Читать книгу "Закованные в броню"

Часть VI. Июль 1410 г. Грюнвальдская битва

Глава 1
Переправа у Червинска

Впервые со времен детства к Эвелине вернулось ощущение полной безопасности. Она с наслаждением вдыхала свежий утренний летний воздух, как-то легко смирилась с тяжестью доспехов и долгим утомительным путешествием в седле. Острожский видел усталость в ее больших светлых глазах, но она не жаловалась, напротив, храбро улыбалась и не отставала от остальных. Никто среди людей Острожского, кроме Гунара, не догадывался, что она не мальчик-оруженосец.

Рано утром 1 июля они подъехали к месту предполагаемой переправы у польского городка Червинска. Еще издалека, с высокого холма, Острожский указал Эвелине на целое море флагов и вымпелов, развевавшихся на равнине впереди них.

– Король уже здесь. По официальному протоколу я отношусь к его свите. Ты поедешь со мной.

Эвелина кивнула, оглядывая пологую равнину, от края до края заполненную вооруженными людьми, повозками с продовольствием и снаряжением, переносными кузнями и сновавшими там и здесь монахами и маркитантками. Казалось, вся Польша внезапно снялась с места и двинулась в военный поход на крестоносцев.

– О господи! – внезапно вырвалось у нее. – Сколько же здесь народу!

– Около пятидесяти полных полков, – отозвался Острожский, также оглядывая равнину. – Примерно столько же будет у Витовта, с той разницей, что его полки вдвое меньше по численности.

– А где же тогда Витовт? – спросила Эвелина, прищурив глаза из-за нестерпимого блеска изгибавшейся змейкой на излучине реки Вислы, и стараясь разглядеть, что происходит на другой стороне.

– Литвины уже переправились дальше по течению, – сказал Острожский, не сводя глаз с суеты возле бьющихся на ветру королевского вымпела и толкавшихся вокруг людей. – Поспешим, Эвелина! Я не хочу получить нарекание от Ягайло за опоздание.

Он пришпорил коня и стремительно помчался с вершины холма, на котором они стояли, вниз по склону, в направление королевских вымпелов. Вскоре, из-за обилия собравшихся возле переправы людей ему пришлось сначала замедлить бег коня, а потом и вовсе передвигаться шагом. Эвелина догнала его и поехала рядом.

– Князь, где вы были? – с упреком закричал, подъезжая к Острожскому, совсем молодой юноша с болтавшейся на боку сумкой, судя по всему, набитой бумагами, в котором Эвелина тут же узнала пана Збышека Олесницкого. – Король уже спрашивал о вас дважды! Пан Зындрам начинает нервничать. Кажется, его идея с воздушным мостом не пройдет. Кони упрямятся, и мы просто боимся за короля.

– Воздушным мостом? – с любопытством спросила Эвелина. – Что это?

– Сейчас увидите, – лаконично отвечал князь.

Минуя строившиеся в походном порядке польские полки, Острожский, Эвелина и королевский писец пан Збигнев Олесницкий вышли к излучине реки в том самом месте, где развевались королевские вымпелы, и часть которого не была видна с того места на холме, где стояли прежде Эвелина и князь. По мере того, как они подъезжали ближе и ближе, недоумение Эвелины все возрастало. Почти вся прибрежная полоса Вислы перед королевским шатром была заполнена связанными в большие плоты бревнами, громоздившимися друг на друге и по всему берегу на расстоянии, которое нельзя было охватить взглядом. Возле самой воды стояли десятка два переносных кузниц. Кузнецы, все как на подбор, здоровые, смуглые, черноволосые, с мускулистыми обнаженными торсами, блестящими от пота, вызванного напряженным физическим трудом, живо напомнившие Эвелине Гойту из Мальборка, без устали колотили молотами, соединяя странные конструкции, назначение которых Эвелина не знала и, как ни старалась, не могла понять. Плоты, постепенно связывая и соединяя один с другим, выкладывали на берегу возле воды. В седом, крепком, кривоногом человеке с торсом богатыря и ногами карлика, с умным суровым лицом и темными живыми глазами, успевшими цепко оглядеть Эвелину, когда она в сопровождении Острожского и пана Олесницкого появилась на берегу, она, поколебавшись, узнала лучшего полководца польского короля, пана Зындрама Машковецкого.

В тот же момент, обернувшись на возгласы, раздавшиеся с другой стороны, Эвелина увидела короля. В богатой мирской, а не военной одежде, за исключением крепкой кольчуги, украшенной золотыми изображениями польского герба, в пурпурном плаще, подбитом горностаями, в небольшой шапке с короной на голове, Владислав-Ягелло, сидя на коне, спорил о чем-то с одним из вельмож-иностранцев из его свиты. Подвижное лицо короля покраснело от возбуждения, ветер развевал его длинные, темные, прямые волосы.

Увидев Острожского, король немедленно прекратил спор и сделал ему знак приблизиться.

– Не отходи от меня, – тихо сказал Эвелине Острожский, прежде чем двинуться навстречу королю Владиславу.

– Эта ваша идея – чистейший бред, князь! – сразу же заявил король, как только Острожский и Эвелина приблизились. – Кони не пойдут по такому мосту. А что мы будем делать с пушками? Мы их утопим!

– Пан Зындрам уверил меня, что идея замечательная, – дипломатично отвечал Острожский. – По крайней мере, все уже говорят о неком воздушном мосте, по которому, с божьей помощью, польский король в одночасье переправит на другой берег Вислы всю свою огромную рать. Я вижу, пан Зындрам уже начал работу?

– Хотел бы я знать, как он собирается переправить все эти вязанки дров на тот берег! – вполголоса сказал пан Олесницкий за спиной Эвелины.

– Несколько хороших пловцов сделают это запросто, – уверенно сказал Острожский. – В воде вся эта махина не имеет своего веса. Если пан Зындрам и Александр Плоцкий рассчитали все верно и закрепили понтоны как следует, мы можем начать.

– Такое не под силу человеку! – прогнусавил за спиной Владислава Ягелло один из представителей духовенства, то ли сам вавельский епископ, то ли кто-то из его окружения.

Король беспокойно задергал плечом.

– Совершенно верно, – тут же отозвался Острожский, оставаясь спокойным и уверенным, что, судя по всему, ободрило окружавших их людей. – Но нам поможет бог, ваше преосвященство, не правда ли?

Не дожидаясь ответа священника, и видя, что король тоже молчит и сомневается, Острожский вернулся к берегу, на котором шел завершающий этап работ по скреплению плотов.

– Все готово! – подняв к Острожскому красное от напряжения лицо, сказал пан Зындрам. – Люди тоже готовы. Помоги нам бог, князь!

– В этом месте Висла неглубока, но течение довольно сильное, – вполголоса заметил Острожский. – Я не удивлюсь, если ваших пловцов отнесет течением далеко на юг, но если тросы окажутся недостаточно длинными, все эти сооружения пана Зындрама поплывут, ко всем чертям, вниз по течению, и уже никакая сила не сможет их остановить.

Эвелина оглянулась еще раз, чтобы посмотреть на короля. Смуглое лицо Владислава Ягелло было почти багровым от волнения и содержания речей, которые ему нашептывали на уши, с одной стороны, пан Федушку, а с другой – кто-то из церковной братии Вавеля. Острожский проследил за направлением ее взгляда, увидел скептическую гримасу Збышека Олесницкого, явное беспокойство на лице пана Зындрама и неуверенность на лицах самых крепких и сильных пловцов, отобранных для того, чтобы доставить связанные в один узел несколько десятков тонких, крепких сыромятных ремней, пропитанных дегтем, на тот берег. Там их надлежало разобрать и закрепить, затем, с помощью специальных воротов, уже установленных на том берегу несколько дней назад, подтянуть понтоны так, чтобы по ним, как по мосту, могли пройти люди, кони и повозки с пушками и боеприпасами.

Эта идея, выдвинутая паном Зындрамом Машковецким и княжичем Земовитом Плоцким, была так оригинальна, проста и отличалась дешевизной исполнения, что, раз услышав о ней на военном совете короля в Червинске, Острожский принял ее целиком и полностью, несмотря на недоверие придворных сановников и иностранных рыцарей, а также части духовенства. Он знал о том давлении, которое сейчас оказывается на короля Ягайло в целях отговорить его от этого мероприятия, замечательно экономившего для польской армии время и деньги, необходимые для переправы.

Беспокойство на лице княжича Земовита окончательно убедило его, что медлить больше нельзя.

Эвелина вдруг с изумлением увидела, что он, как много лет назад на мосту в Мальборге, разорвав застежки легкой парадной кольчуги, одетой поверх камзола, соскочил с седла и пошел по направлению к королю.

– Ваше величество, – преклонив перед королем колено, ясным громким голосом сказал он. – Я прошу вас о милости!

– Что такое? – встрепенулся Владислав-Ягелло, подозрительно посмотрев на коленопреклоненного князя.

– Я прошу у вас позволения самолично доставить канаты, стягивающие мост, на другой берег Вислы. Вы знаете, я хороший пловец.

– Ты с ума сошел, Зигмунт! – рассердился король. – Эта идея абсурдна! Ты утонешь на глазах всего войска. Только этого мне не хватало!

– Я не утону, мой король! – твердо сказал Острожский, и, покосившись на каноника пана Тенчинского, добавил: – Бог поможет мне, я надеюсь. Я сделаю это для вас и для Польши!

Не дожидаясь, пока Владислав-Ягелло начнет возражать, князь еще раз почтительно наклонил голову, и, быстро поднявшись, поспешил к берегу. Воевода Зындрам и княжич Земовит встретили его вопрошающими взглядами, в которых сквозили одновременно надежда и беспокойство.

– Закрепите к бухтам легкие сыромятные ремни, – быстро сказал Острожский, срывая камзол и нижнюю рубашку и наклоняясь, чтобы снять сапоги, – и сделайте их подлиннее, возьмите одну из тех больших связок, которые достались нам от татар Витовта. Мили две-три, я думаю, хватит. Земовит, обвяжи меня ремнем вокруг пояса, и через двадцать минут я буду на том берегу. Вслед за мной пускайте остальных, только самых крепких. Ремни достаточно крепкие, мы выловим бухту и начнем крепить канаты. Это в любом случае будет надежнее, чем, если в воду кинутся все наши люди и половина из них перетопнет. А переправляться на лодках у нас нет времени. И поторопись, Ягайло колеблется!

Княжичу Земовиту не надо было повторять дважды. Несколько минут спустя, обвязанный вокруг пояса крепким легким сыромятным ремнем, Острожский вошел в воду, прошел несколько метров, постепенно продвигаясь все глубже и глубже, а затем, мягко оттолкнувшись от дна, поплыл короткими сильными гребками, преодолевая течение, к противоположному берегу. Вслед за ним, в молчании, стали входить в воду несколько десятков отобранных лично воеводой Зындрамом и княжичем Земовитом пловцов.

Эвелина, которой перед уходом князь шепнул держаться поближе к пану Олесницкому, заразившись волнением остальных, затаив дыхание, смотрела на нырявшие в волнах точки – голову князя и следовавших за ним полукругом пловцов, упрямо движущиеся по направлению к видневшимся на том берегу конструкциям для закрепления канатов. Время от времени она, подражая княжичу Земовиту, бросала взгляд на бухты тонких сыромятных ремней, закрепленных к основной связке. Ремни медленно, кольцо за кольцом, разматывались, не останавливаясь ни на минуту.

Четверть часа спустя княжич Земовит, напряженно всматривающийся в прибрежную полосу противоположного берега, неожиданно вскрикнул так громко, что Эвелина вздрогнула:

– Он вышел на берег! Зындрам, Корибут уже на том берегу!

Словно в подтверждение его слов бухта сыромятных ремней начала разматываться быстрее, виток за витком, пока не утянула в воду Вислы вслед за собой тяжелую бухту основного каната.

– Они установили ворот, – вполголоса сказал Эвелине пан Олесницкий. – Посмотри, как быстро дело пошло!

Он не успел закончить фразы, как огромная куча деревянных плотов, разложенных на берегу, вздрогнула, сдвинулась с места, и все они, скрепленные друг с другом, с тяжелым плеском начали медленно сползать в воду. Пан Зындрам утер пот и перекрестился.

На глазах нескольких сотен тысяч людей происходило чудо: словно неведомая божественная рука прокладывала по воде широкую, мощеную бревнами дорогу, готовя победоносный путь огромному польскому войску, стоявшему на берегах Вислы в ожидании переправы.

– Хвала Иисусу Христу! – громко сказал король и осенил себя крестным знамением.

– Теперь все будет хорошо, – убежденно сказал пан Олесницкий, словно разговаривая сам с собой. – Бог покровительствует нам! Мы победим!

«Я больше не хочу умирать, – внезапно подумала Эвелина, и даже растерялась от этой кощунственной мысли, пришедшей ей в голову. – Я совсем не хочу умирать, – мысленно уточнила она про себя. – Я хочу увидеть поверженные в прах штандарты и знамена крестоносцев, и поляков, входящих в чудо чудес – циклопедические ворота Мальборга и поднимающие мост Высокого замка. Я хочу увидеть озаренное радостью победы лицо отца, хочу снова жить с ним под одной крышей, слышать его раскатистый голос, распекающий за оплошность прислугу, и я хочу, чтобы рядом был он… князь Острожский. Мой муж».

Реальность этой мысли неожиданно испугала ее. Много лет она жила, словно в тисках душившего ее отчаянья и желания смерти, освобождения от того тяжелого груза, который обрушился на ее плечи практически в полудетском возрасте, и жег ее изнутри, подобно отраве. За последний год что-то внутри нее изменилось. Длинная, крепкая цепь позора и отчаянья в какой-то момент со звоном лопнула и упала к ее ногам. Она больше не была рабой своей ненависти и обиды, она стала свободной. Эвелина Валленрод умерла тихо и незаметно, но не от эпидемии холеры в замке Мальборг, не перед алтарем в деревенской церквушке подле священника, сделавшего ее княгиней Острожской, а в тот самый момент, когда на ее глазах, словно чудо, возник созданный не Господом, а руками людей, необычный, крепкий и широкий мост, по которому, словно посуху, польский король мог переправить на другой берег в течение дня всю свою многочисленную армию, шедшую мстить проклятым рыцарям за все унижения и страдания, которые испытала, в том числе и она.

Эвелина так задумалась, что пропустила минуту, когда на скользкие от воды бревна у берега вступили кони первого полка польской армии. Она не видела, как захрапев от испуга, попятились назад кони, и как пан Завиша Чарный и его сыновья, сойдя с коней, собственноручно повели их по мосту в поводу, давая пример остальным.

Лицо короля было ясным и вдохновенным, ветер развевал его длинные темные волосы, на смуглом лице от все усиливающегося летнего зноя выступили румянец, и капельки пота высыпали блестками на его висках. Он дал знак всем людям в свите занять свои места и, сорвавшись с места, поскакал к мосту впереди них.

Пан Збышек Олесницкий сердито окликнул Эвелину:

– Эй, парень! Так и будешь стоять, открыв рот? Пошевеливайся, а то потеряешься. Мне за тобой только следить не хватало!

Эвелина пришпорила коня и устремилась за остальными в надежде найти на другом берегу князя Острожского и вновь присоединиться к нему.

Но на другом берегу князя уже не было. Появившийся невесть откуда Гунар, отозвав Эвелину в сторону, скупо выдавил из себя, что князь, совместно с паном Зындрамом, командирован заниматься размещением походного польского лагеря, и что она сможет увидеть его лишь поздней ночью или завтра утром, когда, возможно, закончится формирование войск.

– Ты останешься в свите короля, Эва, – прямо сказал Гунар. – Потому что так велел князь. Он найдет тебя сразу же, как освободится. Я буду все это время с тобой.

Однако ни ночью, ни утром следующего дня увидеть Острожского Эвелине не удалось. Князь был подвижен и неуловим, как молния. Когда с формированием войск было закончено, выяснилось, что он уже на военном совете в шатре короля. Ввалившись в его походную палатку, грязная, усталая, и раздосадованная Эвелина упала прямо на застланный коврами земляной пол и уснула как убитая в тот же момент, как голова ее коснулась мягкого ворса ковра. Проснулась она лишь на следующее утро от звуков конского ржания, громких голосов и звяканья железных предметов, то ли мечей, то ли пик, то ли лошадиной сбруи. Гунар принес ей воды. Она ополоснула лицо и сразу же спросила:

– Ты видел князя?

– Конечно, видел, – усмехнулся в усы литвин, поливая ей из кувшина. – Он здесь ночевал.

– Что? – ужаснулась Эвелина. – И ты не разбудил меня?

– Мы пытались, – стараясь сохранить серьезность, сказал Гунар, удерживаясь от того, чтобы не рассмеяться при виде выражения, появившегося на лице Эвелины.

– Кто это мы? – подозрительно спросила она.

– Я. И князь.

– Представляю, как вы при этом потешались, – огрызнулась уязвленная Эвелина, покончив с умыванием и вытирая поданным Гунаром полотенцем лицо.

– А что происходит сейчас? – через минуту спросила она, пристегивая к поясу меч.

– Прибыл Витовт, – коротко пояснил литвин. – Со своим войском. В нем литвины. Русские, татары и кого только нет, всех не упомнишь.

– И Лугвений? – воскликнула Эвелина с любопытством.

– Нет, говорят, Лугвений остался в Литве, на случай непредвиденных обстоятельств. В качестве полноправного наместника великого князя.

– А Свидригайло? Наримант?

– Эти все здесь. И все Корибуты, в полном составе.

– Надо полагать, князь снова занят, – вздохнула Эвелина.

– Более чем когда-либо, – ответил Гунар, заправляя выбившийся из-под берета волнистый белокурый локон Эвелины. – Ягайло спихнул на него венгерских послов, которых вовсе не вдохновляют военные действия против Ордена, платящего им за предательство полновесными золотыми монетами.

– Я думала, что венгры у Витовта, – удивилась Эвелина.

– По-видимому, он погнал их поганой метлой.

– Не думаю, – покачала головой Эвелина. – Говорят, король Сигизмунд предлагал Витовту королевскую корону в обмен за разрыв с Польшей!

– Меня короны не интересуют, – отрезал Гунар. – А тебе, вояка, советую поторопиться, свита короля уже давно на конях, и только твоя незначительность и тот факт, что князь и пан Олесницкий хорошие знакомые, спасает тебя от выволочки за опоздание и расхлябанность. Хотя, на твоем месте, я бы остался здесь, если уж тебе дома не сидится.

– Еще чего! – оскорбилась Эвелина. – Я сюда не в палатке сидеть приехала! Давай, пошевеливайся, а то, чего доброго, и приятельские отношения князя с каждой собакой в стане польского короля не спасут нас от выволочки.

Эвелина увидела Острожского лишь вечером 4 июля, когда он вновь присоединился к свите короля. Владислав-Ягелло был также явно рад его возвращению, хотя и не скрывал того, что в настоящий момент предпочел бы видеть его подле Витовта, чтобы быть спокойным, что за его спиной не происходит неприятных неожиданностей.

Огромное войско союзников быстро двигалось по направлению к границе Орденских земель. В лагерях был установлен полный военный походный порядок, на рассвете всех будили звонкие утренние рожки и, после короткого быстрого завтрака, почти 39-и тысячная союзная армия, миля за милей, неуклонно шла вперед. После первых дней неудобств и неизбежных трудностей пребывания, хотя и неопознанной, среди сотен вооруженных мужчин, Эвелина, к собственному удивлению, довольно скоро приспособилась к походной жизни, вспомнив суровые уроки выживания, которые давал ей в Гневно, а затем в Мальборге, комтур Валленрод. Пребывание на свежем воздухе, изнурительные переходы, обильная еда из походного котла даже пошли ей на пользу: она похудела, словно вытянулась, гибкая и сильная, как лоза, на бледном лице появился румянец, глаза стали ясные и блестящие, а губы потрескались и запеклись от солнца. Она уговорила Гунара каждый день, после ужина, когда поляки и литвины отправлялись к своим полковым кострам, отойдя в сторонку, за походные шатры, в качестве подготовки к будущему сражению, посвящать час или два обучению приемов боя на мечах. Восставший было сначала против самой мысли о том, что его обожаемая, нежная и хрупкая, как цветок, госпожа, собирается идти воевать с крестоносцами, хотя по виду с трудом может даже приподнять тяжелый меч, Гунар скоро понял, как глубоко он ошибался.

Еще будучи подростком, Эвелина, как и многие ее сверстники в Польше, уже неплохо владела мечом. Во время пребывания в Мальборге, втайне от остальной братии, ей давал уроки фехтовального искусства сам брат Зигфрид, ученик Куно фон Лихтенштейна, считавшегося лучшим бойцом Европы. Молодой госпитальер, весьма чувствительный к красоте племянницы гневского комтура и глубоко пораженный ее стремлением овладеть этим чисто мужским видом деятельности, тем не менее, обнаружил у нее недюжинный талант к искусству фехтования и, как сумел, постарался его развить, покоренный ее быстрыми успехами и целеустремленностью.

Теперь, двигаясь в рядах польской армии к границам Ордена, Эвелина решила сделать все от нее зависящее, чтобы быть в состоянии принять участие в сражении. Гунар только диву давался, откуда у нее брались силы и выносливость настаивать на подобного рода баталиях каждый день после долгих утомительных переходов, которые выматывали даже его. Но, увидев, что она умеет держать в руках оружие и полна решимости сражаться, он сдался, и в свою очередь, постарался научить ее, тому, что знал и умел сам.

Во время одного из таких поединков на окраине польского стана, за палаточным лагерем поляков, и застал их вечером 4 июля князь Острожский. Незамеченный, он некоторое время с любопытством наблюдал за ними, а потом хлопнул в ладоши и негромко окликнул:

– Гунар!

Старый литвин немедленно остановился и стал вглядываться в темноту, узнав голос князя.

– Иди отдыхать, – сказал Острожский, выходя из тени. – Я присмотрю за ней.

Эвелина даже не заметила, как исчез Гунар, она во все глаза смотрела на приближающегося к ней князя. Даже при скудном освещении было видно, что он, по обыкновению, чист и подтянут, как будто находился не в армии, идущей в поход на врага, а на королевском приеме в Вавеле. Сама она представляла, по ее мнению, весьма жалкое зрелище: растрепанная, мокрая от пота, с лицом, пылающим от возбуждения поединка, с облупленным от солнца носом и потрескавшимися губами. Князь приблизился к ней, взял в руку ее пальцы, на секунду задержав в своей ладони, поднес к губам.

– Вы замечательная девушка, Эвелина, – медленно сказал он, не отрывая взгляда от ее покрасневшего лица, – у вас душа крепкая и гибкая, словно клинок меча, а ваша воля и целеустремленность меня иногда просто пугают.

– Вы не хотите сразиться со мной? – через минуту, помолчав, неожиданно для Эвелины предложил он.

– С вами?

– Гунар слишком стар для вас, моя дорогая. Я наблюдал за вами. У вас отличная реакция, и он побеждает только за счет своего богатого опыта и нескольких трюков, с которыми вы незнакомы. В следующий раз просите его показать вам эти трюки, и посмотрите, что получится. Даже сейчас вы вполне готовы для того, чтобы сразиться со среднестатистическим рыцарем. Не советую вам выбирать богатырей, но уж если он вам попался, никогда не надейтесь на свою физическую силу. У вас гибкая кисть и быстрый удар. В один прекрасный день они могут спасти вам жизнь. Итак? Вы готовы?

– Я не буду сражаться с вами, князь, – сказала Эвелина, опуская меч. – Я устала!

– Я тоже устал, – возразил он.

– Тогда пойдемте спать, – предложила она, краем глаза следя за выражением его лица.

– Вы боитесь? – поддразнил ее он.

– Конечно, боюсь! – мрачно сказала Эвелина. – Я хорошо помню тот удар на ристалище Мальборга, которым вы, словно кабана, сразили наповал комтура Валленрода. Он был вторым после Куно Лихтенштейна!

– Но вы не комтур Валленрод, – откровенно улыбнулся князь. – К тому же, я могу научить вас такому удару.

– Научить? Да вы в десять раз сильнее меня!

– В бою никогда не стоит полагаться только на физическую силу.

– У меня ее нет, – согласилась Эвелина.

– У вас есть ум, – заметил князь. Немногие из рыцарей, даже самых опытных и сильных, используют его во время схватки. Думайте прежде, чем махать мечом, и вы победите. Ну же, Эвелина!

Он молниеносным движением выхватил из ножен меч и подскочил к Эвелине. Даже не успев сообразить, в чем дело, Эвелина, тем не менее, непроизвольным заученным ударом подставила под лезвие его длинного, как у крестоносцев, меча, направленного ей в грудь, свой меч и отпрыгнула в сторону.

– Неплохо, – ободрил ее князь.

– Сейчас же прекратите! – с возмущением закричала она. – Не то я буду звать на помощь! Вы что, с ума сошли? Вы же меня убьете!

– Ну, допустим, вас весьма сложно убить, – возразил Острожский, тем не менее, вкладывая в ножны меч.

– Лучше не рисковать, – буркнула Эвелина, переводя дыхание.

– Вы прямо как Ягайло, – не удержался от усмешки князь.

– Ягайло – хороший король!

– Даже так? – удивился Острожский, пряча улыбку.

– По крайней мере, он никогда не подставляет зря своих людей!

– Это точно, – уже серьезно согласился князь, – что еще вы успели узнать о положительных качествах нашего короля за время пребывания в его свите?

– Он несчастный человек, – помолчав, сказала Эвелина, – потому что хочет быть хорошим для всех. И он жутко переживает о расколе Польши, о том, что Земовит Плоцкий и Януш Мазовецкий не идут сражаться в наших рядах, а Конрад Силезский и Казимир Штеттинский воюют на стороне крестоносцев. И с ними короли Яромир Пражский с чехами и Габор Буда с мадьярами, такими же славянами, как и мы!

– Ну, не все так плохо, – возразил князь. – С нами Земовит и Александр Плоцкие, будущее Мазовии. С нами Ян Жижка и Ян Сокол с чехами, если вы уж так переживаете о предательстве славян.

– А венгры? Что сказали вам венгерские послы? – жадно спросила Эвелина, глядя в лицо Острожского и подходя ближе, чтобы как следует разглядеть выражение, появившееся на его лице.

– К сожалению, наш общий знакомый герцог Ульрих фон Юнгинген обошел нас и с венграми, Эвелина. Король Сигизмунд получил взятку из сокровищниц Высокого замка в размере 40 тысяч флоринов, и как только мы пересечем границу Орденских земель, я думаю, нам следует ждать от него объявления войны.

Эвелина ахнула, но потом, подумав, сказала:

– Вацлав Чешский тоже объявил нам войну и тоже взял деньги от крестоносцев. Но он не послал против нас своих регулярных войск! Более того, он дал своим людям свободу выбирать, на чьей стороне сражаться, и те, у кого есть честь и совесть, примкнули к Ягайло!

– К Ягайло и Витовту, дорогая, – поправил ее князь. – Что случилось с вашей пламенной любовью к великому князю?

– Ягайло опасается предательства Витовта, – подумав, все-таки сказала Эвелина, испытывающе посмотрев на Острожского.

– У Витовта больше оснований опасаться предательства со стороны короля. Ягайло нерешителен, подвержен чужому влиянию, особенно влиянию духовенства, которое не любит Витовта, видя в нем язычника. Король слишком рационален, он может в решающий момент отвернуть от поля боя, как это было в 1380 году во время Куликовской битвы в Московии, когда он практически подставил своего татарского союзника Мамая. Татары в войске Витовта до сих пор помнят это. Кроме того, Ягайло весьма беспокоит этическая сторона конфликта, который разворачивается между поляками и литвинами, объявленными язычниками, и рыцарями Ордена, так называемыми защитниками христианства. Разве этого мало?

Эвелина тяжело вздохнула.

– Что же будет, князь?

В ответе Острожского прозвучала мягкая насмешка.

– А что говорят по этому поводу наши бывшие друзья крестоносцы, которые, кстати, сильнее нас? А вслед за ними повторяет и наш король? «Deu fide!» – «Доверься богу!». Пока нет никаких оснований беспокоиться – мы движемся, и довольно быстро, судя по размерам нашей армии, к границе с Орденом. Судя по всему, на этот раз, Ягайло намерен ее перейти. Герцог Ульрих, в свою очередь, настоящий рыцарь, он не даст нам сделать это безнаказанно. Так что, тренируйтесь, Эвелина! Вы ввязались в мужское дело и поскольку вы упорствуете в своем праве защищать свою честь лично, не надейтесь на пощаду. Если вы окажетесь в бою во время сражения, как вы мечтаете, вам придется использовать всю вашу силу, ловкость, мужество и отвагу, чтобы остаться в живых.

В темноте ночи лишь блики дозорных костров освещали лицо князя, остававшееся серьезным, без обычной искры насмешки в темных глазах.

– Я боюсь, – прошептала Эвелина, глядя ему в глаза.

– Охотно верю, – голос князя сразу же стал язвительным. – Вы еще не хотите просить меня отправить вас домой?

– Никогда! – пылко воскликнула она, смерив его негодующим взглядом.

– Подумайте как следует. Дня через два-три будет уже поздно.

– Даже не мечтайте об этом! Я буду сражаться! Я найду и убью всех своих врагов и станусь жива!

Князь, круто развернувшийся с намерением отойти после данного ей совета, с ее последними словами остановился и вновь повернул к ней свое красивое лицо, освещенное отблесками пламени костров.

– Вы остановились, Эвелина?

Она с удивлением посмотрела на него, в то время как князь, отбросив упавшую на глаза темную прядь отросших волос, со странным выражением в голосе добавил:

– Вы забыли упомянуть, что после того, как останетесь живы в сражении, заведете как минимум троих детей. Моих детей.

– Думаю, мне придется откорректировать свои планы, – с вызовом глядя на него, сама ужасаясь тому, что говорит почти помимо ее воли ее язык, выпалила Эвелина. – Потому что я окончательно уверилась, что наш брак – чисто благотворительная акция с вашей стороны. Вы не любите и не хотите меня. Подать нищему вовсе не значит сделать его членом своей семьи!

– Придержите свой язык, моя прекрасная княгиня! – тихо и угрожающе сказал Острожский.

– Иначе что?

Эвелина уже не могла остановиться, ее сотрясала нервная дрожь при мысли о том, что сейчас он снова скажет ей, что он на самом деле думает о девушке, у которой нет сердца. Тогда она уже никогда, никогда не сможет посмотреть ему в глаза, и ей действительно придется сражаться не на жизнь, а на смерть, чтобы достойно умереть в бою, потому что его любви и уважения на этом свете не заменит ей никто другой.

То, что он ответил, было так неожиданно, что ввергло ее в состояние, близкое к облегчению до помешательства, хотя смысл его слов по-прежнему был весьма угрожающим:

– Иначе, – князь словно подобрался, как для прыжка, и его подвижное лицо затвердело, – иначе я просто наплюю на все меры предосторожности, принятые для того, чтобы дать вам участвовать в этом вашем сражении, отнесу вас в палатку и наглядно продемонстрирую то, что значит для меня наш брак!

Он повернулся и исчез, словно растворился в темноте.

– Это все обещания! – вдогонку ему крикнула Эвелина.

– Не испытывайте моего терпения, княгиня! – послышался ей в ответ раздраженный голос князя. – Если вы снова спровоцируете меня на физическую близость, тогда вы точно окажетесь в обозе!

– Вас невозможно спровоцировать даже на физическую близость со мной, – прошептала Эвелина, едва удерживаясь от слез. – Вы не нуждаетесь в моей любви.