Читать книгу "Закованные в броню"

– Кароль! Эльжбета! Немедленно прекратите! – энергично вмешалась она. – Не то вы сейчас поубиваете друг друга!

– Кого бы я убил, так это проклятого крыжака! – сказал Радзивилл, но, все же, повинуясь требовательному тону и взгляду матери, отошел от Эльжбеты в другой угол гостиной, делая вид, что ему наскучило препираться и он просто любуется буйно расцветшими алыми розами почти у самой стеклянной двери окна, идущего почти до потолка.

– Кароль! Не будь ослом! – сказала ему в спину Эльжбета. – Сам Куно фон Лихтенштейн дал разрешение на наш брак.

– Мне наплевать на всех! – тут же с пол-оборота завелся Радзивилл, словно только и ожидал этих слов. – Ты моя сестра, и ты будешь считаться с тем, что я, твой брат и опекун, Кароль Радзивилл, никогда, слышишь меня, никогда, не позволю тебе выйти за него замуж! Пока я жив!

– Тогда я буду молиться, чтобы ты умер! – в сердцах выпалила Эльжбета, выскочив из гостиной и хлопнув дверью так, что задрожали стены.

Не веря своим ушам, Кароль Радзивилл уставился на мать, не менее его пораженную последними словами Эльжбеты.

– Я не ослышался, мама?! – переспросил он с изумлением. – Ты тоже слышала, что она сказала?

Княгиня вздохнула.

– Не бери в голову, Карл. Она просто расстроена. Это пройдет.

Глава 5
Время разбитых сердец

К началу 1408 г. отношения меду Орденом и Польшей, как и предсказывал Карлу Острожский, вновь ухудшились.

Началось с того, что нетерпеливые и агрессивные приграничные комтуры, уставшие ожидать смерти магистра Конрада фон Юнгингена для того, чтобы развязать открытую войну со славянскими державами, напали на старопольские замки Дрезденко и Санток, отданные польскими королями в залог рыцарям-ионнитам.

Одновременно с тем, более хладнокровные и хитрые сановники Ордена, хорошо знавшие Витовта, прилагали титанические усилия для того, чтобы склонить его на свою сторону, разбив политический союз Польши и Литвы, чтобы затем разделаться с ними поодиночке. Послы Ордена, зачастившие ко двору великого князя в Вильне, осыпали его дарами, безоглядно льстили его самолюбию, называя его величайшим христианским владыкой Востока и ставя его имя в лист благодетелей Ордена и ревностных поборников христианства вслед за именем самого Господа. Они умоляли великого князя принять на себя посредничество в споре Ордена и Польши о Дрезденко и Сантоке. Они рассчитывали на то, что взявшись судить польского короля, отношения с которым у Витовта никогда не были особенно дружественными, несдержанный и злой на язык великий князь непременно, так или иначе, оскорбит Владислава-Ягайло, и добрые отношения меду Прольшей и Литвой будут нарушены. Если не навсегда, то на довольно значительное время, которое позволит Ордену без помех разгромить союзников поодиночке.

Но королевские советники в Кракове, благодаря информации разведки и собственных шпионов в Мальборге, хорошо понимая происходящее, убедили короля Владислава-Ягайло в свою очередь избрать великого князя посредником в этом сложном и неразрешимом по сути деле. Возглавил королевское посольство, повезшее это предложение Витовту, немедленно затребованный Владиславом-Ягайло из его поместья в Остроленке князь Острожский.

Его миссия была с блеском завершена к середине 1408 г. Ордену пришлось пожалеть о своем выборе посредника в конфликте с Польшей. Великий литовский князь не только присудил Дрезденко и Санток полякам, но, предвидя, к чему идет дело, снова призвал к оружию Жемайтию и, грозя Ордену войной, стал помогать жмудинам людьми, оружием и хлебом, доставляемыми из польских земель. Захват одного из таких «хлебных» караванов рыцарями Ордена на Висле, который не дошел до голодающей Жемайтии, позволил Витовту открыто крикнуть в лицо тевтонскому послу в Вильне, графу Альберту фон Гуссену:

– Берегитесь, крестоносцы! Мое терпение лопнуло! Как только поспеет жито, я подниму против вашего Ордена не только Жемайтию, но и всю Литву, и тогда уже ничто не помешает мне огнем и мечом погнать вас к морю, чтобы утопить в нем всех, к чертовой матери!

При этом эмоциональном высказывании великого князя граф фон Гуссен, не изменившись в лице, откланялся и в тот же день покинул Вильну, а князь Острожский, все еще остававшийся при литовском дворе, заметил тень мрачного удовлетворения, прошедшую по лицу хмурого Кароля Радзивилла.

Война с Орденом казалась всем событием уже решеным и неотвратимым.

В декабре того же года в литовском городке Новогрудке произошла тайная встреча и совещание между великим литовским князем Витовтом и польским королем Владиславом-Ягелло, на котором было принято стратегическое решение об объявлении войны Тевтонскому Ордену.

Мальборг,

земли Ордена, февраль 1409 г

В начале 1409 г. неожиданно скончался в Мальборге великий магистр, старый герцог Конрад фон Юнгинген. Решением капитула, немедленно собравшегося в замке, новым магистром был избран его брат, Ульрих фон Юнгинген, возглавлявший в Ордене партию сторонников открытой войны с Польшей. Польские послы, согласно принятому этикету прибывшие поздравить Ульриха фон Юнгингена с новым назначением, напрасно ждали официального приема у нового магистра – узнав об их приезде, магистр демонстративно покинул Мальборг за час до их появления. Послам также было объявлено, что отныне языком переговоров между Орденом и Польшей становится вместо традиционной латыни немецкий язык. Ульрих фон Юнгинген официально перенес столицу Ордена в Мальборг и с небывалой энергией принялся за приготовления к большой войне, объявив о начале нового крестового походя против язычников. На боевой зов крестового похода в Мальборг, привлеченные жаждой легкой наживы, начали стягиваться полки рыцарей со всей Европы.

К огорчению Карла фон Ротенбурга, в составе польского посольства не было князя Острожского. На осторожный вопрос барона о польском князе, глава делегации, пан Повала из Тачева, немало раздосадованный унизительным приемом, устроенном полякам в замке, хмуро и немногословно ответил, что в настоящее время князь Острожский пребывает в Литве, при дворе великого князя Витовта-Александра.

Карл был раздосадован больше, чем ожидал. Он никогда не был в рядах рыцарей Ордена, стремившихся развязать войну с поляками, и в этом вопросе стоял целиком и полностью за политику осторожного балансирования, которую так блестяще проводил покойный магистр. К тому же, ему не нравилась даже сама идея воевать против Острожского и Карла Радзивилла, брата Эльжбеты. Прошел почти год с того времени, как надменный литвин грубо объявил ему в лицо в присутствии великого князя Литвы и всей его свиты, что он отказывается отдать ему в жены свою сестру. У Карла до сих пор сводило скулы от нестерпимого желания поколотить дерзкого литовского мальчишку, чтобы вправить ему мозги. Но тогда он просто развернулся и уехал, с непроницаемым лицом выслушав сочувственную речь великого князя. С тех пор Эльжбета прислала ему с голубем лишь одно письмо, еще раз подтвердив, что, хотя она и любит его, но, как она предупреждала, не пойдет против воли своего брата. Она просила его набраться терпения и переждать. С приходом к власти нового магистра, с мрачной иронией думал Карл, им не придется долго ждать, война может разразиться со дня на день, и остается только молить бога, чтобы целым и невредимым из нее вышел кто-то один, или он, или Радзивилл.

Обстановка в замке тоже не располагала к оптимизму. На фоне все прибывающих и прибывающих отрядов рыцарей из Бургундии, Флоренции, многочисленных германских княжеств и вообще бог знает откуда, с досадой думал Карл, настроения мародерства в этой разноплеменной армии все более усиливались.

Еще хуже была атмосфера интриг, плотно окутывающая отныне герцога Ульриха. Карл знал о тайных переговорах с чешским королем Вацлавом IV и венгерским Сигизмундом II, шурином покойной королевы Ядвиги, которые проводили высшие сановники Ордена с целью перекупить этих славянских государей на свою сторону и лишить Польшу потенциальных союзников. Ульрих фон Юнгинген также использовал все свое влияние, чтобы нейтрализовать мазовецких князей Земовита IV и Януша II, чьи земли непосредственно граничили с территориями, принадлежащими Ордену.

Даже рыцарские пиры в общей трапезной не поднимали больше настроения Карла. За столами постоянно звучали призывы одним ударом «покорить кукольное королевство Ягайло», «стереть его с лица земли на вечные времена, так, чтобы от него и следа не осталось». Окончательно вывело его из себя абсолютно бессмысленное и глупое заявление самого великого магистра, сделанное им на одной из последней попоек в ответ на донесения разведки об активизации польского ополчения в приграничных землях.

– Чем больше их будет, – сказал, со смехом поднимая чару с вином, Ульрих фон Юнгинген, – тем дешевле станут потом в Прусии кожухи!

Рыцари смеялись так, что дрожали на столах пивные кружки.

После этого Карл почувствовал желание немного отойти от шумной светской жизни. Запершись в своих покоях, он пил один, с ностальгией вспоминая о веселых временах Конрада фон Юнгингена, когда в замке, может быть, было не так шумно и весело, но более спокойно и безопасно; когда за столом Высокой трапезной можно было встретить красавицу Эвелину Валленрод, князя Острожского и множество доблестных рыцарей, всегда готовых на честный поединок, и когда он мог открыто смотреть в глаза удивительной литвинке по имени Эльжбета Радзивилл.

Он казался так непривычно тих, что вызвал удивление своего собственного дяди. Получивший, наконец, великое маршальство при новом магистре, Куно фон Лихтенштейн был в настоящее время чрезвычайно занятым человеком, но, тем не менее, он нашел время для того, чтобы посетить племянника.

– Чем это вы занимаетесь, Карл? – спросил он, брезгливо оглядывая опочивальню барона, полную пустых бутылок, валяющихся где попало, и самого Карла, возлежащего на кровати в заляпанных грязью после верховой прогулки ботфортах.

– Как, чем? – слабо отозвался с постели Карл. – Пью, как видите. Что же мне еще делать?

– И вы находите это нормальным? – загремел Куно фон Лихтенштейн.

– Зависит от того, как на это посмотреть, – отводя взор, кисло произнес Карл, готовясь к продолжительной нотации.

– Как на это не смотри, пьянство не доведет вас до добра! – решительно заявил великий марщал, разбрасывая в разные стороны пустые бутылки, чтобы очистить себе место и сесть в кресло у изголовья кровати Карла. – Вы же никогда не увлекались спиртным, Карл! Что с вами происходит? Раньше замок буквально сотрясали волны конвульсий и анекдотов о ваших амурных похождениях. Что это сотворила с вами эта ведьма из литовских лесов? Вы непочтительны со старшими. Вы все время о чем-то думаете, словно вынашиваете в голове какие-то смехотворные замыслы!

Карл уронил голову на руки и кротко сказал:

– Если они такие смехотворные, дядюшка, стоит ли забивать ими вашу умную голову?

Куно фон Лихтенштейн коротко хмыкнул, а затем уже более спокойно, но в более агрессивной манере, продолжал:

– Если вы не хотите прислушаться к голосу рассудка, я должен буду принять меры!

– О Господи и пресвятая Богородица! – простонал Карл, держась за голову, которая нестерпимо болела с похмелья. – Какие еще меры? Подайте ка мне бутылку со стола, дядюшка, будьте так любезны. У меня в голове словно дворцовая кузня работает.

– Тысяча чертей! – не выдержал великий маршал, в негодовании обрушивая на стол свою тяжелую длань. – Вы слушаете меня или нет, Карл! Я сказал вам, и снова повторяю – перестаньте пить!

От удара его руки канделябр со свечами на столе упал и опрокинулся, свечи покатились по столу и погасли, в полной темноте Куно фон Лихтенштейн нащупал руками спинку стула и вновь уселся в кресло, пытаясь определить, где же может находиться колокольчик для вызова слуги. Насколько он помнил, колокольчик всегда стоял на столе. Но все содержимое стола в настоящее время было разбросано по ковру и недосягаемо. Наконец, он сдался.

– Карл! – негромко окликнул он. – Карл! Что, черт возьми, происходит? Почему так темно?

– Вероятно, мы попали в ад, дядюшка, – последовало ему в ответ все тем же слабым голосом. – Вы ведь позволили себе помянуть нечистого в нашей святой обители!

– В ад попадешь ты! – не по-христиански отозвался великий комтур, – если сейчас же не перестанешь пить и не вызовешь своего болвана-оруженосца принести нам свет.

– Зачем вам свет, дядя, – мрачно пошутил Карл. – Темные дела лучше вершить в темноте. Шучу-шучу. Ганс, где ты? – крикнул он оруженосца, но так как ответа не последовало, наморщив брови, неуверенно проговорил: – Может быть, он вовсе не Ганс? Фриц? Нет, не Фриц.

Куно фон Лихтенштейн издал некий звук, отдаленно напоминающий сдержанное рычание.

– Минуточку, – заторопился Карл. – Эрих, где тебя черти носят? Я вспомнил, конечно же, Эрих!

Когда расторопный и молчаливый оруженосец Карла принес новый канделябр со свечами, навел порядок на столе, убрал весь мусор и битые бутылки с ковра, и сделал все это так ловко и быстро, что, несомненно, свидетельствовало о его навыках в подобного рода делах, Куно фон Лихтенштейн вновь уселся в кресло возле камина. Стараниями того же Эриха в камине уже весело потрескивали поленья.

– Итак, Карл, – вполне благодушно сказал, наконец, великий маршал, – на чем мы остановились?

– Что так больше жить нельзя, – с готовностью подсказал Карл. – Я с вами целиком и полностью согласен, дорогой дядюшка. Сейчас мы с вами выпьем по стаканчику бургундского, а затем вы расскажете мне, как жить можно.

Он хлопнул в ладоши, и услужливый Эрих тут же поставил на стол поднос с кубками и несколько запыленных от долгого стояния в погребах Мальборга бутылок выдержанного монастырского вина. Взяв со стола кубки, Карл уже намеревался было разливать вино, как голос Куно фон Лихтенштейна, не терпевшего пьяниц, заставил его замереть на месте:

– Карл!

– В чем дело, дядюшка? – обернулся к нему барон.

– Немедленно прекратите пить! Вы рыцарь великого Ордена крестоносцев, не превращайте себя в грязную пьяную свинью!

– Что-то я не припомню в Библии заповеди «Не пей!», – пробормотал Карл. – «Не убий!», «Не укради!», «Не прелюбодействуй!», ага, «Уважай отца своего!». Это есть. Больше, к сожалению, не помню. Зато, если мне не изменяет память, все наши святые в довольно больших количествах употребляли заветное зелье, а?

– Мое терпение кончилось, – холодно сообщил великий комтур, в негодовании вскакивая со своего места. – Завтра же утром я отправлю вас в Жемайтию. Маленькая война – самое радикальное средство вправления мозгов для шалопаев, подобным вам, мой дорогой беспутный племянничек. Собирайте свои вещи. Приказ о вашей отправке в Литву, в распоряжении комтура Вернера фон Теттинхема будет готов завтра утром.

После того, как Куно фон Лихтенштейн покинул его покои, Карл налил себе вина и выпил. Затем, усевшись в мягкое, глубокое кресло у камина, где только что восседал великий комтур, он положил свои длинные ноги на стол и задумался. Война в Жемайтии была, пожалуй, действительно благоприятным предлогом, которого ему недоставало, чтобы покинуть замок. В раздумьях, он прикончил еще одну бутылку вина, затем сбросил ноги со столика, потребовал от Эриха бумагу и перо и, покусывая кончик пера, раздумывая над каждым словом, написал короткую записку, которую тут же отправил по назначению, специально вызвав для этого Эриха.

На рассвете следующего дня, с приказом великого магистра в кармане, он отправился в место своего нового назначения – крепость Ольштын. Ольштынский комтур, старый, закаленный в боях с литвинами Вернер фон Граффе, происходивший из силезских немцев, прочитав прилагаемое к приказу магистра послание Куно фон Лихтенштейна, недолго думая, назначил его командиром сотни и послал с подкреплением дальше, в Литву. Первым же военным мероприятием, в котором пришлось участвовать Карлу сразу же по прибытии на временную базу крестоносцев в Жемайтии, был захват польского каравана с хлебом, идущего по Висле в голодающую Литву.

Остроленка,

Королевство Верхняя Мазовия, Польша, февраль 1409 г.

Голубь ударился в стекло с таким шумом, что Эльжбета проснулась. Сумрачное мутное мартовское утро едва начиналось за окном, казавшиеся темными кроны деревьев в саду мотались от ветра, щедро сдобренные дождем. Некоторое время Эльжбета лишь бессмысленно смотрела в окно, стараясь определить, что стало причиной шума, а потом вид белого голубя, забившегося в стекло, заставил ее вскочить на ноги.

Она подбежала к окну и рывком открыла на себя сразу обе створки. Целый душ холодной воды обрушился на нее. Мокрый, фыркающий, возмущенно хлопающий крыльями голубь, разбрызгивая во все стороны капли дождя, пролетел через всю горницу и уселся возле подвешенной над кроватью Эльжбеты клеткой, в которой заволновалась, почуя друга, молодая снежно-белая голубка. К ноге голубя была привязана записка! Сдерживая нетерпение, Эльжбета ласково заговорила с птицей, давая ей возможность узнать голос хозяйки и успокоиться, а когда голубь перестал бить крыльями и курлыкать, предложила ему мисочку с зерном и блюдечко с водой. Как можно осторожнее, стараясь не потревожить занятую едой птицу, она ловко отцепила от ее ноги сложенный вчетверо лист тонкого пергамента. Зажмурив глаза от вспыхнувшей в сердце надежды и боясь ошибиться, сначала развернула лист, не глядя в него, а затем распахнула глаза и уставилась на четкие, выведенные рукой Карла немецкие буквы.

В волнении ей пришлось три раза прочитать короткое письмо, прежде чем она поняла, о чем в нем говорилось. От безумного счастья, накатившего на нее горячей волной, она чуть не закричала в голос.

Карл, ее Карл, ее рыжий белокожий немец с янтарными глазами, был в Литве, всего в 20 верстах от Ольштына, в нескольких часах езды от поместья Острожского. Завтра или послезавтра, если она поведет себя умно, она сможет увидеть его! Пока Радзивилл в Вильне, никто не помешает ей встречаться с ним хоть каждый день, даже если для этого ей придется проводить по несколько часов в седле. Управляющий Остроленки, пан Тадеуш, получил от князя указание принимать Эльжбету Радзивилл в любое время дня и ночи, и если сам князь сейчас в отъезде, Эльжбета может беспрепятственно жить в замке Острожского столько, сколько ей понадобится.

Не в силах сдерживать нетерпение, Эльжбета быстро оделась и принялась торопливо собирать свои вещи. К полудню следующего дня она была в Остроленке. После сытного обеда с обрадованным ее приездом паном Тадеушем, она поднялась в башню и выпустила голубя с запиской.

Ей пришлось ждать неделю, прежде чем голубь вернулся.

«Жду тебя на окраине Остроленки каждый день на рассвете или после заката. Твой Карл». Пожав плечами, Эльжбета мельком отметила, что письмо слишком сухое, но не стала задумываться над этим. Она не виделась с Карлом почти год. Этот год стал самым унылым годом в ее жизни. Вопреки ожиданиям Кароля Радзивилла, ее внезапная страсть к крестоносцу не угасла, напротив, долгая разлука еще больше укрепила ее. Долгими одинокими ночами она ворочалась без сна, вызывая в своей памяти образ Карла, его лицо, насмешливую улыбку, вспоминала ощущения, которые она испытывала, обнимая его, пропуская через пальцы пряди его жестких рыжеватых волос, вкус его губ на своих губах и ту безумную ночь на Ивана Купалу, которая никогда не даст ей его забыть. Она плакала в подушку и просила Господа только об одном, чтобы он не дал Карлу забыть ее.

Бог услышал ее молитвы. Карл был здесь, в Ольштыне, он покинул замок для того, чтобы быть ближе к ней. Он помнил ее, он ее звал!

Эльжбета схватила с вешалки у дверей темный, плотный походный плащ князя Острожского, накинула его себе на плечи, и, завязывая на ходу тесемки, решительно сбежала по ступеням во двор. До рассвета оставалась еще пара часов. Она все равно не сможет заснуть, твердо подумала Эльжбета про себя, часа ей хватит для того, чтобы добраться до городка Остроленки, а там, там она попытается отыскать Карла. В конце концов, она была и в худших передрягах, и, появляясь в Остроленке, Карл рискует больше, чем она.

Когда Эльжбета добралась до городка, уже почти рассвело. Ворота были уже открыты, через них тянулась целая вереница крестьянских телег, груженных съестными припасами и другим добром, предназначенным на продажу на рынке. Замявшись у ворот, Эльжбета с досадой вспомнила, что в записке ничего не говорилось о месте встречи. Где она будет его искать? Он не мог рисковать, появляясь в городе. Эльжбета развернула коня и, двигаясь против потока людей и телег, вливавшихся в ворота города, выбралась из толпы на дорогу. Где он может быть, лихорадочно думала она. Он был в Остроленке всего лишь раз, но наверняка помнит дорогу от города к замку князя.

Пришпорив коня, она поскакала назад. Миновав первый же поворот на дороге, она увидела одинокого всадника, скачущего ей навстречу. Он тоже был в темном плаще, рыжеватые волосы, не покрытые шляпой, сияли в лучах восходящего солнца, отливая червоным золотом.

У Эльжбеты сильно забилось сердце. Она привстала в стременах, пытаясь лучше разглядеть его лицо, но, увидев ее, всадник махнул рукой, указывая ей в направлении леса, находившегося с левой стороны дороги и, сойдя с накатанной колеи, первым устремился в указанном им направлении. Не думая о собственной безопасности, Эльжбета поскакала вслед за ним, опомнившись только тогда, когда жесткие ветки стали больно хлестать ее по плечам и по лицу. Тут она увидела, что всадник впереди нее остановился, спешился, бросил поводья и, обернувшись к ней, в молчании ждет, пока она приблизится. Эльжбета спрыгнула с коня и побежала ему навстречу. Не доходя до него пару шагов, она остановилась и взглянула ему в лицо.

Это действительно был Карл, похудевший, возмужавший за тот год, что она его не видела, но все тот же рыжеволосый, белокожий, с яркими янтарными глазами, в которых блестела насмешка. Только лицо его стало строже, в уголках глаз четко обозначились стрелочки-морщинки, а суровая складка губ свидетельствовала о том, что его жизнь тоже не была сладкой за этот год.

Гибкая, тонкая литвинка осталась такой же обольстительной темноглазой колдуньей, какой Карл запомнил ее, какой она являлась ему во сне, снова и снова завлекая его своей пленительной улыбкой и смуглым телом, прикрытом водопадом струящихся темных волос. Безумие, овладевшее им в ту памятную ночь на Ивана Купалу, продолжало кипеть в его крови, не давая ему ни сна, ни покоя до тех пор, пока он снова не заключит ее в объятья и она не останется рядом с ним навсегда.

Не сводя с нее взгляда янтарных, золотистых глаз, Карл протянул к ней руки, и Эльжбета без слов, без звука упала ему в объятья. Он сжал ее гибкое, податливое тело с такой силой, что у нее хрустнули кости, его губы прильнули к ее рту, опаленному жаждой. У Эльжбеты сразу же подогнулись колени от слабости, вызванной ощущением его поцелуя, и они оба мягко соскользнули в высокую траву. Между ними не было сказано ни единого слова, Карл чувствовал только, что Эльжбета все крепче и крепче прижимается к нему, пылко отвечая на его поцелуи. Знакомое и почти забытое красноватое марево страсти, так долго сдерживаемое им, выплеснулось наружу, и они оба уже не осознавали, что они делали, древний всесокрушающий инстинкт управлял их телами, в то время как души их, слившись воедино, воспарили к небесам.

– Я не могу без тебя жить, – хрипловато сказал Карл, едва отдышавшись, чуть приподнимаясь на локти от земли, чтобы заглянуть в лицо Эльжбеты, навзничь лежавшей на траве.

– Я люблю тебя, Карл, – прошептала она, глядя на него своими темными русалочьими глазами снизу вверх.

– Мы обвенчаемся в какой-нибудь деревенской церкви, и ты поедешь со мной, – продолжал Карл, целуя ее лицо. – Я не могу так больше жить. Я болен, я умираю без тебя.

– Это было бы чудесно! – Эльжбета с сожалением вздохнула, ероша его жестковатые рыжие кудри, – но я не могу. Кароль так и не дал согласия на наш брак. Если я убегу с тобой, моя мать проклянет меня. Я люблю тебя, Карл. Я люблю тебя больше жизни. Но я не могу убежать с тобой.

Карл откинулся спиной на траву и уставился глазами в небо, понимая, что уговорить ее невозможно. Теперь уже Эльжбета приподнялась и села, поправляя растрепавшиеся волосы.

– Ты… сердишься на меня? – повернувшись к Карлу, с запинкой спросила она, глядя на его лицо с прикрытыми глазами. – Эй, крестоносец, ты часом, не уснул?

– Нет, – тут же отозвался Карл, распахивая янтарные, золотистые глаза. – Хотя, честно говоря, жутко устал.

– Чего же ты делал? – поддразнила его Эльжбета.

– Последние две недели? Грабил польские караваны, которые везли хлеб для Витовта в Литву.

– Ты-ы?!

– Ну, не я один. Еще сотни две крестоносцев вместе со мной. Будь я проклят, если мне нравилось делать это!

– Зачем же ты делал?

– Черт возьми, Эльжбета, я же уже объяснял тебе, что я военный! Я делаю не то, что мне нравится, а то, что мне приказывают.

– Но совесть-то у тебя есть?

Карл рывком поднялся, сел на траву рядом с Эльжбетой и принялся натягивать через голову белую тунику, которую рыцари-крестоносцы обычно одевали под доспехи. Потом застегнул поверх нее темный камзол и вздохнул:

– Ты права, литвинка, совесть, к сожалению, у меня есть. Я написал дяде, что хочу покинуть ряды крестоносцев, потому что глубоко не согласен с политикой нынешнего великого магистра и теми безобразиями, которые творят, прикрываясь его именем, проклятые комтуры, но дядя заявил, что сгноит меня в подземельях Мальборга, если я выкину что-нибудь подобное. На кой черт я ему сдался, ума не приложу. Мальборг буквально кишит от приезжего рыцарства. В любом случае, никто не помешает мне снять рясу рыцаря Ордена перед моим полковым командиром, сложить оружие и вернуться домой.

– Будь осторожен, Карл, – задумчиво сказала Эльжбета, тоже неторопливо одеваясь.

– Куда уж осторожнее, – пробормотал Карл, натягивая сапоги. – Все, турниры кончились. Сегодня грабим караваны, как разбойники, завтра, того и гляди, пошлют насиловать женщин и детей и жечь мирные деревни. А проклятый Ульрих все надувается и надувается спесью, как индюк. И мой дражайший дядюшка с ним.

Он вскочил на ноги, протянул Эльжбете свою крепкую ладонь и, подняв ее с земли, как пушинку, крепко, властным жестом, прижал к себе.

– Ты будешь со мной, литвинка?

В его янтарных глазах читалось беспокойство, рыжие, густые отросшие волосы, мягкими волнами обрамлявшие его лицо, чуть растрепались, меж золотистых прядей запутались сухие травинки. Его взгляд жадно и недвусмысленно не отрывался от ее припухших от поцелуев губ.

– Я люблю тебя, Карл, – мягко сказала Эльжбета, прижимаясь к нему еще крепче. – Я сделаю для тебя все, что смогу! Я буду ждать тебя столько, сколько понадобится. Только, умоляю тебя, будь осторожен, и не делай того, что заставило бы меня стыдиться моей любви. Рано или поздно мы будем вместе, я в этом уверена.

Карл поднес ее руку к губам и по очереди поцеловал каждый ее пальчик.

– Ты поразительная девушка, Эльжбета, – глядя на нее и не отрывая от своих губ ее руку, сказал он. – Я никогда не встречал девушки, подобной тебе. Может быть, потому, что ты колдунья, а? Я не могу тебя забыть, я не хочу тебя забывать, я, черт возьми, готов сразиться со всем светом за твою любовь. Мне просто жутко, сказочно повезло, что я тебе не безразличен. Посмотри, – он отпустил ее кисть и, пошарив по карманам камзола, достал и показал Эльжбете тонкое серебряное колечко, усыпанное прозрачными жемчужинами. – Я просил ювелира сделать кольцо для девушки, чистой, как роса, крепкой, как клинок, и нежной, как морская пена. Не знаю, будет ли у меня еще возможность просить тебя быть моей женой. Если ты согласишься, я буду бороться за тебя и за нас, за наше будущее и наших детей.

– Мы дадим наши клятвы сейчас! – с загоревшимся взглядом сказал он.

– Думаю, нам не стоит торопиться, – осторожно сказала Эльжбета, с благоговением рассматривая лежащее на ее ладони колечко.

– Торопиться? – внезапно весь подобрался Карл. – Что ты имеешь в виду, литвинка?

Эльжбета с беспокойством заметила, как напряглась, словно в ожидании опасности, его крепкая ладная фигура, непроизвольно нахмурились брови и потемнело лицо.

– Я возьму твое кольцо, – тщательно подбирая слова, сказала она, внимательно следя за выражением его лица, – и буду носить его на сердце, потому что мое сердце принадлежит тебе. Но я не хочу приносить тебе никаких клятв, которые я не смогу исполнить.

– Что ты хочешь этим сказать? – тихо спросил Карл.

– Я не пойду с тобой под венец и не дам никаких клятв без согласия моей семьи, – прошептала в ответ Эльжбета, чувствуя себя глубоко несчастной.

– Прелестно, – очень спокойно сказал Карл.

Эльжбета подняла голову и увидела, что глаза его заблестели от гнева, став золотисто-желтыми, как у рыси, или, со смутным чувством подумала она, как у великого литовского князя, когда тот бывал в ярости.

– Прелестно, – повторил Карл. – А что говорят по этому поводу твои мудрые языческие боги? Прелюбодействовать без согласия семьи можно, а в брак вступать нельзя? Я, черт возьми, совратил тебя, ты что, не понимаешь, как я себя чувствую? Ты была девственницей, когда встретилась со мной!

Эльжбета умоляющим жестом положила ладонь на обшлаг его рукава.

– Не терзай себя, Карл. Это все моя вина. Я дразнила, я соблазняла тебя, потому что ты мне понравился, и я хотела тебя.

– А теперь больше не хочешь, – с тяжелым сарказмом закончил за нее Карл.

– Ты – настоящий крестоносец! – с гневом вскричала Эльжбета. – Что бы ты не получал, тебе все мало и мало! Подожди немного, и все устроится. Кароль не может упрямиться вечно!

– Еще как может! Почтеннейший пан Радзивилл редкий осел! Я ждал год, целый год! За это время его просили одуматься ваша мать, наш общий друг князь Острожский. Плоцкая княгиня Александра писала ему и королю, ходатайствуя за меня. Княгиня Анна-Данута, сестра Витовта и жена князя Януша Мазовецкого, при мне разговаривала с великим князем и паном Каролем о нашем браке. И что же? Пан Радзивилл уперся, как баран, и не с места! Что мне теперь прикажете делать? Встречаться с тобой украдкой, как вор, по лесам и полям, и молить бога о том, чтобы у тебя не начал расти живот?

Эльжбета покраснела и уставилась себе под ноги, избегая встречаться глазами с Карлом.

– Я не верю, что ты настолько легкомысленна, чтобы не думать об этом! – приподняв ее лицо к себе за подбородок, чтобы заставить ее посмотреть ему в глаза, сердито сказал Карл. – Или, может быть, ты надеешься разыграть эту карту в своих интересах? Позволь тебя предостеречь, литвинка! Такой человек, как твой брат, скорее отдаст тебя в монастырь, а моего ребенка выкинет собакам, чем при известии о твоей беременности смягчит свое сердце и разрешит нам пожениться.