без труда узнал в нем брата великого магистра, графа Ульриха фон Юнгингена. За его спиной, также с факелом в руках, стоял комтур Карл Валленрод.

Еще раз взглянув на их ошеломленные лица, Острожский понял, что они видели все или почти все, что происходило в опочивальне. Отрицать очевидное было бессмысленно. В свете факелов оба мужчины могли прекрасно разглядеть сидевшую в постели в расстегнутом платье и с распущенными волосами девушку. Лицо Эвелины покрыла мертвенная бледность, а прекрасные глаза с ужасом остановились на исказившемся от злости лице комтура Валленрода.

– Черт возьми, Эвелина! – непроизвольно вырвалось у графа Ульрика фон Юнгингена. – Я всегда считал вас такой разумной девушкой!

Дрожащими пальцами натягивая на плечи свое платье, Эвелина затравленно думала о том, что с ней сейчас будет. Убьет ли ее Валленрод на месте или все-таки отдаст на потеху ландскнехтам? Внезапно она почувствовала на своей талии сильную руку князя. Она обернулась и дико посмотрела на него блуждающим взглядом, словно забыв, что он все еще находится возле нее.

– Господин великий маршал! – голос Острожского был глух, но тверд, он крепко прижал к себе Эвелину, словно боялся, что она вырвется и убежит. – И вы, комтур Валленрод. Мы все знаем, что то, что происходило сейчас в этой зале – великий грех прелюбодеяния, который мы совершили. Но вы должны понять, что нас толкнула на это не обычная похоть, а любовь, которая вспыхнула в наших сердцах с первого взгляда и которой мы не в силах были противиться, несмотря на неодобрение наших родных. Мы готовы на любое церковное покаяние, чтобы искупить наш грех, но, будьте милосердны к бедным влюбленным, позвольте нам соединиться перед богом и людьми в лоне христианской церкви законным браком и тем самым искупить нашу вину, причиной которой стало наше непреодолимое влечение друг к другу.

Подчиняясь сильной руке Острожского, Эвелина одновременно с ним преклонила колени перед опешившим от неожиданности и велеречивости его заявления великим маршалом Ордена графом Ульриком фон Юнгингеном и покрасневшим от гнева Валленродом, отдавая им дань уважения в лице как официальной власти Ордена, так и власти родственных связей, и обрекая себя, таким образом, на их суд и милосердие. Немного опомнившись от молниеносно разворачиваемого на их глазах действа, Ульрих фон Юнгинген с усмешкой заметил, как крепко сжаты переплетенные друг с другом пальцы рук Острожского и Эвелины.

– Так вы что же, князь, снова официально просите руки фроляйн Эвелины Валленрод? – наконец, помедлив, с каким-то веселым удивлением в голосе спросил Ульрих фон Юнгинген.

– Да, господин маршал, – незамедлительно отозвался Острожский. – Думаю, это самое меньшее, что я в таких обстоятельствах могу сделать для спасения чести фроляйн Валленрод и собственной репутации.

– А вы, мадмуазель, согласны на такое решение проблемы? – вежливо поинтересовался у Эвелины Ульрих фон Юнгинген.

– Да, мой маршал.

Эвелина в этот момент была готова согласиться на что угодно, что вырвало бы ее из цепких когтей ее тюремщика. К тому же, по ее мнению, уловка князя была просто великолепна, она вплотную поставила гневского комтура перед нелегким выбором сказать правду или отдать ее в жены родственнику польского короля.

– Это прекрасная партия для нее, Валленрод! – воскликнул Ульрих фон Юнгинген. – Ты, черт возьми, породнишься с самим королем Владиславом-Ягелло!

– Я несогласен! – холодно заявил комтур Валленрод. – Будь он хоть родственником самого Господа нашего, я бы не согласился на этот брак! Этот мерзавец соблазнил мою племянницу, мою чистую, нежную, прекрасную девочку, которую я берег как зеницу она и которую я любил даже больше, чем если бы она была моей собственной дочерью! Он ее обманул и обесчестил!

– Он готов жениться на ней, – философски заметил великий маршал Ордена, воспользовавшись первой же паузой в его речи.

– Никогда! – вскричал Валленрод. – Никогда он не получит моей Эвелины! И он заплатит мне за подобное оскорбление своей кровью! Завтра же! На рыцарском поединке! Я вызываю нас на поединок, князь, поединок, который закончится полько смертью одного из нас!

– Ну-ну, Валленрод! – попытался утихомирить гневского комтура великий маршал. – Зачем столько патетики? Уже не говоря о том, что мы не можем позволить никому из братьев Ордена убить во время пребывания в замке официального посланника и родственника польского короля, у вас, собственно говоря, немного шансов выстоять против такого сильного и молодого турнирного бойца, как князь Острожский. Почему бы вам не смириться с судьбой и не попытаться уладить это семейное дело мирным путем? В конце концов, рано или поздно, вам придется расстаться со своей дорогой племянницей, как бы сильно вы ее не любили. Такова жизнь. Фроляйн Эвелина делает прекрасную партию.

– Я никогда не дам согласия на этот брак! – злобно сказал Валленрод, с ненавистью глядя в красивое лицо польского князя. – Вы ее не получите, молодой человек, не получите никогда! Пока я жив, пока я дышу!

– Я молю вас о справедливости, мой маршал! – Эвелина взволнованно схватила унизанную перстнями руку Ульриха фон Юнгингена и прижала ее к губам. – Я люблю князя, и я принадлежу ему целиком, и душой и телом. Не разлучайте нас с ним, умоляю вас! В том, что произошло, нет большой вины, мы всего лишь виновны в том, что любили друг друга, зная, что наша любовь обречена. Мой дядя и слышать не хотел о моем браке с князем Острожским!

– Замолчи, бесстыдница! – комтур Валленрод неожиданно подскочил к Эвелине и сильно ударил ее по лицу, а затем, обезумев от ярости, принялся ногами избивать упавшую на пол девушку, закрывающую руками лицо, пока опомнившийся от изумления Острожский не отшвырнул его прочь, к противоположной стене.

Ульрих фон Юнгинген, приоткрыв от удивления рот, не веря глазам своим, наблюдал эту отвратительную сцену.

– Я принимаю ваш вызов, Валленрод! – глухим от ярости голосом сказал Острожский, помогая Эвелине подняться с пола. – И никакая на свете сила не заствавит меня теперь отказаться от поединка. Это дело чести.

– Великолепно! – вскричал комтур, потирая ушибленную при падении голову. – Я убью вас! Вы мне за все ответите, мерзавец! В течение последних десяти лет я был самым сильным турнирным бойцом в Мальборге. Вы напрасно думаете, что ваша молодость даст вам преимущество передо мной! И зарубите на своем славянском носу – Эвелина пока все еще моя племянница. И она будет делать то, что я ей скажу! Сейчас она пойдет со мной!

– Он ее убьет, Ульрих! Или покалечит, – Острожский смотрел в лицо великого маршала, с которым его всегда связывали узы дружеской симпатии и уважения. – Ты видел, как он с ней обращается. Христом богом тебя заклинаю, позволь ей остаться на эту ночь с кем-нибудь из придворных дам. Пошли за леди Рейвон или кем-нибудь еще. После того, что я сейчас увидел, я не могу оставить ее в руках Валленрода!

– Это мое право! – вскричал обозленный комтур, вскакивая на ноги. – У нее нет родных, я ее единственный родственник и опекун! В моей власти ее наказать, убить или, вообще, продать в рабство!

– У нее есть родные, – медленно сказал князь в установившейся внезапно тишине. – И я знаю, кто они. Если ты не отпустишь ее сейчас, Валленрод, я буду защищать ее здесь с мечом в руке, и клянусь всеми святыми! я буду кричать имя ее отца до тех пор, пока сам магистр не выслушает от меня, от нее и от ее отца всю эту историю с начала и до конца!

Эвелина затаила дыхание. «Что же тут происходит, Господи! – молилась она про себя. – Господи, святой и всемогущий, это только блеф, он не знает, он не может знать имя моего отца, он не знает, кто я, и, дай Бог! никогда не узнает. Господи, святой и всемогущий, помоги мне, вразуми его!»

– Вы блефуете, молодой человек! – несмотря на пафос заявления гневского комтура, в его голосе не было уверенности.

Вместо ответа князь одной рукой привлек к себе Эвелину, а другой наполовину обнажил из ножен на своем поясе тяжелый боевой меч.

– Ну, все, довольно! – вмешался, наконец, Ульрих фон Юнгинген. – Я сыт по горло всей этой историей. Отойдите в сторону, комтур, а вы, дорогой князь, вложите в ножны свой меч. Фроляйн Эвелина, следуйте за мной, я сейчас пошлю за леди Рейвон, и вы проведете остаток ночи в ее покоях.

– А вы оба, – он по очереди повернулся сначала к Острожскому, затем к комтуру Валленроду. – Отправляйтесь в свои апартаменты. Завтра утром мы увидим вас на турнирном поле, если капитул разрешит вам это.

Уходя вслед за великим маршалом Ордена, Эвелина чувствовала переполнявшее ее сердце ликование от того, что произошло. Если они и не поубивают друг друга завтра на поединке, думала она, то, по крайней мере, на какое-то время выведут друг друга из строя. Этого времени ей должно хватить для того, чтобы сбежать.

Как только за Ульрихом фон Юнгингеном закрылась дверь, комтур Валленрод с нехорошей улыбкой на бледном от гнева лице, повернулся к польскому князю:

– Вы думаете, что вы победили, не правда ли, Острожский? Вы думаете, что я такой болван, что выйду завтра на турнирное поле, чтобы сразиться с вами? Вы думаете, что эта маленькая сука любит вас? Вы просто идиот, в таком случае, мой дорогой князь! Единственный, кто выиграл эту партию, это Эвелина. Одним ударом она вывела из игры и меня, и вас. Но ненадолго.

Он открыл дверь и по-немецки крикнул в темноту брошенного крыла Среднего замка несколько слов, ни значащих ничего, кроме того, что они были паролем. Вслед за этим в покои для гостей один за другим, молчаливые, как тени, вошли четверо мужчин, высоких, плечистых, в темной одежде рыцарей-монахов Ордена. В их руках угрожающе поблескивали обнаженные мечи.

– Сейчас мы быстро и тихо, по-семейному, решим все наши разногласия, – ласково улыбаясь, пообещал Валленрод. – Не волнуйтесь, князь, я не собираюсь вас убивать. Ордену не нужны лишние хлопоты. Я всего лишь отрежу вам ту небольшую часть тела, которую вы использовали для того, чтобы блудить с моей очаровательной племянницей. Я думаю, это справедливо. Если вы – крепкий человек, князь, вы даже сможете после этого выйти на турнирное поле завтра утром.

Не давая Острожскому времени опомниться, четверка убийц безмолвно двинулась ему навстречу, выставив вперед мечи. Вторая четверка приготовилась к бою.

– Вы рехнулись, Валленрод, – с усмешкой сказал князь, вынимая из ножен свой меч. – Вы что же, думаете, что сумеете меня оскопить силами десяти человек? Мы, воспитанные в лесах Литвы, вовсе не столь прямолинейны и благородны, когда нас загоняют в угол, как выросшие на равнинах поляки.

– Мы сейчас это проверим, – с не предвещающей ничего хорошего улыбкой заметил Валленрод, давая своим людям сигнал начинать.

Грохот столкнувшихся мечей эхом прошел по коридорам замка. Неизвестным рыцарям приемом польский князь немедленно убил на месте первого из нападающих, завладел его мечом и, непрерывно, с устрашающей скоростью вращая вокруг себя обеими мечами, образующими таким образом полукруги бешено сверкающей стали, разившей наповал, проложил себе дорогу к двери, убив и ранив при этом еще четверых из нападающих. Пинком ноги распахнув дверь, он неожиданно остановился на пороге и посмотрел сначала на Валленрода, а затем на потных, с трудом переводящих дыхание оставшихся в живых пятерых противников.

– Продолжим наш разговор в коридоре? – предложил он. – Только в коридоре другие правила. В коридоре я убиваю сразу. Раненых не будет. Впрочем, вас может спасти шум. Думаю, не все члены братии Ордена придерживаются подобных способов решения семейных проблем, как наш дорогой комтур Валленрод.

Люди гневского комтура молча стояли, опустив мечи, ожидая, что скажет Валленрод. Лицо старого комтура исказила гримаса ненависти.

– Убейте его! – резко бросил он, наконец, после минутного колебания, и повернувшись, без слов исчез в темноте коридора.

Полчаса спустя, когда затихли последние звуки сражения, комтур Валленрод, держа в одной руке длинный кинжал, а в другой – зажженный факел, осторожно прошел в конец коридора пустующих покоев для гостей. Четверо из его помощников лежали вдоль стены в разных позах, отличительной чертой которых было то, что в таком неудобном положении могли оставаться безмолвными только трупы. В дальнем углу покоев слабо стонал один из выживших во время схватки черных рыцарей. Валленрод поднял факел, подошел ближе, нагнулся над истекающим кровью человеком и молниеносным движением воткнул ему в сердце кинжал. Он снова прошел мимо остывающих трупов, по очереди освещая их лица. Затем с помрачневшим лицом, вернулся к себе в опочивальню, пустую и темную, как его душа. Князя Острожского среди убитых не было.