Читать книгу "Закованные в броню"

– Только не говори мне, что я должен сесть на коня! – кусая губы от стреляющей боли в пояснице, сказал Карл, в то время как Дитгейм и Острожский на руках вытаскивали его из кареты.

– Ты что же, разучился ездить верхом?

– Ты называешь это верхом?! – возмутился барон в то время, как его осторожно опустили на спину мелкорослой, но резвой литовской лошадки. – Где ты взял это убожество? У меня же ноги по земле волочиться будут!

– А ты их подбери и поставь в стремена, – посоветовал ему Острожкий.

– Тебе легко говорить! – проворчал Карл, морщась от боли в непослушных ногах. – Никто не огрел тебя по спине оглоблей!

– Что, это была оглобля? – тут же поинтересовался Острожский, тихонько подтягивая ему стремена.

– Откуда я знаю! – огрызнулся Карл. – У меня же на спине глаз нет! Может быть оглобля, может быть дрын, а может быть и железная нога господина великого комтура.

Дитгейм не выдержал и захохотал.

– Барон очень веселый человек, – согласился с ним Острожский.

Начавший прислушиваться к их разговору Гунар, как и все люди Ставского понимавший немецкий язык, с любопытством и невольным уважением смотрел на полуживого крестоносца, тем не менее, мужественно державшегося в седле.

Он зашел к лошади барона с другой стороны, подал ему поводья и мрачно сказал:

– Могу тебя успокоить, крыжак! С позвоночником у тебя все в порядке. Иначе бы ты не смог согнуться и сидеть в седле. Держись крепче, лошадь быстрая и нервная.

Ротенбург сжал в руках поводья и тихонько натянул их. Запрядав ушами, лошадка пошла шагом, а затем сбилась на мелкую рысь. Проехав несколько шагов, барон натянул стремена, оглянулся на стоявших на дороге людей и, с бледным от боли лицом, но, тем не менее, бодрым голосом удивился:

– Что, мы остаемся здесь ночевать?

– Недурно, князь? – заметил Дитгейм, вскакивая на подведенного к нему Гунаром запасного коня. – Этот парень просто двужильный. Вы посмотрите, как он держится в седле!

– Как кот на заборе, – отдавая команду отправляться, с гримасой заметил Острожский. – Но, может быть, до конца дня и выдержит.

– Выдержу! – храбро пообещал барон, морщась от боли, причиняемой его спине каждым движением быстрой лошадки.

Дождь все лил и лил, как из ведра, когда великому комтуру принесли и положили на стол большой свиток пергамента, увешанный печатями всех комтуров и самого магистра, оставленный начальником охраны Дитгейма дежурному дворцового караула Ольштына. Сам дежурный, рыцарь фон Тротте, бледный и напуганный, стоял рядом. Не понимая, что происходит, великий комтур с интересом развернул свиток и принялся его читать.

«Великому комтуру тевтонского Ордена св. Богородицы рыцарю Фридриху фон Валленроде. Настоящим посланием спешу уведомить Вас, господин великий комтур, что в нижеозначенный день сего года я увез из замка Ольштына осужденного на смерть за государственную измену барона Карла фон Ротенбурга. На сем остаюсь с надеждой на встречу на поле боя, Зигмунт Корибут, князь Острожский. Ольштын, март 1409 года от Рождества Христова».

Великий комтур дочитал до конца и, пожав плечами, сбросил свиток со звякнувшими печатями на ковер.

К великому изумлению фон Тротте, с трепетом душевным ожидавшим вспышки гнева, проклятий на его голову или чего-либо подобного, Фридрих фон Валленроде с усмешкой заметил:

– Все-таки он поразительный человек, этот польский князь! Что самое забавное, я встречался с ним при дворе магистра, когда он был там в качестве польского посла. Один черт знает, почему я его не узнал!

И тут же, сменив тон, сухо и жестко добавил:

– Фон Тротте, распорядитесь немедленно послать гонца фон Кекерицу на литовскую границу в Жемайтии! Далеко они уйти не смогут. Пусть перебьют всех, кроме польского князя. Я хочу получить его живым.

За два часа до границы с Жемайтией Острожский снова остановил своих измученных долгой гонкой людей.

– Пришла пора попрощаться с вами, Дитгейм, – коротко сказал он.

– Вы что же, меня отпускаете? – поразился рыцарь.

– Если мне не изменяет память, именно таков был наш договор.

– И вы не нарушите его?

– С какой стати я должен это делать? – несколько высокомерно, как показалось Дитгейму, спросил Острожский.

Дитгейм растерянно огляделся по сторонам. Хмурые литвины, уставшие и безмолвные, казалось, не обращали на него никакого внимания. Только диковатый на вид Гунар, заросший черной бородой от глаз до бровей, обычно пристально наблюдавший за безопасностью князя, окинул его взглядом темных, как ночь глаз и снова равнодушно отвернулся, словно решив, что он не заслуживает внимания.

Дитгейм не мог не восхищаться этими людьми. Конечно, они жестоки, кровожадны по отношению к рыцарям (а этот разбойник Гунар с удовольствием поджарил бы его на костре!), но теперь в их глазах нет ожесточенной злобы. Он честно выполнил свое обещание князю и заслужил этим их уважение. Они храбры и великодушны. Израненного, слабого, как ребенок, Ротенбурга, они последние несколько миль пронесли на своих плечах, опекая с заботливостью матери. У сентиментального Дитгейма защипало глаза.

Князь внимательно смотрел на него.

– Мой вам совет, не возвращайтесь в замок, – спокойно сказал он, наконец.

– Куда же мне идти? – несколько растерянно спросил Дитгейм просто так, все еще не веря, что князь отпускает его.

Они стояли возле лошадей, разделенные их крупами, и Острожский, по обыкновению, чуть насмешливо улыбаясь, не сводил глаз с растерявшегося крестоносца.

– Куда хотите, Дитгейм. Возвращайтесь на родину, вы ведь фламандец? Ваша война здесь уже закончилась. У вас теперь достаточно денег для того, чтобы возродить ваш фамильный замок. Держите со мной связь, и дайте знать, если у вас появятся какие-либо проблемы.

Дитгейм согласно кивнул и одним махом взлетел в седло.

Прищурив темные глаза от утреннего солнца, князь все также насмешливо улыбался. Блики предутреннего солнца лежали на его лице. Золотисто-каштановые, выцветшие на солнце волосы слегка шевелил легкий утренний ветерок.

– Счастливого пути, Дитгейм!

Князь одел шлем. Блеснули в прорези забрала его темные искристые глаза.

– Я запомню вас на всю жизнь! – серьезно сказал рыцарь. – Я вас никогда не забуду!

Он тронул шпорами бока своего коня.

Немного отъехав, он обернулся, чтобы помахать рукой князю и литвинам, и чуть не вскрикнул от удивления – на том месте, где только что стояли люди, уже никого не было.

Версты полторы до леса Гунар внезапно тронул Острожского за плечо и молча показал рукой на запад. Белое облачко пыли клубилось по дороге. В неярком свете весеннего солнца колыхались пернатые гребни на поблескивающих шишаках рыцарских шлемов.

– Разъезд? – взглянув в ту сторону, отрывисто спросил князь.

– Он самый, – коротко подтвердил литвин. – И не один.

– Судя по гербу, это сам фон Кекериц, – вглядевшись в скачущего впереди всадника, сказал Острожский.

– Как далеко?

– С немцем нам не уйти.

– И без немца тоже, – подал голос оруженосец Острожского в Мальборге, Айвар. – Несколько копий, довольно необычный разъезд! Судя по всему, нам оказал честь сам великий комтур.

– Они нас увидели, – мрачно сказал Гунар. – Смотрите, как насторожился старший. Самое большее через четверть часа нас догонят даже в том случае, если мы, сломя голову, сейчас же ринемся к лесу. Кони устали, да и с нами раненый.

– Нас десять человек, не считая немца, – перебив его, быстро сказал Айвар. – Десять человек против нескольких отборных копий Кекерица!

– Но нам ничего не остается, кроме как обнажить мечи, – буркнул Гунар. – Иначе они перережут нас как цыплят.

Князь кивнул.

– С Богом!

Литвины сомкнули ряды, встали тесным кругом, плечом к плечу, так, чтобы каждый был защищен с двух сторон мечом соседа.

В лагере суетились и бегали люди. Ржали кони.

Эвелина несколько раз порывалась выглянуть из землянки и узнать, в чем дело, но лежавший на полу Бартоломео, рану которого она старательно умащивала травами, каждый раз начинал громко стонать.

– Потерпи еще немного, – заново принималась увещевать его Эвелина.

Рана была страшная. Багровая, с кроваво-красными рваными краями, она начинала загнивать, и если бы не вмешательство Эвелины, молодой наследник графского титула и несметного богатства Контарини вряд ли бы остался в живых.

– Ну, вот и все.

Эвелина наложила повязку.

Бартоломео облегченно вздохнул и вскоре задремал. Пользуясь свободной минутой, Эвелина тихонько прикрыла за собой полог и вышла наружу.

Суета в лагере не прекращалась.

– Что случилось? – понаблюдав некоторое время за торопливыми распоряжениями молодого, энергичного князя Нариманта, оставленного Корибутом за старшего, спросила она у польского воеводы, пана Рынды из Бискупиц, единственного поляка в отряде, которого она знала с детства.

Хмуря брови, он то ли не слышал ее вопроса, то ли просто не хотел отвечать.

На князя Нариманте не было лица. Бледный, порывистый, он обернулся к воеводе, что-то громко и нервно втолковывая ему, но, увидев Эвелину, обо всем забыл.

– Что ты тут делаешь? – свирепо закричал он.

Эвелина, оскорбленная его тоном, ответила ему в том же духе:

– Жду, когда вы перестанете орать и объясните мне, в чем дело!

– Наримант!

Воевода с трудом осадил разошедшегося литвина. Он был явно растерян и в каждой черте его лица дрожал тщательно скрываемый испуг, который, однако, он все-таки старался обуздать. Но в таком состоянии он не был способен командовать людьми или принимать ответственные решения.

– Там! – между тем, махнув рукой в сторону леса, возбужденно бросил Эвелине князь Наримант. – Корибут и его люди против нескольких копий крестоносцев!

– Так что же вы стоите! – рассердилась Эвелина, чувствуя, как холодные пальцы ужаса, казалось, легли ей на горло. – У вас что, нет людей и оружия?! Помогите ему!

– Нас не больше десятка! – зло сказал пристыженный князь Наримант. – Остальных воевода распорядился отправить за кордон еще вчера вечером!

– Я выполнял распоряжение Острожского! – возмутился воевода Рында.

– Но они погибнут!

– А что я могу сделать? – огрызнулся бледный пан Рында.

Глаза литовского князя мрачно блеснули.

– Тогда я пойду в бой один, со своими людьми!

– Не дури, Наримант! – воевода схватил под уздцы его прядающую ушами и рвущуюся в бой лошадь. – Ты погибнешь сам, но не сможешь помочь князю!

– По крайней мере, я хоть умру с честью!

Литвин выдернул у него из рук поводья и пришпорил коня.

– Наримант! – крикнула ему вслед Эвелина. – Постой!

– Иди в землянку, девчонка! – обернулся к ней литвин и высокомерно добавил: – Война – не женское дело!

– Подожди меня! – быстро сказала Эвелина, игнорируя его оскорбительный тон. – Я подниму итальянцев!

Литвин недоверчиво покосился на нее, но натянул поводья своего грызущего удила коня и что-то прокричал, удерживая на месте своих людей.

– Д’Ольмио, коня, немедленно! Поднимайте людей! Корибут нуждается в вашей поддержке!

Эвелина удивилась, как непривычно твердо прозвучал ее голос. Капитан итальянцев, тем временем, быстро выстраивал своих людей, не дожидаясь дальнейших распоряжений, настолько военный до мозга костей, что, получив основной приказ, уже не нуждался во второстепенных указаниях. Эвелина прыгнула в седло первого подвернувшегося на пути коня в рыцарском убранстве, и нетерпеливо натянула поводья, поскольку тот загарцевал на месте от неожиданности, оказавшись под незнакомым седоком. Кляня свою неловкость, она вынуждена была схватиться за его шею, чтобы не упасть. Конь зафыркал и встал на месте. Совершенно случайно, взор Эвелины упал на синий берет и темный, с серебром, плащ князя, лежавший на земле возле потухшего с вчерашнего вечера костра; плащ и литовский берет, хорошо известные всей Литве и, одновременно, пограничным войскам крестоносцев.

Эвелина ахнула от внезапно снизошедшего на нее озарения и кубарем скатилась с седла.

«Черт возьми! – думал Гунар, краем глаза наблюдая за сражавшимся бок-о-бок с ним Острожским. – Какое счастье, что у нас хватило ума не снимать рыцарские латы! Все-таки неудобная в движениях скорлупа здорово помогает при ударах мечами. Этот рыжий болван уже пару раз огрел меня мечом по голове с такой силой, что, не будь она защищена железом, давно превратилась бы в лепешку. А так, ничего… гудит, правда, немного, но в порядке! Только облысею, наверное, если останусь жив… Князь – молодец! Работает мечом как ветряная мельница. Сражаться рядом с ним – одно удовольствие. Интересно, видно ли из лагеря нашу мясорубку? По идее, должно быть видно, но не отвел ли Наримант людей дальше в лес?!»

Здоровенная палица рыцаря на секунду оглушила Гунара. «Как только не снесла башку!» – опомнившись, подивился он. Из под железного шлема потекла тоненькая струйка крови. «Все-таки задели. Айвар тоже весь в крови. Один князь держится. Заговоренный он, что ли? А немца, наверное, уже порубили в капусту. Зря князь пуп надрывал из-за него… Айвар упал! Князь, правда, пока прикрывает его, но так долго продолжаться не может…».

«Мне то что, – мрачно думал Гунар, вращая тяжелым двуручным мечом. – Черт с ней, с жизнью, я уже свое прожил. Князя жалко. Молодой, красивый. Иезус Мария!»

На этот раз удар пришелся прямо по темени. «Доконал все-таки, подлец! – успел подумать он, падая на карачки. – Только бы встать! Но это проклятое железо так и тянет вниз…».

Гунар с усилием приподнял голову, чтобы осмотреться, и неожиданно для самого себя испустил такой исступленный крик радости, что собиравшийся прикончить его крестоносец удивленно опустил меч. Прямо на них с горы мчался небольшой, но внушительный отряд литовской конницы, который нельзя было спутать не с чем иным на свете. Потому что впереди него скакал человек, на голове которого был синий литовский берет, а на плечах развевался на ветру черный с серебром плащ. На конце поднятого меча его, как символ неизбежности, сверкал луч предзакатного солнца.

– У него синий берет! – проворчал рыцарь, занесший меч над головой Гунара, вставляя его в ножны.

А сам Гунар, откуда только силы взялись! уже приплясывал на месте от возбуждения и восторженно орал: «Князь Корибут!», хотя прекрасно знал, что подлинный князь Корибут стоит сейчас рядом с ним и благодарит небо за то, что у Нариманта хватило ума проделать такой трюк.

– Корибут? – переспросил старший, разворачивая коня. – Тогда наше дело плохо.! Маршал, проворней поворачивайтесь и уходим в лес. Иначе от нас не останется и мокрого места. Корибут и так дружелюбием не отличается, а в данном случае мы еще напали на его людей…

– Но, позвольте, фон Кекериц, нас больше! – возразил тот, кого назвали маршалом. – И потом, мы все еще на земле Ордена! Он не посмеет!

Первый рыцарь захохотал.

– Он позволяет себе куда больше, мой маршал! И если вы не хотите попасть в когти этого дьявола, уносите ноги. Торвиц, это касается и вас! Своих людей можете оставить, чтобы прикончить этих ублюдков, но сами убирайтесь восвояси. И поторопитесь! Это только кажется, что у нас еще есть время. Я встречался с этим дьяволом и прекрасно знаю все его повадки!

Фон Кекериц не договорил. Он развернул коня, пришпорил его, и, показывая пример всем остальным, во весь опор поскакал в противоположную сторону. Маршал подумал и ринулся за ним. Торвицу не оставалось ничего другого. Вопреки приказу не отступать, рядовые рыцари развернули коней и вмиг рассыпались по равнине во все стороны, как татары.

В ту же секунду серебристые латы европейских рыцарей и кожаные жупаны литовцев заплескались вокруг четырех оставшихся в живых воинов. Ряды смешались.

– Князь! Князь! – неслось со всех сторон.

Острожский растроганно пожимал железные перчатки протянутых к нему рук европейских рыцарей, поверх лат которых были накинуты литовские плащи, и с удивлением видел князя Нариманта в полном воинском облачении, а не в черном с серебром плаще своего двойника. Заметив того в толпе, он дождался, пока он окажется ближе к нему и от избытка чувств схватил его в охапку, прижал к груди, чуть не свалив с коня. Синий берет не выдержал такого обращения, немедленно упал с головы рыцаря, и светло-золотистые волосы Эвелины заструились под его пальцами.

Кругом хохотали, плакали от избытка чувств и смеялись над ее удачной выдумкой итальянцы и литвины, и Эвелина, улыбаясь сквозь слезы, смотрела в серьезное лицо князя.

– Никогда больше не пугайте меня так, Острожский! – сердито сказала она, смахивая слезы.

«Эвелина Валленрод? – с мгновенным удивлением подумал барон Ротенбург, проваливаясь в небытие.

Последним, что он услышал, был лаконичный ответ Острожского:

– Не буду! Обещаю вам, моя княгиня.

Глава 9
В лесах Жемайтии

Жемайтия,

Пограничные земли между Литвой и Орденом,

осень 1409 г

Когда всеобщие восторги несколько улеглись, а раненые были перевязаны, оказалось, что барон фон Ротенбург и переживающий часы жесточайшего кризиса Бартоломео Контарини не выдержат немедленного и длительного прехода к Вильне, который намечал князь. Узнав об этом, Острожский не колебался. Отведя своих людей на несколько верст дальше, на территорию мятежной Жемайтии, он распорядился отложить отъезд на несколько дней, которых, по уверению Эвелины, должно быть достоточно для того, чтобы дать всем раненым возможность окрепнуть и ехать верхом.

Литвины уже без опаски разбили лагерь на берегу небольшой речушки, запалили костры и тут же начали жарить пойманную в реке рыбу и сбитую меткими стрелами в лесу дичь. Пользуясь неизбежной в таких случаях неразберихой, царившей в литовском стане на первых порах, Эвелина сумела незаметно ускользнуть от всеобщей суеты. Выбравшись на обрывистый берег реки, она уселась прямо в густую траву, скрывавшую ее с головой и, оборвав травинку, небрежно вертела между пальцами хрупкий, терпко пахнувший стебелек, раздумывая о своем положении.

Она успела хорошо рассмотреть вывезенного князем из замка человека. Это был Карл Ротенбург, один из рыцарей Ордена, приятель Острожского по Мальборгу. Она слышала, что он был осужден капитулом за государственную измену и приговорен к смертной казни. Что таилось за расплывчатой фразой государственной измены, она не знала, да и не хотела знать, но появление Карла Ротенбурга в Литве могло расстроить все планы Острожского касательно женитьбы на дочери воеводы Ставского, знавшего ее под именем фройлян Эвелины Валленрод. Впрочем, зная о дружбе, связывающей молодых людей, можно было предположить, что Карл Ротенбург сделает вид, что познакомился с Эвелиной, когда она была представлена ему уже под именем княгини Острожской. Но дело было даже не в этом. Карл Ротенбург был для нее человеком из ее прошлого, которое она не хотела вспоминать, и поэтому ей казался неприятным даже сам его вид, его взгляд, его голос.

Эвелина нервно скомкала и выбросила травинку. Что общего могло быть у князя с бароном Ротенбургом? И что, черт возьми, теперь делать ей? Закрыть глаза, закрыть уши и довериться во всем князю? Сердце снова сжималось от страха и тоски. В высоком темном летнем небе стыли холодные, мерцающие ярким отраженным светом звезды. Луна еще не вышла, было темно.

Так ничего и не придумав, Эвелина встала и побрела по берегу речушки, старательно глядя себе под ноги, чтобы в темноте ненароком не слететь в воду с обрыва. Неожиданная идея, пришедшая ей в голову, заставила ее замереть от удовольствия. Как она не догадалась раньше! Искупаться в чистой прохладной воде, что могло быть лучше! Надо только найти подходящее укромное место, не слишком близкое, но и не слишком удаленное от лагеря. Несколько раз она оглядывалась назад, пытаясь определить, достаточно ли далеко она отошла от костров. Когда сквозь тугие ветки деревьев не стало видно ничего, кроме густой тьмы, она быстро разделась, уложила холмиком свою одежду на берегу и, испустив вздох наслаждения, бросилась в прохладную темную воду, в которой отражалась серебристая дорожка взошедшей луны.

Холодная вода смыла усталость с тела, прояснила голову. Эвелина плескалась и плавала уже в течение часа, со временем совершенно забыв об осторожности, ибо место казалось удивительно пустынным, когда с темного берега послышался негромкий голос, который она не могла спутать ни с каким другим:

– Вы замерзнете, Эвелина.

От неожиданности она оттолкнулась от дна и встала в полный рост, поскольку сама уже собиралась выходить на берег, а река в этом месте оказалась мелкой.

Вода струями стекала с намокших волос, с ее тела, казавшегося при свете луны изящной статуэткой, вылепленной из белого мрамора. Она со смутным удовольствием увидела, как сначала расширились, а затем сузились при взгляде на нее темные глаза Острожского, и в следующий момент с тихим восклицанием нырнула в воду.

– Как вы меня нашли? – спросила она немного погодя, высунув из воды только голову.

– Дозорный рассказал, что в реке плещется русалка невиданной красоты, – с легкой насмешкой ответил князь. – Поет песни, и даже пыталась заманить его в омут, чтобы там до смерти защекотать, но он закрыл рукам уши и глаза и, бросив пост, убежал. Так как русалки в литовских лесах уже давно перевелись, я подумал, что это должно быть вы, моя дорогая.

– Я вовсе не пела песен! – с досадой сказала Эвелина. – И уж тем более не пыталась заманить этого дурня в омут! Я его и не видела. Да и омутов в этой реке нет!

– Успокойтесь, Эвелина. Я вам верю, – сдерживая смех, уверил ее князь. – А теперь вылезайте на берег, вы, должно быть, совсем замерзли.

– Не хочу, – честно созналась Эвелина, плескаясь в реке как настоящая русалка. Длинные светлые волосы ее намокли и облепили лицо и плечи.– Здесь так прохладно и хорошо. Не хотите присоединиться, князь? Обещаю, что не защекочу вас до смерти! А омутов, как я уже сказала, здесь нет.

Князь задумчиво смотрел на нее.

– Ну, песен, допустим, вы действительно не поете, – помолчав, сказал он. – Но в омут бедных странников точно заманиваете.

Эвелина вдруг почувствовала себя невыразимо молодой и свободной, словно годы рабства, проведенные в Мальборге, вдруг выпали из ее памяти навсегда. Романтическая атмосфера ночи, предвкушение приключения и то, что князь снова превратился в прежнего влюбленного в нее молодого рыцаря из замка, возбудили кровь и заставили ее дрожать от предчувствия чуда, которое должно было случиться с ней. В следующую минуту ее тихий смех разлился по поверхности реки, мерцающий серебром в лунном свете.

– Полно вам кокетничать, князь! – сказала она. – Вы вовсе не бедный странник, вы – великолепный князь Острожский, и я заманиваю вас в омут не как первого встречного, а как очень хорошего знакомого, – голос ее дрогнул, когда она с удивившей даже саму себя дерзостью, добавила. – Как мужчину, принадлежащего мне по всем человеческим и божьим законам.

– Даже так?

Эвелина вынырнула на поверхность воды и увидела, что князь уже успешно справился с застежками своего европейского камзола, все еще остававшегося на нем после путешествия в Ольштын. Обрывая кружева, он снимал нижнюю рубашку.

– Это что же, обещание? – полувопросительно произнес он, поднимая голову и увидев, что Эвелина смотрит на него.

– Обещание чего? – поддразнила его она.

– Не знаю уж чего! – проворчал Острожский, сражаясь с застежками модных при французском дворе штанов с буфами. – Вам лучше знать, что вы имели в виду, упоминая наше близкое знакомство.

– Вы умеете плавать, князь? – спросила Эвелина, меняя тему, ибо взгляд на обнаженные плечи Острожского, его сильную грудь, прикрытую, словно стальными пластинами лат, перекатывающимися тугими узлами мускулов, его узкие, словно отполированные бедра и длинные стройные ноги, внезапно вызвал прилив крови к ее щекам.

– К счастью, да. Так что утопить вам меня не удастся!

Острожский, наконец, избавился от последних мешавших ему предметов придворного туалета европейского рыцаря. Так же, как и она, полностью раздетый, он стоял на берегу реки, и Эвелина видела его высокую стройную фигуру с широкими плечами и узкими бедрами так отчетливо, что могла разглядеть малейшее движение мускулов под его гладкой белой кожей.

– Я и не хочу вас топить, – сказала она, отводя от него взор, поскольку, в свою очередь, встретила прямой насмешливый взгляд князя.

– Благодарю вас!

Он вошел в воду, нырнул, почти не взметнув брызг, так же бесшумно вынырнул рядом с вскрикнувшей от неожиданности Эвелиной и только тогда, фыркая и разбрызгивая во все стороны брызги воды, заметил:

– У меня почему-то создалось впечатление, что вам хочется продолжить наше близкое знакомство. Уверен, что вам снова что-то от меня нужно.

Рассмеявшись, Эвелина плеснула ему в лицо водой.

– Вы неисправимый циник, князь! Что у вас есть, кроме вашего великолепного тела и длинного языка?

– Вы несправедливы ко мне, панна Ставская! – отворачивая в сторону лицо от брызг, сказал Острожский. – У меня есть еще несколько громких титулов и огромное состояние.

– Идите сюда!

Он протянул руку, схватил Эвелину за плечо и притянул к себе. В следующую секунду, погрузив обоих в воду почти с головой, он припал к ее губам в поцелуе.

«Боже мой! – смятенно подумала Эвелина, закрывая глаза и сдерживая дыхание. – Это безумие! Я должна остановиться, немедленно. Подумать только, я сама спровоцировала его!»

Разомкнув губы, они оба вынырнули на поверхность.

– Отпустите меня, князь, – задыхаясь не от попавшей в рот воды, а от его поцелуя, сдавленным голосом попросила Эвелина. – Вы меня утопите!

– Вас? Прекрасную русалку? – голос князя, низкий и прерывистый, заставил сердце Эвелины сжаться и провалиться куда-то в желудок.

– Я хочу на берег, – быстро сказала Эвелина, нервно облизывая губы.

– На берег? Я думал, игра только началась, – поддразнил ее Острожский.

Эвелина откинула с лица прядь намокших волос и, вырвавшись из рук князя, отплыла от него на расстояние вытянутой руки.

– Вы не поняли, князь, – обернувшись, сказала она. – Я хочу вас на берегу…

В ту же минуту она увидела, как изменилось лицо Острожского.

– Ушам своим не верю! – медленно, растягивая слова, протянул он после долгой паузы, в течение которой он пытался рассмотреть выражение, появившееся на мокром лице Эвелины с прилипшими к нему волосами. – Воздух родины творит с вами чудеса. Я даже мечтать о таком не смел с той поры, как вам вздумалось умереть! Надеюсь, я не ослышался, а вы не оговорились?

– Не смейте перечить мне, князь! – Эвелина брызнула водой ему в лицо. – Я спасла вам жизнь. По законам Литвы вы теперь принадлежите мне! И душой, и телом.

– Я принадлежу вам уже давно, с того момента, как наши предусмотрительные родители заключили эту помолвку, – вздохнул Острожский.

Глаза Эвелины, казавшиеся глубокими и темными при свете луны, превратились в омуты.

– Тогда делайте, что вам говорят!

Острожский почувствовал, как горячая волна желания обладать этой женщиной захлестнула его с головой. Увидев выражение, промелькнувшее на его лице, Эвелина развернулась и поплыла к берегу. Даже не оборачиваясь, она слышала, как вслед за ней, вспенивая воду короткими резкими гребками, плыл князь.

Когда ее ноги коснулись дна, она встала на них и побежала к берегу. Князь настиг ее уже на мелководье. Молча, без слов, схватил ее за плечи, развернул к себе, Эвелина тут же прильнула к нему всем телом, закинув обе руки ему за шею. Ощутив на своих губах его губы, почувствовала, как задрожали и вмиг ослабли ноги. Она еще крепче обхватила его за шею, с изумлением заметив, что у нее закружилась голова, словно от излишка выпитого за столом магистра монастырского вина. Тяжесть прилила к ее бедрам, она неосознанно изогнулась и крепче прижалась к обнаженным, крепким и гладким, словно отполированным, чреслам Острожского. Все произошло мгновенно, она даже не успела уловить тот момент, когда он быстро и сильно вошел в ее тело, и оно с готовностью приняло его. В ту же секунду пелена наслаждения заволокла ее прежде испуганные глаза, и Острожский почувствовал, что теряет голову.

Он поднял ее на руки и отнес на берег, выбирая место с густой мягкой травой. Испытав мгновенное разочарование, когда он вышел из нее, Эвелина смутно ощутила, как он укладывает ее на траву, а затем давний кошмарный сон снова настиг ее – он опять соединился с ней, и она почувствовала знакомую смесь ужаса, отвращения и греховного восторга, заставившего ее со стоном потянуться ему навстречу.

Гунар с хмурым удивлением наблюдал за происходящим из кустов, где находился его пост, брошенный недавно молодым парнем, лепетавшим что-то про русалок в реке. «Даже ежу понятно, – думал он, стараясь не смотреть на сплетенные в объятьях тела, – что эти двое были знакомы до встречи в лесу. Но князь на баб и смотреть не хотел. На всех, кроме одной. Девушка из замка, Эвелина Валленрод! Именно та, которой сильно интересовался и воевода Ставский. Если это была, как он подозревал, его дочь, то концы головоломки в моих руках. Все сходится, кроме одного – зачем эта сумасшедшая девчонка сбежала с комтуром Валленродом?»

Он раздумчиво покрутил головой. «А если на секунду предположить, что то, что говорил Ганек в Ставицах боярину Адаму, правда, и Эвелина действительно была похищена старым комтуром?» Гунар даже думать об этом не хотел, не веря ни одному его слову, хотя парень клялся и божился, что нашел в Гневно человека, прямо указавшего ему на то, что дочь воеводы Ставского была похищена комтуром, который затем долгое время продержал ее в подземелье. Связывая вчера вечером руки Эвелины перед тем, как привести ее в землянку, Гунар невольно заметил беловатые бугристые шрамы на ее запястях. Сейчас он вспомнил, что Ганек тогда сказал ему еще одну вещь, которая внезапно всплыла в его памяти – похищенная девушка в Гневском замке несколько раз пыталась покончить с собой!

Гунар сидел в кустах и чувствовал себя полным идиотом. Кляня себя на все корки за тупость и недоверие, он удивлялся, как он мог так ошибиться, ведь он сам с малолетства вырастил ее на своих руках. Его Эвелина не могла написать эту дурацкую, глупую записку. Зачем ей было ее писать, если она вовсе не добровольно сбежала, а ее внезапно похитили люди комтура?! Прежде чем она была в Гневно, записка уже лежала на ее постели в имении тетки. Значит, записка была написана заранее. Но кем? Это не мог быть комтур. Записка была на польском, к тому же написана женской рукой, почерком, неотличимым от почерка Эвелины.

Гунар стер со лба выступивший от напряжения пот. Если он не ошибается, он точно знает, кто мог быть автором этой записки!

«Это безумие!» – с отчаяньем подумала Эвелина, когда к ней вернулась способность соображать.

Князь потянулся и сел, обхватив руками колени. Она молча смотрела в его спину, сильную и мускулистую, с беловатыми следами шрамов, оставшихся от былых сражений.